Глава 14 УПРАЖНЕНИЕ В РАЗМЫШЛЕНИИ

— Теперь, как мне кажется, нам следует подумать, — заявила Таппенс.

После радостной встречи в больнице ее наконец с почетом выписали. Верные супруги сидели теперь в гостиной лучшего номера «Ягненка и флага» в Маркет-Бейзинге и обменивались теми сведениями, которые были у каждого из них.

— Насчет подумать это ты брось, — возразил Томми. — Ты знаешь, что сказал доктор, прежде чем тебя отпустить. Никаких волнений, никакого умственного напряжения, минимум физической нагрузки. Словом, нужно беречься.

— А что же я, интересно, делаю? — спросила Таппенс. — Сижу, задрав ноги, обложенная подушками. Я не решаю арифметические задачки, не изучаю экономику, не проверяю домашние расходы. Думать — это значит сидеть себе спокойно, предоставляя мыслям течь, как им заблагорассудится, и ждать, не наткнутся ли они на что-нибудь интересное. Ведь тебя наверняка больше устроит, чтобы я сидела, задрав ноги, обложенная подушками, и думала, чем если бы снова начать действовать.

— Разумеется, я не хочу, чтобы ты снова начала действовать. Это исключено, ясно? Ты не двинешься с места, Таппенс. А я по возможности все время буду рядом, чтобы за тобой следить, не спуская глаз. Я тебе больше не доверяю.

— Прекрасно, — сказала Таппенс. — Лекция окончена. Теперь давай думать. Вместе. Не обращай внимания на то, что сказал тебе доктор. Если бы ты знал о докторах столько, сколько знаю я…

— К черту докторов, делай то, что говорю тебе я.

— Отлично. Уверяю тебя, я и не думаю об активной деятельности. Просто нам надо сравнить то, что известно каждому из нас. Мы имеем массу всяких вещей, но они в полном беспорядке, словно куча барахла на сельской распродаже.

— Что ты имеешь в виду под «массой вещей»?

— Факты. Разные факты. Слишком много фактов. И не только факты — слухи, предположения, легенды, сплетни. Все это напоминает корзину с опилками, в которой зарыты самые разнообразные, хорошо упакованные предметы.

— Насчет опилок это верно, — согласился Томми.

— Я не очень поняла, обиделся ты или просто скромничаешь, — сказала Таппенс. — Но ведь ты, по крайней мере, признаешь, что у нас слишком много всего. Есть верное и неверное, важное и неважное, и все это смешано в одну кучу. Мы просто не знаем, с чего начинать.

— Я-то знаю, — возразил Томми.

— Ну хорошо, с чего же ты начнешь?

— Я начну с того, что тебя кто-то ударил по голове, — ответил Томми.

Таппенс немного подумала:

— Я не считаю, что это удачная точка отправления. Это случилось в самом конце, а не вначале.

— Но для меня это самое начало. Я не позволю, чтобы кто-нибудь бил мою жену по голове. И кроме того, это реальный отправной момент. Это не фантазия. Это реальный факт, то, что действительно случилось.

— Тут я не могу с тобой не согласиться. Это действительно случилось, случилось со мной, и я все время об этом думаю, с того самого момента, как ко мне вернулась способность соображать.

— Есть у тебя какие-нибудь предположения по поводу того, кто это мог быть?

— К сожалению, нет. Я нагнулась над могильным камнем и — трах!

— Кто бы это мог быть?

— Думаю, кто-то из Сэттон-Чанселора. И в то же время это кажется маловероятным. Я там почти ни с кем не разговаривала.

— Викарий?

— Нет, это невозможно, — покачала головой Таппенс. — Во-первых, он такой милый старичок. Во-вторых, у него не хватило бы сил. И, в-третьих, у него затрудненное астматическое дыхание, он бы не мог подкрасться ко мне незаметно, я бы услышала.

— Значит, если мы исключаем викария…

— Ты его действительно исключаешь?

— Решительно, — ответил Томми. — Чтоб ты знала, я был у него и разговаривал с ним. Он служит здесь уже много лет, и все его знают. Я допускаю, что сам дьявол во плоти мог бы притвориться достопочтенным викарием, однако ненадолго, на какую-нибудь неделю, не больше, а не на десять-двенадцать лет.

— Тогда следующим подозреваемым будет мисс Блай. Нелли Блай. Хотя только Богу известно, почему она это сделала. Не могла же она заподозрить меня в том, что я собираюсь украсть этот камень.

— А как ты полагаешь, могла бы она это сделать?

— Право, не знаю. Конечно, она женщина способная — все знает, все умеет. Если бы она взялась за мной следить, наблюдать за тем, что я делаю, а потом решила бы стукнуть меня по голове, у нее все прекрасно получилось бы. Так же как викарий, она была там, в Сэттон-Чанселоре то выходила из дому по делам, то входила и вполне могла заметить, как я пошла на кладбище, тихонько последовать за мной просто из любопытства и увидеть, как я осматриваю могилу; если в моих действиях ей по какой-нибудь причине что-то не понравилось, она вполне могла схватить вазу для цветов или еще какой-нибудь тяжелый предмет и шарахнуть меня по голове. Только не спрашивай меня почему. Я не могу себе представить никакой причины.

— Кто следующий, Таппенс? Миссис Кокерел? Так, кажется, ее зовут?

— Миссис Копли, — поправила мужа Таппенс. — Нет, это не может быть миссис Копли.

— Почему ты так уверена? Она живет в Сэттон-Чанселоре, она могла видеть, как ты вышла из дома, могла за тобой пойти.

— Да, конечно, но она слишком много говорит.

— Не понимаю, при чем тут ее болтливость.

— Если бы тебе пришлось слушать ее целый вечер, как мне, ты бы понял, что женщина, которая способна говорить, не закрывая рта, не может быть в то же время человеком действия! Она была бы просто не в состоянии идти за мной молча, не разговаривая со мной громким голосом.

— Ну ладно, — приняв довод жены, сказал Томми. — Тебе лучше судить, Таппенс. Отбрасываем миссис Копли. Кто следующий?

— Эймос Перри. Человек, который живет в «Доме на канале». (Я буду называть его именно так, хотя у него масса других названий. Однако так он именовался с самого начала.) Муж доброй ведьмы. В нем есть что-то странное. Этот крупный, физически крепкий мужчина слаб умом, и у него достаточно силы, чтобы нанести удар по голове; у меня такое впечатление, что при известных обстоятельствах он сделает это охотно. Только я не могу понять, с какой стати он может захотеть напасть на меня. Мне он кажется более вероятной возможностью, чем мисс Блай, ведь она типичная хлопотунья, из тех, что верховодят в своем приходе и суют нос во все соседские дела. Вряд ли она способна причинить физический вред человеку, разве что под влиянием сильных эмоций. Ты знаешь, — продолжала она, слегка вздрогнув, — когда я познакомилась с Эймосом Перри, мне почему-то стало страшно. Он показывал мне сад. Я вдруг почувствовала, что не хотела бы вызвать его гнев или встретить его ночью в глухом месте. Мне показалось, что Эймос Перри вполне способен наброситься на человека, однако это случается с ним нечасто.

— Ну что же, будем считать, что Эймос Перри — номер один.

— А еще его жена, — задумчиво проговорила Таппенс. — Добрая ведьма. Она симпатичная и понравилась мне. Я не хочу, чтобы она оказалась той, кого мы ищем, я не думаю, что это она, но мне кажется, что она в чем-то замешана… В чем-то, что связано с этим домом. И это тоже важно, понимаешь? Мы ведь толком не знаем, что здесь самое главное, и я бы не удивилась, если бы оказалось, что все сосредоточено вокруг дома, что дом — это центральное звено. Картина… Ведь она имеет какое-то значение, верно, Томми? Мне кажется, что, несомненно, имеет.

— Да, — согласился Томми. — Она наверняка играет какую-то роль.

— Я приехала сюда, пытаясь найти миссис Ланкастер, однако здесь никто ничего о ней не знает. Я стала думать: а не потому ли миссис Ланкастер находится в опасности (я до сих пор считаю, что это так), что ей принадлежала эта картина? Сомневаюсь, что она жила когда-нибудь в Сэттон-Чанселоре, но она либо купила здесь эту картину, либо ее ей подарили. Эта картина что-то означает, иметь ее при себе опасно.

— Миссис Какао — миссис Моди — сказала тетушке Аде, что она увидела в «Солнечных горах» человека, причастного к преступной деятельности. Мне кажется, что эта преступная деятельность связана с картиной, с «Домом на канале» и с ребенком, который был там убит.

— Тетушке Аде очень нравилась эта картина, и миссис Ланкастер подарила ее ей. Возможно, она о ней рассказывала, говорила о том, как она к ней попала, кто ей ее дал и где находится этот дом.

— От миссис Моди избавились, потому что она узнала человека, который был связан с преступной деятельностью.

— Давай вспомним твой разговор с доктором Мерреем, — сказала Таппенс. — После того как он сообщил тебе о миссис Какао, он стал рассказывать о разных типах убийц, основываясь на примерах из жизни. О женщине, которая держала дом для престарелых, — я смутно вспоминаю, что читала об этом, хотя фамилии женщины припомнить не могу. Идея заключалась в том, что пациенты переводили на эту женщину все свои деньги, с тем чтобы счастливо жить в ее доме до самой смерти, не имея никаких забот. Они действительно были очень счастливы, вот только помирали не позже чем через год, мирно скончавшись во сне. Ее судили и признали виновной в убийстве, однако она не испытывала ни малейших угрызений совести, уверяла, что делала это исключительно по доброте душевной, из сострадания к бедненьким старушкам.

— Да, совершенно верно, — кивнул Томми. — Я тоже не помню имени этой женщины.

— Но это и неважно. И еще, — продолжала Таппенс, — он рассказывал о другом деле: о женщине, которая была или прислугой, или кухаркой, или домоправительницей, или экономкой. Она нанималась в разные семьи. Иногда там все было благополучно, но иногда вдруг случалось массовое отравление. Считалось, что это отравление пищей, со всеми соответствующими симптомами. Кто-то поправлялся.

— Она делала сандвичи для пикников, — подхватил Томми, — заворачивала их и укладывала в корзину. Такая милая и преданная женщина, и, когда случалось отравление, у нее находили те же симптомы, что и у других. Возможно, она их несколько преувеличивала. А потом она нанималась на другое место, в другой части Англии. Все это продолжалось несколько лет.

— Совершенно верно. И никто не мог понять, почему она это делала. Было ли это своеобразной манией или просто как-то вошло в привычку? Может быть, она таким образом развлекалась? Никто так никогда и не узнал. Она, по-видимому, не испытывала никакой неприязни к людям, причиной смерти которых была. Может быть, у нее с головой было не в порядке?

— Да, я думаю, это было именно так, — ответил Томми, — хотя вполне вероятно, что какой-нибудь заядлый психоаналитик если бы как следует поработал, то выяснил бы, что все дело в канарейке, которая жила в одном семействе в давно прошедшие времена, когда та женщина была ребенком, и которая напугала ее или сильно расстроила. Но как бы то ни было, результат был налицо. Третий случай самый странный из всех, — продолжал Томми. — Это была француженка. Женщина, которая безумно страдала, потеряв мужа и ребенка. Она была безутешна и в то же время милосердна, как ангел во плоти.

— Верно, — сказала Таппенс. — Я помню. Ее называли ангелом какой-то деревни. Не помню, как она называлась. Она ходила по соседям, когда они заболевали, и ухаживала за ними. В особенности она любила ходить в дома, где были больные дети. Она самоотверженно ухаживала за ними, но рано или поздно, после некоторого улучшения, им становилось хуже, и они умирали. Она плакала целыми днями, плакала на похоронах, и все говорили, что не знают никого, кто так много сделал для их ненаглядного ребенка.

— Зачем ты снова все это повторяешь, Таппенс?

— Потому что я считаю, что доктор Меррей не зря тебе об этом рассказал. У него были свои причины.

— Ты считаешь, что он связывал…

— Я считаю, что он вспомнил все эти три широко известных случая, чтобы примерить их, словно перчатку, — не придется ли один из них впору кому-нибудь из обитателей «Солнечных гор». Мне кажется, могли бы подойти все три. Мисс Паккард, например, годится для первого случая. Образцовая владелица дома для престарелых.

— У тебя явно зуб на эту женщину. А мне так она всегда нравилась.

— Ничего удивительного. Убийцы часто пользуются расположением людей, — резонно заметила Таппенс. — Так же как мошенники, которые выманивают у людей деньги обманным путем. У них всегда такой добропорядочный вид, что никто не сомневается в их честности. По-моему, все убийцы должны казаться симпатичными и добросердечными. Что до мисс Паккард, то она умелая женщина, и в ее распоряжении есть все средства, для того чтобы тихо и мирно отправить на тот свет человека, не вызывая в то же время подозрений. Ее могла заподозрить только такая особа, как миссис Какао. Она и сама слегка с приветом, и поэтому ей легче понять человека, у которого тоже не все дома. Кроме того, они, возможно, где-нибудь встречались раньше.

— Я не думаю, что мисс Паккард особенно разбогатела бы после смерти своих пациенток.

— Это никому не известно, — возразила Таппенс. — Как раз было бы очень разумно не иметь от них никакой выгоды. Надо было уморить одну или двух, очень богатых, которые уже оставили ей свои деньги, но всегда нужно было иметь про запас две-три совершенно естественные смерти, не принесшие никакой выгоды. Поэтому я думаю, что доктор Меррей, возможно, подозревал мисс Паккард, говоря себе в то же время: «Глупости, мне это просто мерещится». И все-таки эта мысль его не оставляла. Второй случай, который он рассказал, подошел бы прислуге, кухарке или даже сиделке. Немолодой женщине, которая находится в услужении и на которую можно положиться. Вот только мозги у нее повернуты не в ту сторону. Может, она на кого-то сердилась или обижалась или ей не нравилась та или иная пациентка. Трудно строить предположения, поскольку мы никого из них не знаем.

— А третий случай?

— Третий случай представляет известные трудности, — проговорила Таппенс. — Здесь мы имеем дело с человеком, одержимым некоей идеей.

— А может, доктор Меррей просто прибавил этот случай для ровного счета, — сказал Томми и добавил: — Я почему-то вспомнил эту ирландку, сиделку в «Горах».

— Славная такая девушка, мы ей подарили меховую накидку. Ты говоришь о ней?

— Да. Тетушка Ада ее любила. Она так всем сочувствовала, жалела, когда кто-то умирал. Помнишь, ты говорила, что она нервничала, когда мы с ней разговаривали? И она собиралась оттуда уходить, только не сказала нам почему.

— Мне кажется, она была довольно нервная особа. От сиделок не ожидается, чтобы они сочувствовали пациентам. Это оказывает на последних скверное воздействие. От сиделок требуется, чтобы они были сдержанными, хорошо делали свое дело и внушали доверие.

— В тебе заговорила сестра Бересфорд, — усмехнулся Томми.

— Однако вернемся к картине, — сказала Таппенс. — Мы должны сконцентрировать на ней все свое внимание. Мне представляется очень важным то, что ты мне рассказал о миссис Боскоуэн и о твоем визите к ней. Она показалась мне интересной.

— Она действительно интересна, — подтвердил Томми. — Самая интересная особа из всех, с кем мы имели дело в этой истории. Она принадлежит к людям, которые что-то знают, причем знают просто так, не задумываясь над этим. Мне показалось, что ей известно об этом месте то, чего не знаю я — да и ты тоже. Но что-то известно, это определенно.

— Очень странно то, что она сказала о лодке, — заметила Таппенс. — Что первоначально на картине лодки не было. Как ты думаешь, откуда там взялась лодка?

— Ах, понятия не имею.

— А было на лодке название? Я не помню. Впрочем, я не всматривалась.

— На ней написано «Уотерлили»[162].

— Очень подходящее название для лодки. Что оно мне напоминает?..

— Откуда мне знать.

— И она определенно утверждает, что ее муж эту лодку не рисовал? Он ведь мог пририсовать ее потом.

— Она определенно сказала, что нет.

— Конечно, — размышляла Таппенс вслух, — есть еще одна возможность, которую мы не обсудили. Это насчет того, что меня ударили по голове. Я хочу сказать, что это мог быть посторонний человек, кто-то, кто следил за мной от Маркет— Бейзинга, чтобы выяснить, чем я занимаюсь. Я ведь задавала там кучу всяких вопросов. Была в разных агентствах. У «Блоджет и Берджес» и у всех остальных. Они ничего не хотели мне говорить об этом доме. Были весьма уклончивы. Настолько, что это выглядело противоестественным. Так же было, когда мы пытались узнать про миссис Ланкастер. Адвокаты и банки, владельцы, с которыми нельзя связаться, потому что они живут за границей. В точности та же самая модель. Они посылают кого-то вслед за моей машиной, желая выяснить, чем я занимаюсь, и, улучив момент, бьют меня по голове. И это приводит нас, — подытожила Таппенс, — к могиле на кладбище. Почему кому-то не понравилось, что я рассматриваю старые могильные плиты? Они ведь все равно были все опрокинуты — банды подростков, которым надоело громить телефонные будки, отправились на кладбище, чтобы повеселиться там, круша могилы, не видные за церковью.

— Ты говорила, что там были какие-то слова, написанные краской или высеченные?

— Да, высеченные резцом, как мне кажется. Человек, который это делал, бросил работу неоконченной — у него ничего не получалось. А вот имя «Лили Уотерс» и возраст «семь лет» были высечены как следует, и еще отрывки слов, похожие на «Всякий, кто… обидит единого из малых сих…», и, наконец, «бремя…».

— Это что-то знакомое.

— Ничего удивительного. Это из Библии. Вот только человек, который это писал, не был вполне уверен, правильно ли он помнит.

— Очень, очень странно.

— И почему это могло кому-то не понравиться? Я же только хотела помочь викарию… и тому бедняге, который разыскивал своего ребенка. Ну вот, мы и возвратились к теме пропавшего ребенка. Миссис Ланкастер говорила об убитом ребенке, которого замуровали позади камина, а миссис Копли болтала о замурованных монахинях, убитых детях, о матери, которая убила ребенка, о любовнике, о незаконном младенце и самоубийстве — сплошные сплетни, слухи и легенды, перемешанные самым фантастическим образом, словно наспех приготовленный пудинг. И все равно, Томми, тут есть один действительный факт — не просто слух или легенда.

— Ты имеешь в виду…

— Я имею в виду детскую куклу, вывалившуюся из каминной трубы «Дома на канале», — старую тряпичную куклу. Она пролежала там достаточно долго — вся была покрыта сажей и разным мусором.

— Жаль, что у нас ее нет, — сказал Томми.

— Нет, есть! — торжествующе воскликнула Таппенс. — Она у меня.

— Ты ее оттуда взяла?

— Да. Понимаешь, я страшно удивилась и решила, что заберу ее с собой и как следует рассмотрю. Она все равно никому не была нужна. Перри, наверное, тут же выбросили бы ее в мусорный ящик. Вот я и взяла ее. Она у меня здесь.

Таппенс встала, подошла к своему чемодану и, порывшись в нем, достала сверток, завернутый в газету.

— Вот она, Томми. Посмотри.

Томми с любопытством развернул газету и осторожно вытащил старую детскую куклу. Ее тряпичные руки и ноги беспомощно болтались, остатки одежды повисли лохмотьями. Туловище, сшитое из тонкой замши и когда-то туго набитое опилками, обмякло, потому что опилки частично высыпались. Когда Томми взял куклу в руки — он сделал это очень осторожно, — туловище ее внезапно расползлось по шву, и из него посыпались опилки и мелкие камешки, которые раскатились по полу. Томми наклонился и аккуратно их подобрал.

— Боже правый! — воскликнул он. — Боже правый!

— Как странно, — удивилась Таппенс. — Кукла, набитая камнями. Может, это насыпалось из камина? Обломки штукатурки и кирпичей?

— Нет, — покачал головой Томми. — Они были внутри.

Он собрал все камешки с пола, а потом засунул палец внутрь тельца куклы и извлек оттуда еще несколько штук. Он поднес их к окну и стал перебирать, внимательно рассматривая. Таппенс наблюдала за ним, ничего не понимая.

— Какая странная идея — набивать куклу камнями, — заметила она.

— Это не совсем обычные камни, — возразил Томми. — И кто-то имел все основания так сделать.

— Что ты хочешь сказать?

— Посмотри на них повнимательнее. Потрогай их.

Она с удивлением взяла несколько штучек.

— Самые обыкновенные камешки, — сказала она. — Одни побольше, другие поменьше. Что тебя так взволновало?

— Я начинаю кое-что понимать, Таппенс. Это не камешки, детка моя, это бриллианты.

Глава 15 ВЕЧЕР У ВИКАРИЯ

I

— Бриллианты? — ахнула Таппенс. Переводя взгляд с мужа на бриллианты и обратно, она недоверчиво спросила: — Эти маленькие пыльные штучки — бриллианты?

Томми кивнул:

— Понимаешь, Таппенс, все это начинает приобретать какой-то смысл. Связывается в единое целое. «Дом на канале». Картина. Увидишь, что будет, когда Айвор Смит услышит об этой кукле. Тебя наверняка ждет букет цветов.

— За что же это?

— За помощь при поимке крупной банды.

— Ах, поди ты вместе со своим Айвором Смитом! Ты, наверное, с ним и провел всю последнюю неделю, бросив меня на произвол судьбы в этой паршивой больнице, когда я так нуждалась в моральной поддержке и мне так не хватало содержательного собеседника.

— Я приходил к тебе в приемные часы почти каждый вечер.

— И ничего мне не рассказывал.

— Этот дракон, твоя палатная сестра предупредила меня, что тебе нельзя волноваться. Но послезавтра сюда приезжает сам Айвор Смит, и у нас состоится небольшой светский вечер у викария.

— Кто на нем будет?

— Миссис Боскоуэн, один из крупных местных землевладельцев, твоя приятельница мисс Блай, мы с тобой и, разумеется, викарий.

— Мистер Айвор Смит… Это его настоящее имя?

— Насколько мне известно, его зовут Айвор Смит.

— Ты всегда осторожничаешь. — Таппенс внезапно рассмеялась.

— Что тебя развеселило?

— Просто подумала, какая жалость, что я не видела, как вы с Альбертом нашли тайники в письменном столе тетушки Ады.

— Это полностью заслуга Альберта. Он мне прочел целую лекцию на эту тему. Все это он узнал, когда работал в юности у антиквара.

— Ай да тетушка Ада! Оставила в тайнике секретный документ, запечатанный — все честь по чести. Она ведь, в сущности, ничего не знала, однако готова была поверить, что в «Солнечных горах» находится человек, опасный для других. Интересно, догадывалась ли она, что это мисс Паккард?

— Это только твоя идея.

— И очень здравая идея, если мы ищем банду преступников. Им нужно именно такое место, спокойное и респектабельное, во главе которого стоит опытный преступник. Человек, имеющий право распоряжаться наркотиками и использовать их в случае нужды. Рассматривая подобные смерти как что-то вполне естественное, она оказывала влияние и на доктора, который тоже считал, что все в порядке.

— Ты отлично все рассудила, однако на самом деле твои подозрения основаны только на том, что тебе не понравились зубы мисс Паккард.

— Чтобы легче тебя съесть, — задумчиво проговорила Таппенс. — Скажу тебе еще кое-что, Томми. Что, если эта картина — «Дом на канале» — вообще никогда не принадлежала миссис Ланкастер?

— Но ведь нам известно, что это так. — Томми смотрел на жену с удивлением.

— Отнюдь нет. Мы знаем только то, что нам сказала мисс Паккард. А она сказала, что миссис Ланкастер подарила картину тетушке Аде.

— Но зачем, собственно… — Томми не договорил.

— Возможно, именно поэтому миссис Ланкастер и убрали. Чтобы она не говорила, что эта картина вовсе ей не принадлежала и что она не дарила ее тетушке Аде.

— Ну, знаешь, ты все это выдумала.

— Возможно. Но картина-то была написана в Сэттон-Чанселоре, дом, изображенный на ней, находится в Сэттон-Чанселоре. И мы имеем основания полагать, что дом этот является — или являлся раньше — притоном преступной группы. Полагают, что во главе этой группы стоит мистер Экклз. Именно он послал миссис Джонсон, чтобы она увезла миссис Ланкастер. Я считаю, что миссис Ланкастер никогда не бывала ни в Сэттон-Чанселоре, ни в «Доме на канале» и у нее никогда не было этой картины, хотя я допускаю, что она слышала об этом от кого-нибудь из обитателей «Солнечных гор». Возможно, от миссис Какао? Вот она и начала болтать, а это было опасно, поэтому ее и убрали. И я когда-нибудь ее найду! Попомни мое слово, Томми.

II

— Смею сказать, вы выглядите просто замечательно, миссис Томми, — заявил мистер Айвор Смит.

— Я полностью оправилась и чувствую себя прекрасно, — сказала Таппенс. — Так глупо с моей стороны позволить, чтобы меня стукнули по голове.

— Вы заслуживаете медали, в особенности за это дело с куклой. Просто не представляю, как вам это удается.

— Она у нас настоящий терьер, — вступил в разговор Томми. — Стоит ей учуять след, и ее ничто не остановит.

— Вы ведь не собираетесь исключить меня из сегодняшнего светского сборища? — Таппенс бросила на мистера Смита подозрительный взгляд.

— Конечно, нет. Видите ли, кое-что у нас уже прояснилось. Не могу выразить, как я благодарен вам обоим. Имейте в виду, мы уже и так немного продвинулись в своих расследованиях по поводу удивительно ловкой группы преступников, на счету которой за последние несколько лет числится невероятное количество ограблений. Как я уже говорил Томми, когда он пришел ко мне и спросил, не знаю ли я чего-нибудь о нашем хитроумном адвокате мистере Экклзе, мы давно его подозревали, но это не такой человек, которому можно с легкостью предъявить обвинение. Он слишком осторожен. Он на самом деле практикует как адвокат и поверенный в делах и имеет обычных, вовсе не подставных клиентов. Как я уже говорил Томми, одним из важных обстоятельств была эта серия домов. Реально существующие, вполне респектабельные дома, в которых жили респектабельные люди, жили себе и жили, а потом уезжали. А теперь благодаря вам, миссис Томми, и вашему расследованию, связанному с каминами и дохлыми птицами, мы совершенно точно обнаружили один из этих домов. В нем хранилась значительная часть награбленного. Весьма остроумная система — обращать драгоценные украшения или какие-либо другие вещи в необработанные бриллианты, прятать их, а потом переправлять за границу на рыбачьих судах, когда затихнет шум, связанный с ограблением.

— А как супруги Перри? Я надеюсь, они не замешаны в этих делах?

— Утверждать пока невозможно, — ответил мистер Смит. — Ни в чем нельзя быть уверенным. Мне представляется вероятным, что миссис Перри, во всяком случае, кое-что знает или знала раньше.

— Так вы считаете, что она принадлежит к этим преступникам?

— Нет, это невозможно. Возможно другое — они могут иметь над ней власть.

— И что же им дает эту власть?

— Ну ладно, скажу, только не надо об этом распространяться. Я знаю, что вы умеете молчать. Дело в том, что местная полиция всегда подозревала Эймоса Перри как возможного виновника серии убийств, которые были совершены несколько лет назад, — когда убивали детей. Он не вполне нормален психически. Врачи считают, что он, вполне возможно, склонен к насилию, причем предметом насилия являются именно дети. Прямых улик против него нет, и его жена, вероятно, делала все возможное, чтобы обеспечить ему соответствующее алиби. Понимаете, если это так, то шайка бессовестных людей могла воспользоваться этим обстоятельством и пригрозить ей, что они ее выдадут, если она не сделает того, что им нужно. Вот они и поселили ее в этот дом, зная, что она будет молчать. Вполне возможно, что у них были весьма веские улики против ее мужа. Вы встречали обоих, миссис Томми. Что вы о них думаете?

— Она мне понравилась, — сказала Таппенс. — Мне кажется, что она… я определила ее для себя как добрую ведьму, наделенную магической силой, только магия у нее белая, а не черная.

— А он?

— Я его боялась, — призналась Таппенс. — Правда, не все время, только раз или два. Он вдруг превращался в нечто огромное и страшное. Не могу даже сказать, что меня испугало, но мне стало страшно. Возможно, я почувствовала, что он, как вы только что сказали, психически ненормален.

— Таких людей сколько угодно, и они зачастую совершенно безобидны. Однако никогда нельзя быть уверенным.

— Что мы будем делать сегодня у викария?

— Зададим несколько вопросов. Выясним некоторые вещи, которые дадут нам необходимую информацию.

— Будет ли там майор Уотерс? Человек, который писал викарию о своей маленькой дочери?

— Похоже, что такого человека в природе вообще не существует! Под старым могильным камнем действительно был гроб — детский гроб, покрытый свинцом. И там были спрятаны украденные вещи — золото и драгоценные камни, украденные во время ограблений в Сент-Албенсе. Целью письма к викарию было выяснить, что произошло с могилой. Дело в том, что в результате хулиганских набегов местных мальчишек на кладбище царил полный беспорядок — все было перевернуто.

III

— Мне очень, очень жаль, моя дорогая, — сказал викарий, протягивая обе руки навстречу Таппенс. — Я страшно расстроился, когда узнал, что с вами случилась такая ужасная вещь. Вы ведь были так добры ко мне, так старались помочь. Я чувствую себя, поверьте, это так, виноватым в том, что произошло. Я не должен был разрешать вам разгуливать среди этих могил, хотя и не мог предположить, — действительно никак не мог предположить, что эти хулиганы…

— Вы не должны себя казнить, викарий, — вмешалась мисс Блай, неожиданно возникнув рядом. — Я уверена, что миссис Бересфорд прекрасно понимает: к вам это не имеет никакого отношения. С ее стороны, конечно, было крайне любезно предложить свою помощь, но теперь все это уже позади и она прекрасно себя чувствует. Не правда ли, миссис Бересфорд?

— Конечно, — согласилась Таппенс, которую, однако, немного покоробило то, что мисс Блай с такой уверенностью свидетельствовала о ее здоровье.

— Проходите, пожалуйста, сюда, садитесь, я подложу вам подушку под спину, — продолжала хлопотать мисс Блай.

— Мне не нужна подушка, — возразила Таппенс, отказавшись от кресла, которое ей назойливо пододвигала мисс Блай. Вместо этого она села на очень неудобный стул с прямой спинкой, стоявший по другую сторону от камина.

Раздался резкий стук в парадную дверь, и все присутствующие в комнате вздрогнули. Мисс Блай поспешила к двери, чтобы ее открыть.

— Не беспокойтесь, викарий, — сказала она. — Я открою.

— Пожалуйста, сделайте это, если вам не трудно.

В холле послышались негромкие голоса, а потом мисс Блай вернулась, ведя за собой крупную женщину в платье из парчи и очень высокого и худого, мертвенно-бледного мужчину. Таппенс с удивлением на него уставилась. На плечи мужчины была накинута черная мантия, его худое лицо было точно из другого века. Таппенс подумала, что такое лицо можно было бы встретить на полотнах Эль Греко.

— Очень рад вас видеть, — сказал викарий и обернулся. — Позвольте вас познакомить: сэр Филипп Старк, мистер и миссис Бересфорд. Мистер Айвор Смит. А-а, миссис Боскоуэн. Как давно мы с вами не виделись. Это мистер и миссис Бересфорд.

— С мистером Бересфордом я уже знакома, — сказала миссис Боскоуэн. Потом она обратилась к Таппенс: — Как вы поживаете? Рада познакомиться. Я слышала, с вами случилась небольшая неприятность?

— Да, но теперь я чувствую себя хорошо.

Когда процесс знакомства закончился, Таппенс снова села на свой стул. Она почувствовала усталость, странно, что это теперь случалось чаще, чем прежде, вероятно, в результате недавнего сотрясения мозга. Она сидела неподвижно, полузакрыв глаза, что не мешало ей очень внимательно разглядывать присутствовавших в комнате людей. Она не прислушивалась к их разговорам, а только наблюдала за ними. У нее было такое чувство, словно все, что она видит, происходит на сцене, где собрались персонажи драмы, участницей которой ей невольно пришлось стать. Разнообразные события стянулись воедино, образовав плотное ядро. С приходом сэра Филиппа Старка и миссис Боскоуэн как бы прибавились еще два персонажа, доселе неизвестные. Они все время находились где-то там, вне круга, и вот теперь оказались внутри, каким-то образом замешанные в этом деле, связанные с ним. Почему, собственно, они появились здесь сегодня вечером, думала Таппенс. Кто-нибудь их пригласил? Айвор Смит? Распорядился ли он, чтобы они явились, или просто вежливо их попросил? Или же они были ему так же незнакомы, как и ей? Она думала про себя, что все это началось в «Солнечных горах», однако «Солнечные горы» отнюдь не центр всей истории. Центр находится, и всегда находился, здесь, в Сэттон-Чанселоре. Именно здесь происходили разные события. Причем давно. Определенно очень давно. События, которые ни в коей мере не касались миссис Ланкастер, но в которые она невольно оказалась вовлеченной. Но где же теперь находится миссис Ланкастер?

«Мне кажется, — подумала Таппенс, и мурашки побежали по ее спине, — мне кажется, что ее, возможно, уже нет в живых…»

И если это так, то, значит, она, Таппенс, допустила просчет. Начала действовать, потому что беспокоилась за миссис Ланкастер, считала, что ей грозит опасность, и решила ее разыскать и защитить. «И если она еще жива, — думала Таппенс, — я непременно это сделаю».

Сэттон-Чанселор… Именно здесь началось что-то важное и опасное. И «Дом на канале» каким-то образом со всем этим связан. Возможно, центром являлся именно он, а может быть, сама деревушка Сэттон-Чанселор? Место, где люди жили, уезжали, приезжали, откуда бежали, исчезали и возвращались вновь. Как, например, этот сэр Филипп Старк.

Не поворачивая головы, она устремила взгляд на сэра Филиппа Старка. Она ничего о нем не знала, не имела никаких сведений, кроме тех, которые почерпнула в ходе бесконечного монолога миссис Копли, когда та сообщала ей общие сведения об обитателях тех мест. Тихий человек, ученый-ботаник и к тому же предприниматель — по крайней мере, владеет акциями промышленных компаний. Следовательно, богатый человек и очень любит детей. Вот-вот. Снова дети. «Дом на канале», птица в камине, детская кукла, засунутая туда неизвестно кем. Детская кукла, набитая бриллиантами, — добыча грабителей. Этот дом — один из притонов крупной шайки преступников. Однако существовали преступления гораздо более необычные и жестокие, чем ограбление. Миссис Копли говорила: «Я всегда подозревала, что это мог сделать он».

Сэр Филипп Старк. Он убийца? Сквозь полузакрытые глаза Таппенс изучала его, ясно отдавая себе отчет в том, что изучает с единственной целью: определить, подходит ли он под ее понятие об убийце — больше того, убийце маленьких детей?

«Интересно, сколько ему лет, — думала она. — По крайней мере, семьдесят? А может быть, и больше». Бледное аскетическое лицо. Да, определенно аскетическое. И явно измученное. Большие темные глаза. Глаза с картин Эль Греко. Худое, истощенное тело.

«Вот он явился сюда сегодня вечером. Зачем?» — гадала Таппенс. Она перевела взгляд на мисс Блай. Та не могла спокойно усидеть в своем кресле — то пододвинет к кому-нибудь стол, то предложит подушку, то передвинет коробку с сигаретами или спички. Волнуется. Ей явно не по себе. Все время смотрит на сэра Филиппа Старка. Как только чуть успокоится, не сводит с него глаз.

«Прямо-таки собачья преданность, — подумала Таппенс. — Наверное, была в него когда-то влюблена. Не удивлюсь, если и до сих пор в какой-то степени влюблена. Ведь даже когда стареешь, все равно любить не перестаешь. Молодежь вроде Дерека и Деборы думает, что в старости любить невозможно. Они не могут себе представить, что и немолодой человек способен любить. Я же полагаю, что она до сих пор в него влюблена — преданно и безнадежно. Кто-то, по-моему, говорил, то ли миссис Копли, то ли викарий, что мисс Блай, когда была молодой девушкой, работала у него секретаршей и что она до сих пор занимается его делами?

Ну что же, — рассуждала Таппенс, — не редкость, когда секретарша влюбляется в своего патрона. Вот мисс Блай и влюбилась в Филиппа Старка. Можно ли это считать важным и полезным фактом? Что, если мисс Блай знала или подозревала о том, что за аскетической внешностью скрывается ужасное безумие? Он всегда так любил детей.

«Слишком уж любил детей, по моему мнению», — говорила миссис Копли.

Такое иногда случается. Может, потому-то он и выглядит таким измученным.

О маньяках-убийцах мы ничего знать не можем, это дело врачей и психиатров, — думала Таппенс. — Почему у них возникает желание убить ребенка? Что заставляет их это делать? Жалеют ли они об этом впоследствии? Может быть, они делаются себе отвратительными, приходят в ужас от того, что совершили?»

В этот момент их глаза встретились, и она уловила какой-то ответный знак.

«Ты думаешь обо мне, — сказали его глаза. — Да, ты думаешь правильно. Я человек, которого преследуют дьяволы».

Да, совершенно правильное определение. Его преследуют дьяволы.

Она отвела глаза. Теперь ее взгляд остановился на викарии. Викарий ей нравился. Такой славный человек. Известно ли ему что-нибудь? Может быть, и известно. А может быть, он находится в самом центре преступного клубка и даже не подозревает об этом. Вокруг него творятся разные дела, а он о них и понятия не имеет благодаря своей крайней невинности — даже в какой-то степени опасному качеству.

Миссис Боскоуэн? Но ведь о ней почти ничего не известно. Немолодая женщина, личность, как ее определил Томми, однако это мало что говорило. В этот момент, словно прочитав мысли Таппенс, миссис Боскоуэн поднялась со своего места.

— Вы не возражаете, если я пойду наверх и умоюсь? — обратилась она к викарию.

— О, конечно. — Мисс Блай вскочила на ноги. — Я вас провожу. Вы позволите, викарий?

— Я сама прекрасно знаю, куда идти, — сказала миссис Боскоуэн. — Не беспокойтесь. Миссис Бересфорд?

Таппенс от удивления прямо-таки подскочила на своем стуле.

— Я вам покажу, где здесь что, — заявила миссис Боскоуэн. — Пойдемте со мной.

Таппенс встала, послушно, словно ребенок. Хотя сама себе в этом не призналась бы. Однако она поняла, что миссис Боскоуэн так распорядилась, а когда миссис Боскоуэн приказывает, ей подчиняются.

Миссис Боскоуэн прошла через дверь в холл, и Таппенс последовала за ней. Миссис Боскоуэн стала подниматься по лестнице — Таппенс шла за ней по пятам.

— Комната для гостей на верхнем этаже, — сказала миссис Боскоуэн. — Она всегда содержится в полном порядке. А из нее — вход в ванную.

Поднявшись на верхнюю площадку, она вошла в комнату и включила свет, приглашая Таппенс войти.

— Я рада, что вы оказались здесь, — начала миссис Боскоуэн. — Я очень надеялась вас встретить, потому что беспокоилась за вас. Ваш муж говорил вам?

— Что-то в этом духе было сказано.

— Да, я беспокоилась. — Она закрыла за собой дверь, так что они оказались наедине, словно удалившись от всех, чтобы тайно о чем-то посовещаться. — Вы почувствовали, — спросила Эмма Боскоуэн, — что Сэттон-Чанселор — это опасное место?

— Оно оказалось опасным для меня, — ответила Таппенс.

— Да, мне сказали. Вам еще повезло. Могло быть и хуже. Впрочем… да, мне кажется, теперь я понимаю.

— Вы что-то знаете, — настаивала Таппенс. — Вам что-то известно об этих делах, это так?

— В какой-то степени, — согласилась Эмма Боскоуэн. — Что-то я знаю, а чего-то нет. Бывает, что человек инстинктивно что-то чувствует. И когда инстинктивное чувство подтверждается, это вызывает тревогу. Вся история с шайкой преступников кажется такой невероятной. Не похоже, чтобы она была связана с… — Она внезапно остановилась. — Я хочу сказать, подобного рода преступления совершаются и всегда совершались. Но они сейчас прекрасно организованы, точно так же, как любое деловое предприятие. В них самих для вас нет ничего опасного. Опасность заключается в другом. В знании. Если знаешь, в чем заключается опасность, и хочешь ее предотвратить. Вы должны быть очень осторожны, миссис Бересфорд, действительно очень осторожны. Вы принадлежите к людям, которые вторгаются в чужую среду, а это небезопасно, в особенности здесь.

— У меня была старая тетушка, — медленно проговорила Таппенс, — вернее, это тетушка Томми, а не моя, так вот, в доме для престарелых, в котором она умерла, кто-то ей сказал, что среди обитателей этого дома есть убийца.

Эмма молча кивнула.

— В этом доме случились две смерти, — продолжала Таппенс, — по поводу которых доктор испытывал серьезные сомнения.

— Именно это побудило вас действовать?

— Нет, все началось еще раньше.

— Если вы располагаете временем, — сказала Эмма Боскоуэн, — расскажите мне очень быстро — как можно быстрее, потому что нас в любую минуту могут прервать, — все, что случилось в этом доме для престарелых, какое именно событие или обстоятельство заставило вас начать расследование.

— Да, я могу сказать об этом в двух словах, — кивнула Таппенс и ввела собеседницу в курс дела.

— Понятно, — проговорила Эмма Боскоуэн. — И вы не знаете, где теперь находится эта старушка, миссис Ланкастер?

— Не знаю.

— Вы предполагаете, что ее уже нет в живых?

— Я считаю, что это вполне вероятно.

— Потому что ей было что-то известно?

— Да. Она о чем-то знала. О каком-то убийстве. О том, что был убит ребенок.

— Я думаю, что вы ошибаетесь, — покачала головой миссис Боскоуэн. — Мне кажется, что здесь что-то не так. Ваша старушка напутала насчет ребенка, спутала с чем-то другим, с другим убийством.

— Вполне возможно. Старые люди часто путаются в разных событиях. Однако здесь были случаи убийства детей. Мне об этом рассказала женщина, у которой я снимала комнату.

— В этих краях действительно происходили такие случаи. Но это было очень давно. Не помню, когда именно. Викарий вряд ли знает о них, его в ту пору здесь не было. А вот мисс Блай тогда жила здесь. Да, наверняка жила. Была, должно быть, совсем молоденькой девушкой.

— Да, наверное, так, — согласилась Таппенс. — Она всегда была влюблена в сэра Филиппа Старка?

— Значит, вы тоже заметили? Да, я думаю, что всегда была влюблена. Была ему беззаветно предана, поистине боготворила его. Мы с Уильямом сразу это поняли, как только приехали сюда в первый раз.

— А зачем вы приехали? Вы жили в «Доме на канале»?

— Нет, мы никогда там не жили. Но ему очень нравился этот дом. Он писал его несколько раз. А что случилось с той картиной, которую ваш муж мне показывал?

— Он привез ее назад, домой. Муж рассказал мне о том, что вы говорили о лодке, о том, что на картине вашего мужа лодки не было, лодки с названием «Уотерлили»…

— Да, когда я видела ее в последний раз, там никакой лодки не было. Ее пририсовали позже.

— И добавили название: «Уотерлили». А человек, которого никогда не существовало, майор Уотерс, разыскивал могилу ребенка по имени Лилиан, но в этой могиле не было никакого ребенка, только детский гробик, наполненный похищенными драгоценностями. Эта пририсованная лодка была, должно быть, знаком, указывающим на то, где спрятано сокровище. Все замыкается на этом преступлении.

— Весьма вероятно… Однако нельзя быть уверенным в том… — Эмма Боскоуэн внезапно замолчала. — Она идет сюда, ищет нас, — быстро проговорила она.

— Кто?

— Нелли Блай. Идите скорее в ванную. Заприте дверь.

— Она обыкновенная сплетница, вечно сует нос не в свое дело, — сказала Таппенс, скрываясь в ванной.

— А я подозреваю, что не просто сплетница, — заметила миссис Боскоуэн.

Мисс Блай открыла дверь и вошла в комнату, торопливо и озабоченно, готовая оказать всяческую помощь.

— Надеюсь, вы нашли все, что вам нужно? — затараторила она. — В ванной есть все необходимое? И мыло, и чистые полотенца? Миссис Копли приходит и помогает викарию по хозяйству, но мне все равно приходится следить за порядком.

Миссис Боскоуэн и мисс Блай вернулись вниз вместе. Таппенс пришла в гостиную минуту спустя. Когда она вошла в комнату, сэр Филипп Старк встал, пододвинул ей кресло и сел возле нее.

— Вам так удобно, миссис Бересфорд?

— Да, благодарю вас. Очень удобно.

— Я с большим сожалением услышал о том, что с вами случилось, — проговорил он. Речь его отличалась известным шармом, однако голос, несмотря на глубину, был глухим и каким-то потусторонним, как у призрака. — Какие тяжелые времена нынче, коль скоро случаются такие происшествия.

Он, не отрывая глаз, смотрел ей прямо в лицо, и она подумала: «Он меня изучает, не меньше, чем я его». Она бросила быстрый взгляд на Томми, но он в это время разговаривал с миссис Боскоуэн.

— Что привело вас в Сэттон-Чанселор, миссис Бересфорд?

— О, мы хотим приискать себе домик в деревне, — сказала Таппенс. — Муж уехал на несколько дней на какую-то конференцию, и я решила проехаться по разным местам, чтобы выбрать симпатичное местечко — присмотреться, узнать, сколько это будет стоить, и так далее.

— Я слышал, что вы смотрели дом возле моста на канале, верно?

— Да, смотрела. Мне кажется, я видела его однажды из окна, когда ехала в поезде, и он показался мне таким симпатичным — по крайней мере, снаружи.

— Да, я согласен. Однако даже снаружи он требует заботы и внимания. Крыша и все такое прочее. С противоположной стороны он не так красив, не правда ли?

— Конечно. Вообще, мне показалась странной идея разделить дом на две половины таким необычным образом.

— Да, но разные люди думают по-разному, — заметил сэр Филипп Старк.

— Вы никогда не жили в этом доме? — спросила Таппенс.

— Нет, никогда. Мой собственный дом сгорел много лет назад. Правда, часть его уцелела. Вы, наверное, видели его, или вам показывали. Он находится на горе, немного повыше дома викария. Горой в наших краях называют просто холм. Мой отец построил этот дом еще в 1890 году, а может быть, и раньше. Особняк, которым он гордился. В готическом стиле, несколько напоминал Бальморал. В наши дни архитекторы снова вернулись к этому стилю и восхищаются им, хотя лет сорок назад он вызывал у них отвращение. Это был в полном смысле «дом для джентльмена». — В его словах прозвучала легкая ирония. — Бильярдная, будуар, колоссальная столовая, бальная зала, не меньше четырнадцати спален, и в свое время — по крайней мере, мне так говорили — обслуживал этот дом целый штат прислуги, состоявший из четырнадцати человек.

— Судя по вашему тону, вы сами никогда его не любили.

— Верно, не любил. Я не оправдал надежд своего отца. Он был весьма преуспевающим предпринимателем и надеялся, что я пойду по его стопам. А я не пошел. Отец обошелся со мной очень благородно. Я получал каждый год вполне приличную сумму денег — тогда это называлось содержание, — и он оставил меня в покое.

— Я слышала, что вы интересуетесь ботаникой.

— Да, это одно из моих увлечений. Я собирал гербарии из полевых цветов в разных местах и в разных странах, в особенности на Балканах. Вам не приходилось бывать на Балканах и собирать там полевые цветы? Это изумительное место.

— Звучит заманчиво. А потом снова возвращались и продолжали жить здесь?

— Я давно здесь не живу, вот уже много лет. В сущности, я здесь не бывал с тех пор, как умерла моя жена.

— Ах вот как, — сказала Таппенс слегка смущенно. — О, я не… простите.

— Это случилось уже давно. Она умерла еще до войны. В 1938-м. Она была очень красивой женщиной.

— У вас в доме сохранились ее фотографии?

— О нет, дом стоит совершенно пустой. Вся мебель, картины и прочие вещи свезли и отдали на хранение. Остались только одна спальня, кабинет и гостиная, куда приезжает мой управляющий или я сам, когда возникает надобность заняться делами по имению.

— А имение не продали?

— Нет. Ходят разговоры о разных проектах, о разработках, связанных с землей. Я не интересовался, поскольку эти дела меня не занимают. Мой отец надеялся положить начало некоей феодальной династии. Я должен был ему наследовать, а после меня — мои дети, и так далее, и так далее. — Он помедлил немного и продолжал: — У нас с Джулией не было детей.

— Понимаю, — мягко проговорила Таппенс.

— Вот и получается, что мне незачем сюда приезжать. Я и не приезжаю. Все, что нужно, делает за меня Нелли Блай. — Он улыбнулся ей через комнату. — Она была для меня превосходным секретарем — лучше не бывает. Нелли Блай до сих пор занимается моими делами.

— Вы никогда сюда не приезжаете и в то же время не хотите продать свое имение? — удивилась Таппенс.

— Тому есть весьма веские причины, — отозвался Филипп Старк. Легкая улыбка скользнула по его аскетическому лицу. — Возможно, я в какой-то степени все же унаследовал деловые качества своего отца. Дело, видите ли, в том, что земля все время растет в цене. Это значительно более выгодное вложение капитала, чем деньги, вырученные от ее продажи. Стоимость земли увеличивается буквально каждый день. Когда-нибудь — кто знает? — здесь будет выстроен новый спальный район.

— И вы разбогатеете?

— Я стану значительно более состоятельным человеком, — сказал сэр Филипп. — Я и сейчас достаточно богат.

— Чем вы занимаете свое время?

— Я путешествую, у меня есть кое-какие интересы в Лондоне. Например, картинная галерея. Покупаю и продаю картины. Все это очень интересные занятия. Они занимают время — до того самого момента, когда тебе на плечо опустится тяжелая рука, что будет означать: «Время уходить».

— Не говорите так. Это звучит… у меня мурашки забегали по спине.

— Напрасно, вам предстоит это не скоро. Мне кажется, что вы проживете долгую жизнь, миссис Бересфорд, и очень счастливую.

— Я и теперь счастлива, — сказала Таппенс. — Не сомневаюсь в том, что получу свою долю болячек и недугов, которыми страдают старики, — оглохну, ослепну, приобрету артрит и прочие приятные вещи.

— Я думаю, вы не будете от всего этого страдать, как другие. Вы и ваш муж, осмелюсь сказать, не нарушая приличий, счастливы вместе.

— О, вы правы! — воскликнула Таппенс. — Я считаю, что в жизни нет ничего лучше, чем быть счастливой в браке. Вы согласны?

Мгновение спустя она уже пожалела, что произнесла эти слова. Взглянув на человека, сидевшего напротив нее, который, как она понимала, много лет скорбел о своей жене и который, вероятно, продолжает ее оплакивать, она рассердилась на себя.

Глава 16 НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО

I

Это было на следующее утро после вечера у викария.

Айвор Смит и Томми, прервав свою беседу, посмотрели на Таппенс. А Таппенс не отрываясь смотрела в камин. Мысли ее витали где-то далеко.

— Что делаем дальше? — спросил Томми.

С глубоким вздохом Таппенс вернулась оттуда, где бродили ее мысли, и взглянула на мужчин.

— Мне по-прежнему кажется, что все между собой связано, — сказала она. — Вчерашний вечер, например. Для чего он был устроен? Что все это означает? — Она посмотрела на Айвора Смита. — Вы оба, возможно, это понимаете. Вы знаете, где мы находимся?

— Ну, я бы не стал так ставить вопрос, — ответил Айвор. — Мне кажется, что цели у нас все-таки разные, разве не так?

— Не совсем.

Оба вопросительно уставились на нее.

— Ладно, признаю, — вздохнула Таппенс. — Я — женщина, одержимая одной идеей. Я хочу найти миссис Ланкастер. Хочу быть уверенной, что с ней ничего не случилось.

— Для этого тебе нужно сначала найти миссис Джонсон, — заметил Томми. — Ты никогда не найдешь миссис Ланкастер без миссис Джонсон.

— Миссис Джонсон. Да, очень хотелось бы… Но вас, насколько я понимаю, эта линия не интересует, — сказала Таппенс, обращаясь к Айвору Смиту.

— Нет, что вы, миссис Томми, очень даже интересует.

— А мистер Экклз?

Айвор улыбнулся.

— Я думаю, недалек тот час, когда возмездие настигнет мистера Экклза, — сказал он. — И все— таки я бы не стал на это особенно рассчитывать. Этот человек заметает следы с необыкновенным искусством. Настолько, что никаких следов вообще не остается. Все, что он замышляет, им же идеально организовано, — задумчиво добавил Айвор себе под нос.

— Вчера вечером… — начала Таппенс и замолкла. — Могу я задавать вам вопросы?

— Задавать-то можно, — сказал Томми, — только не особенно рассчитывай на вразумительные ответы со стороны Айвора.

— Сэр Филипп Старк, — начала Таппенс. — Какую роль во всем этом деле играет он? Он не похож на преступника, разве что это такие преступления… — Она прикусила язык, чтобы не проговориться насчет предположений миссис Копли, связанных с убийствами детей.

— Сэр Филипп Старк фигурирует в этом деле как весьма важный источник информации, — сказал Айвор Смит. — Он — крупнейший землевладелец не только в этих краях, но и в других частях Англии.

— В Камберленде?

Айвор Смит бросил на нее быстрый взгляд:

— Камберленд? Почему вы упомянули это графство? Что вам известно о Камберленде, миссис Томми?

— Ничего, — ответила Таппенс. — Просто пришло в голову, сама не знаю почему. — Она нахмурилась, словно пытаясь что-то припомнить. — И еще алая роза с белыми полосками возле дома — есть такой старинный сорт роз. — Она покачала головой. — Этот «Дом на канале» принадлежит сэру Филиппу Старку?

— Ему принадлежит земля. Почти вся земля в округе.

— Да, он говорил об этом вчера вечером.

— Благодаря ему мы многое узнали о том, кто арендует землю или сдает ее в аренду — из-за сложных юридических хитросплетений это обстоятельство было невероятно трудно выяснить.

— Агентства, в которые я заходила на Маркет-сквер… в них тоже что-то нечисто или мне только так показалось?

— Нет, не показалось. Мы как раз собираемся нанести туда визит сегодня утром. И задать им несколько не совсем приятных вопросов.

— Отлично, — кивнула Таппенс.

— Мы уже довольно хорошо продвинулись вперед. Разобрались с крупным ограблением почты в шестьдесят пятом году, с ограблениями в Олбери-Кросс и с этим делом, связанным с нападением на почтовый вагон Ирландского экспресса. Найдена какая-то часть награбленного. В этих домах устроены очень хитроумные тайники. В одном оборудована новая ванная, в другом — квартира с гостиничным обслуживанием, в которой комнаты стали чуть-чуть меньше и за счет этого образовались пустоты, ниши и прочие интересные вещи. О да, мы много чего выяснили.

— А люди? — спросила Таппенс. — Я хочу сказать, что известно о людях — не считая мистера Экклза, — которые задействованы во всех этих делах? Ведь не может быть, чтобы о них не было известно хоть что-нибудь.

— Ну конечно. Кое-кого удалось найти. Один — содержатель ночного клуба, того самого, что расположен у главного шоссе. Его фамилия Хэмиш, а называют его Весельчак Хэмиш. Скользкий как угорь. А еще женщина, по кличке Убийца Кейт, одна из довольно интересных преступниц — правда, это было достаточно давно. Красивая женщина, но с неустойчивой психикой. Они от нее избавились, потому что она стала представлять для них опасность. Это было чисто деловое предприятие, где преступники были заинтересованы только в деньгах, а отнюдь не в убийствах.

— Значит, «Дом на канале» служил одним из таких тайных убежищ?

— Одно время служил, тогда его называли «Ледимед». Вообще, у него было очень много названий.

— Наверное, для того, чтобы запутать, чтобы труднее было разобраться, — предположила Таппенс. — Интересно, не связано ли это с другим обстоятельством?

— С каким это?

— Да нет, просто это вызвало одну мысль у меня в голове, еще одна ниточка, за которую хотелось бы ухватиться. Беда в том, что я сама толком не понимаю, в чем дело, что меня беспокоит. Вот, например, картина. Боскоуэн написал картину, а потом кто-то пририсовал лодку, а на лодке — имя…

— «Тайгер Лили»?

— Нет, «Уотерлили». Его жена говорит, что на картине никакой лодки не было.

— А она знала бы?

— Полагаю, что да. Если ты замужем за художником, в особенности если ты и сама имеешь отношение к искусству, то, конечно же, заметишь разницу в стиле письма. Она даже внушает некоторый страх.

— Кто, миссис Боскоуэн?

— Да. Понимаете, в ней чувствуется сила. Неодолимая и сокрушающая.

— Возможно, вы правы.

— Она многое знает. Однако я не уверена, что она твердо знает, что ей это известно.

— Признаться, я не понял твою мысль, — со всей определенностью заявил Томми.

— Я хочу сказать, что иногда не столько знаешь, сколько чувствуешь.

— Ну, это скорее по твоей части, Таппенс.

— Говори что хочешь, только все концентрируется вокруг Сэттон-Чанселора, — продолжала Таппенс, очевидно следуя за ходом своих мыслей. — Вокруг «Дома на канале» или «Ледимед» — называй его как хочешь. И все связано с людьми, которые там живут или жили раньше. Мне кажется, что некоторые события относятся к далекому прошлому.

— Ты думаешь о том, что тебе наговорила миссис Копли.

— В целом я считаю, что миссис Копли привнесла много такого, из-за чего нам теперь трудно во всем разобраться. Она все смешала — и события, и даты.

— В провинции часто так случается, — заметил Томми.

— Я это знаю, недаром я росла в доме сельского священника. Там люди считают время по событиям, а не по датам. Они обычно не говорят: «Это случилось в тридцатом году» или «Это было в тридцать пятом», а говорят: «Это произошло через год после того, как сгорела старая мельница». Или «Это было в тот год, когда молния ударила в старый дуб и убила фермера Джеймса». Или: «Это было в год эпидемии полиомиелита». Поэтому совершенно естественно, что последовательность событий не сохраняется и разобраться в них очень трудно, — добавила она. — У нас только разрозненные факты. Впрочем, дело, наверное, в том, — сказала Таппенс с видом человека, который сделал неожиданное для себя открытие, — что я сама стала старая.

— Неправда, вы вечно молоды, — галантно возразил Айвор Смит.

— Не будьте идиотом, — раздраженно буркнула Таппенс. — Я старая, потому что сама запоминаю вещи именно таким образом — возвратилась к примитивному способу обращения со своей памятью.

Она прошла в свою комнату и вернулась, качая головой.

— Здесь нет Библии.

— Библии?

— Да. В старомодных отелях в тумбочке возле кровати всегда лежит Библия. Наверное, для того, чтобы вы могли спасти свою душу в любое время дня или ночи. Здесь, однако, Библии нет.

— А вам она нужна?

— Ну, в общем, пригодилась бы. Я получила должное воспитание и знала Библию достаточно хорошо, как и подобает дочери священника. Но теперь, конечно, кое-что подзабыла. В особенности если в церкви слышишь не то, что читалось в детстве. В церкви теперь читают новую версию — у нее, наверное, более правильный перевод, но звучит все это совсем иначе, совсем не похоже на то, к чему я привыкла. Пожалуй, пока вы будете разговаривать с агентами, я съезжу в Сэттон-Чанселор, — добавила она.

— Зачем это? Я тебе запрещаю, — сказал Томми.

— Глупости. Я не собираюсь ни за кем следить. Я просто пойду в церковь и возьму там Библию. А если и там новая версия, то спрошу у викария. У него наверняка есть старый канонический текст.

— А зачем тебе нужна именно традиционная версия?

— Я хочу освежить свою память, разобрать слова, нацарапанные на могильном камне. Они меня заинтересовали.

— Все это очень хорошо, но я тебе не верю, Таппенс, ты снова впутаешься в какие-нибудь неприятности, стоит только выпустить тебя из виду.

— Даю тебе слово, что я не буду больше разгуливать по кладбищу. Церковь, солнечное утро, кабинет викария — что может быть безобиднее?

Томми с сомнением посмотрел на жену, однако покорился.

II

Выйдя из машины у калитки, ведущей в часовню, Таппенс украдкой огляделась по сторонам, прежде чем войти на территорию церкви. Как всякий человек, подвергшийся в свое время нападению, она испытывала естественное недоверие к тому месту, где это произошло. Впрочем, в данном случае на кладбище не было видно злоумышленников, которые прятались бы за памятниками.

Она вошла в церковь, где старая женщина, стоя на коленях, чистила какую-то бронзовую утварь. Таппенс на цыпочках подошла к аналою и стала листать лежавшую там Библию. Женщина, занимавшаяся уборкой, бросила на нее неодобрительный взгляд.

— Я не собираюсь ничего красть, — успокоила ее Таппенс и, снова закрыв книгу, на цыпочках вышла из церкви.

Ей очень хотелось осмотреть место, где недавно что-то раскапывали, однако она твердо решила этого не делать.

«Всякий, кто обидит, — прошептала она про себя. — Значит, должен был быть тот, кто обидел».

Она проехала то небольшое расстояние, которое оставалось до дома священника, вышла из машины и направилась к входной двери. Позвонила, однако звонка не услышала.

«Звонок не в порядке», — сказала она себе, зная нравы звонков у викариев, и толкнула дверь, которая сразу же открылась.

Войдя в холл, она увидела на столе большой конверт с иностранной маркой, занимавший чуть не всю столешницу. На конверте был штамп миссионерского общества в Африке.

«Я рада, что не занимаюсь миссионерской деятельностью», — подумала Таппенс.

Рядом с этой случайной мыслью маячило что-то другое, связанное с каким-то столом в холле, что-то, что она должна была вспомнить… Цветы? Листья? Письмо или пакет?

В этот момент из двери с левой стороны вышел викарий.

— Вы хотите меня видеть? — спросил он. — Ах, это вы, миссис Бересфорд?

— Совершенно верно, — отозвалась Таппенс. — Я, в сущности, пришла только для того, чтобы спросить, есть ли у вас Библия.

— Библия, — повторил викарий почему-то неуверенным тоном. — Библия.

— Я полагала, что она должна у вас быть, — сказала Таппенс.

— Конечно, конечно, — ответил викарий. — Дело в том, что у меня их несколько. Есть, например, греческое Евангелие, — сказал он с надеждой. — Вам, должно быть, нужно именно оно?

— Нет, мне нужно старое каноническое издание.

— О боже мой! — воскликнул викарий. — Разумеется, в доме должно быть несколько экземпляров. Да, несколько. К сожалению, в церкви мы этим изданием не пользуемся. Нам приходится считаться с мнением епископа, а епископ, знаете ли, сторонник модернизированного варианта, он считает, что его лучше воспринимает молодежь. Очень жаль. У меня в библиотеке столько книг, что иногда приходится ставить некоторые в задний ряд. Но я думаю, что мне удастся найти то, что вам нужно. По крайней мере, я надеюсь. А если нет, то придется спросить мисс Блай. Она где-то здесь, подбирает вазы для детей, которые набрали полевых цветов для украшения детского уголка в церкви.

Оставив Таппенс в холле, он вернулся в комнату, из которой вышел.

Таппенс не пошла следом за ним. Она осталась в холле и, нахмурясь, сосредоточенно размышляла. В это время открылась другая дверь и вошла мисс Блай, заставив Таппенс вздрогнуть. В руках у вошедшей была тяжелая металлическая ваза. В голове у Таппенс словно что-то щелкнуло, и отдельные детали сложились в ясную мысль.

«Ну конечно, — сказала себе Таппенс. — Ну конечно».

— Ах, я могу помочь… Я… О, это миссис Бересфорд.

— Да, — ответила Таппенс. — А это миссис Джонсон, не так ли?

Тяжелая ваза грохнулась на пол. Таппенс нагнулась и подняла ее. Она держала вазу в руке, взвешивая ее тяжесть.

— Самое подходящее орудие, — сказала она, ставя вазу на место. — Очень удобно ударить человека сзади по голове. Именно это вы и сделали, миссис Джонсон?

— Я… я… что вы такое говорите? Я… я… никогда…

Однако у Таппенс больше не было необходимости задерживаться. Она видела достаточно. При повторном упоминании имени миссис Джонсон мисс Блай выдала себя с головой. Она вся дрожала, охваченная паникой.

— Когда я у вас была пару дней назад, на столе в холле лежало письмо, адресованное в Камберленд миссис Йорк. Именно туда вы ее отвезли, когда забрали из «Солнечных гор», миссис Джонсон? Значит, сейчас она там. Миссис Йорк или миссис Ланкастер — вы использовали оба имени попеременно, то Ланкастер, то Йорк, совсем как алая роза с белыми полосками в саду у Перри…

Таппенс повернулась и быстро вышла из дома, оставив мисс Блай в холле — та по-прежнему стояла, раскрыв рот и тяжело опираясь на перила лестницы. Таппенс добежала до калитки, вскочила в машину и завела мотор. Она обернулась в сторону входной двери, однако оттуда никто не вышел. Таппенс проехала мимо церкви и направилась в сторону Маркет-Бейзинга, но внезапно передумала и вернулась назад, а потом выехала на дорогу, ведущую к мостику и «Дому на канале». Она вышла из машины, посмотрела через ворота, не видно ли в саду кого-нибудь из супругов Перри, но там никого не было. Миновав калитку, она прошла по дорожке к черному ходу. Дверь была закрыта, так же как и окна.

Таппенс с досадой подумала, что, возможно, Элис Перри поехала в Маркет-Бейзинг за покупками. Таппенс непременно хотелось повидать Элис. Она постучала, сначала тихонько, а потом изо всех сил. Никто не ответил. Она подергала ручку, но дверь не поддалась. Она была заперта. Таппенс так и стояла у двери, не зная, что делать.

Ей необходимо было задать Элис Перри несколько вопросов. Возможно, миссис Перри находится в Сэттон-Чанселоре. Нужно вернуться туда. «Дом на канале» тем и отличался, что стоял на отшибе — вокруг ни души и никакого движения по дорогам и на мосту. Не у кого спросить, куда подевались супруги Перри.

Глава 17 МИССИС ЛАНКАСТЕР

Таппенс стояла у двери, хмуря брови, и вдруг совершенно неожиданно дверь отворилась. Ее открыла женщина, которую Таппенс меньше всего на свете ожидала увидеть. Перед ней стояла миссис Ланкастер собственной персоной, одетая точно так же, как в «Солнечных горах», с той же самой неопределенной благожелательной улыбкой.

— Боже мой! — воскликнула Таппенс.

— Доброе утро. Вам нужна миссис Перри? — спросила миссис Ланкастер. — Сегодня, видите ли, базарный день. Вам повезло, что я здесь и могла вам открыть. Я не сразу нашла ключ. Это, наверное, дубликат, вы согласны? Может, вы хотите выпить чашечку чаю или чего-нибудь другого?

Словно во сне Таппенс переступила через порог. Миссис Ланкастер по-прежнему с видом любезной хозяйки проводила ее в гостиную.

— Присядьте, пожалуйста, — сказала она. — Боюсь, я не знаю, где найти чашки и все прочее. Я здесь недавно, всего дня два. Позвольте… Но… мы с вами, несомненно, уже встречались, верно?

— Да, — ответила Таппенс, — в «Солнечных горах».

— «Солнечные горы»… «Солнечные горы»… Это название мне что-то напоминает. Да, очень приятное место.

— Вы уехали оттуда довольно внезапно, не правда ли? — сказала Таппенс.

— Люди бывают так деспотичны, — пожаловалась миссис Ланкастер. — Меня ужасно торопили. Ничего невозможно было сделать как следует, не дали даже хорошенько уложиться. Это, конечно, все от доброты, она хотела как лучше. Я очень привязана к Нелли Блай, но она такая властная женщина. Мне иногда кажется, — добавила миссис Ланкастер, наклоняясь к Таппенс, — вы знаете, я иногда думаю, что она не совсем… — Старушка многозначительно постучала пальцем по голове. — Я понимаю, это иногда случается. В особенности со старыми девами. С женщинами, которые не были замужем. Они очень добрые, умелые, все прекрасно знают, но у них бывают странные фантазии. Священники очень от этого страдают. Им, этим женщинам, иногда кажется, что священник сделал им предложение, хочет на них жениться, хотя ничего такого нет и в помине. Ах, бедняжка Нелли! Она такая чувствительная. В приходе так просто незаменима. А еще она, как мне кажется, была отличной секретаршей. Но все равно идеи у нее бывают престранные. Вот, например, взяла и в два счета увезла меня из «Солнечных гор» в Камберленд и поселила в каком-то мрачном доме, а потом привезла сюда…

— Вы здесь живете? — спросила Таппенс.

— Ну, если можно так назвать. Все произошло так неожиданно. Я здесь всего два дня.

— А до этого были в «Роузтреллис-Корт», в Камберленде…

— Мне не слишком нравится это название. Я, собственно, не успела там как следует устроиться. Да и вообще там нет ничего хорошего. Кофе, например, весьма низкого качества. И все-таки я начинала понемногу привыкать, даже завела кое-какие приятные знакомства. Одна из тамошних обитательниц, например, много лет назад жила в Индии и была знакома с моей тетушкой. Так приятно, знаете ли, встретить общих знакомых.

— Должно быть, это так, — сказала Таппенс.

Миссис Ланкастер жизнерадостно продолжала:

— Итак, дайте припомнить, вы приезжали в «Солнечные горы», однако там не жили. Мне кажется, вы приезжали навестить одну из пациенток.

— Вы правы, это была тетушка моего мужа. Мисс Фэншо.

— Ах да. Да, конечно. Теперь я вспоминаю. Там еще было что-то такое, связанное с вашим ребенком, замурованным позади камина?

— Нет, — сказала Таппенс. — Это был не мой ребенок.

— Но ведь вы приехали сюда именно из-за этого? Здесь у них постоянно какие-то осложнения с камином. Насколько я понимаю, туда упала птица. Этот дом нуждается в ремонте. Мне здесь совсем не нравится. Нет, нет, совсем не нравится, я так и скажу Нелли, как только ее увижу.

— Вы живете вместе с миссис Перри?

— Как будто бы вместе, а вроде и нет. Мне кажется, я могу доверить вам одну тайну?

— О, конечно, — сказала Таппенс. — Вы можете мне доверять.

— Я вообще-то живу не здесь. Я хочу сказать, не в этой половине дома. Не в той части, где живут Перри. — Она наклонилась к Таппенс. — Существует еще одна половина, если подняться наверх, туда есть ход… Пойдемте со мной, я вас провожу.

Таппенс поднялась с кресла. Ей казалось, что все это происходит в каком-то нереальном безумном сне.

— Я только сначала запру дверь, так будет спокойнее, — сказала миссис Ланкастер.

По узкой лестнице она провела Таппенс на второй этаж. Они прошли через большую спальню, которую, очевидно, занимали супруги Перри, и потом в следующую комнату. Там стоял умывальник, высокий гардероб кленового дерева и больше ничего. Миссис Ланкастер подошла к гардеробу, пошарила у задней стенки и с неожиданной легкостью отодвинула его в сторону. Он, очевидно, был на колесиках и свободно откатился от стены. Позади гардероба обнаружился камин, что показалось Таппенс довольно странным. Над каминной полкой висело зеркало, а под ним — полочка, на которой стояли фарфоровые фигурки, изображающие птиц.

К удивлению Таппенс, миссис Ланкастер ухватилась за среднюю птицу из тех, что стояли на каминной полке, и резко потянула ее на себя. Птица, очевидно, была прикреплена к полке. Незаметно коснувшись фигурок, Таппенс поняла, что все они были крепко приделаны к полке. В результате действий миссис Ланкастер каминная полка отделилась от стены и выдвинулась вперед.

— Ловко, не правда ли? — обратилась старушка к Таппенс. — Это сделали давным-давно, когда перестраивали дом. Эту комнату называли берлогой священника, но мне кажется, на самом деле это было не так. Священники не имели к ней никакого отношения. Я всегда была в этом уверена. Ну, пойдемте. Вот здесь я теперь и живу.

Она сдвинула еще что-то. Стена, находившаяся перед ней, расступилась, и через минуту они оказались в большой красивой комнате, окна которой выходили на канал и холм напротив.

— Славная комната, не правда ли? — сказала миссис Ланкастер. — Такой прелестный вид. Мне он всегда нравился. Я одно время здесь жила, когда была еще девочкой.

— Понятно.

— Но это несчастливый дом, — добавила миссис Ланкастер. — Вы знаете, люди всегда говорили, что это несчастливый дом. Однако, мне кажется, пожалуй, лучше снова все закрыть. Нужно соблюдать осторожность, вы согласны?

Она протянула руку и надавила на дверь, через которую они вошли. Раздался резкий щелчок, и механизм сработал — все возвратилось на свое место.

— Я полагаю, — сказала Таппенс, — что эту перестройку предприняли, когда собирались сделать из этого дома тайное убежище.

— Здесь много чего переделывали, — сообщила миссис Ланкастер. — Присаживайтесь, пожалуйста. Какое кресло вы предпочитаете? С высокой или низкой спинкой? Я люблю высокое. У меня, знаете ли, ревматизм. Вы, наверное, думаете, что здесь должен находиться мертвый ребенок, — добавила миссис Ланкастер. — Странная идея, вам не кажется?

— Да, возможно.

— Полицейские и воры, — снисходительно проговорила миссис Ланкастер. — В молодости мы все такие глупые. Шайки, ограбления — молодым все это кажется ужасно завлекательным. Девицы просто мечтают стать любовницей гангстера, считают, что ничего лучше не может быть на свете. Я сама раньше так думала. Но поверьте мне, — наклонившись к Таппенс, она дотронулась до ее колена, — поверьте мне, это не так. На самом деле все иначе. Раньше мне казалось, что этого достаточно, но потом я поняла, что человеку нужно что-то большее. Нет ничего увлекательного в том, чтобы просто красть разные вещи, не попадаясь в руки полиции. Для этого, конечно, надо просто все как следует организовать.

— Вы имеете в виду миссис Джонсон, или мисс Блай, — как вы ее там называете…

— Ну конечно, для меня она всегда была Нелли Блай. Однако по некоторым соображениям — иногда для нее так проще — она называет себя миссис Джонсон. Но она никогда не была замужем. Она настоящая старая дева.

Снизу до них донесся стук в дверь.

— Боже мой! — воскликнула миссис Ланкастер. — Это, должно быть, вернулись супруги Перри. Я никак не думала, что они так скоро появятся.

Стук повторился.

— Им, наверное, нужно открыть, — предложила Таппенс.

— Нет, дорогая моя, этого мы делать не будем, — возразила миссис Ланкастер. — Терпеть не могу людей, которые вечно путаются под ногами. Мы с вами так славно беседовали, не правда ли? Мне кажется, мы не должны никуда двигаться. О господи, теперь кто-то кричит под окном. Выгляните, пожалуйста, и посмотрите, кто это.

Таппенс подошла к окну.

— Это мистер Перри, — сказала она.

— Джулия! Джулия! — звал снизу мистер Перри.

— Вот нетерпеливый, — возмутилась миссис Ланкастер. — Я не разрешаю людям вроде Эймоса Перри называть меня по имени. Решительно не разрешаю. Не беспокойтесь, дорогая, — добавила она. — Здесь мы в полной безопасности. И можем продолжить нашу беседу. Я расскажу вам о себе. У меня действительно была интересная жизнь, полная разных событий. Иногда мне даже кажется, что, если все это описать, получится целый роман. Я была отчаянной девчонкой и связалась с… с настоящей бандой преступников. Другими словами их не назовешь. Некоторые были просто отпетые негодяи. Однако, имейте это в виду, среди них попадались и люди из общества. Специалисты самого высокого класса.

— Мисс Блай?

— О нет, мисс Блай не имела к преступлениям ни малейшего отношения. Она слишком тесно связана с церковью. Религия и все такое прочее. Но ведь есть разные виды религии, вам это известно?

— Есть, наверное, разные секты, — высказала предположение Таппенс.

— Да, конечно, для простых людей. Но, кроме простых людей, есть еще и другие. Особые, которые подчиняются совсем другой власти. Существуют особые легионы. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Пожалуй, нет, — призналась Таппенс. — Как вам кажется, не нужно ли все-таки впустить супругов Перри в дом? Они ведь беспокоятся.

— Нет, мы не собираемся пускать их в дом. По крайней мере, до времени… Пока я не расскажу вам все, что необходимо. Не нужно пугаться, моя дорогая. Все это совершенно безболезненно. Никаких страданий или мучений. Все равно что уснуть. Ничуть не более неприятно.

Таппенс посмотрела на нее, потом вскочила и направилась к двери, которая была в стене.

— Через нее вам не удастся отсюда выйти, — сказала миссис Ланкастер. — Вы не знаете, где нужно нажать. Совсем не там, где вам кажется. Только я знаю, где находится кнопка. Мне известны все секреты этого дома. Я жила здесь с грабителями, когда была девушкой, пока не ушла от них от всех, пока не добилась прощения. Особого прощения. Вот что было мне дано — отпущение моего греха… ребенок… я его убила. Я была танцовщицей… мне не нужен был ребенок… Вон там, на стене… вон там мой портрет… портрет танцовщицы.

Таппенс посмотрела в указанную сторону. На стене висел портрет маслом, фигура девушки во весь рост, в пачке из белого атласа. И надпись: «Уотерлили».

— Это была лучшая моя роль. Все так говорили.

Таппенс медленно вернулась на свое место и снова села. Она пристально смотрела на миссис Ланкастер. У нее вертелись в голове слова. Слова, которые она слышала в «Солнечных горах». «Разве это не ваш ребеночек?» Тогда она, помнится, испугалась. Ей и теперь было страшно. Таппенс не очень понимала, что именно ее испугало, но тем не менее испытывала страх. В особенности когда смотрела на это благожелательное лицо, на эту добрую улыбку.

— Я должна была исполнять данный мне приказ — нужны были агенты уничтожения. Мне выпало такое предназначение, и я приняла его. Они свободны от греха, понимаете? Я имею в виду детей. Дети свободны от греха. Они еще не успели согрешить. И я отправляла их на Небо, как мне и было назначено. Пока они еще не согрешили. Пока были невинны. Не познали Зла. Вы понимаете, какая это честь — быть назначенной на такое дело? Попасть в число избранных. Я всегда любила детей. Своих у меня не было. Это было очень жестоко — не правда ли? — или казалось жестоким. Но по-настоящему это было возмездием за то, что я совершила. Вы, наверное, знаете, что я сделала.

— Нет, — сказала Таппенс.

— О, вы так много знаете. Я думала, что вы знаете и это. Был один доктор. Я пошла к нему. Мне было всего семнадцать, и я смертельно боялась. Он сказал, что от ребенка можно избавиться, никто ничего не узнает, и все будет хорошо. Но ничего хорошего не было. Мне стали сниться сны. Мне все время снился этот ребенок, он был постоянно рядом и спрашивал, почему я лишила его жизни. Ребенок говорил мне, что ему одному скучно. Это была девочка, да, я уверена, что это была девочка. Она приходила и говорила, что ей нужны подружки. И вот мне было внушение свыше. Я не могла иметь детей. Я вышла замуж и думала, что у меня будут дети, да и муж страстно хотел иметь ребенка, но их не было, потому что я была проклята. Вы это понимаете, не правда ли? Однако был способ искупить вину. Искупить то, что я сделала. То, что я сделала, было убийство, и искупить убийство можно лишь другими убийствами, потому что другие убийства уже не будут убийствами, они будут искупительной жертвой. Они будут приношением. Вы понимаете разницу? Дети отправлялись туда, чтобы моему ребенку не было скучно. Разные дети, но все маленькие. Я слышала Голос, и тогда… — она наклонилась и тронула Таппенс за колено, — так радостно было это делать. Вы понимаете, правда? Я была счастлива их освободить, чтобы они никогда не узнали жизни, не знали бы греха, как познала его я. Разумеется, я не могла никому об этом рассказать, никто не должен был знать. В этом я должна была быть уверена. Но появлялись люди, которые знали или догадывались. И тогда, конечно… ну, я хочу сказать, что они тоже должны были умереть, чтобы я была в безопасности. Вот я и была в безопасности. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Нет… не совсем.

— Но вы же знаете. Поэтому вы и явились сюда, верно? Вы знали. В тот самый день, когда я задала вам этот вопрос в «Солнечных горах». Я поняла это по вашему лицу. Я спросила: «Это не ваш ребеночек?» Я подумала, что вы придете, может быть, потому, что вы — мать. Одна из матерей, чьих детей я убивала. Я надеялась, что вы придете еще раз и мы с вами вместе выпьем стаканчик молока. Это обычно бывало молоко. Иногда какао. Все, кто знал обо мне.

Она медленно прошла в угол комнаты и открыла стоявший там шкафчик.

— Миссис Моди, — проговорила Таппенс. — Она была одной из них?

— Ах, вы и о ней знаете… Нет, она не была матерью, она была костюмершей в театре. Она меня узнала, вот ей и пришлось уйти. — Миссис Ланкастер внезапно обернулась и направилась к Таппенс, неся в руке стакан молока. — Выпейте это, — сказала она, ласково улыбаясь. — Просто выпейте, и все.

Таппенс ошеломленно молчала, а потом вскочила на ноги и бросилась к окну. Схватив стул, она разбила стекло и, высунувшись из окна, закричала:

— На помощь! На помощь!

Миссис Ланкастер рассмеялась. Она поставила стакан на стол, откинулась в кресле и со смехом сказала:

— Как вы глупы. Вы думаете, сюда кто-нибудь придет? Кто, по-вашему, может прийти? Им придется ломать двери, ломать эту стену, а тем временем — есть ведь и другие способы. Не обязательно молоко. Просто молоко легче всего. Молоко или какао, даже чай. Маленькой миссис Моди я всыпала в какао. Она любила какао и постоянно его пила.

— Это был морфий? Откуда вы его брали?

— О, это было нетрудно. У человека, с которым я жила много лет назад, был рак, и доктор давал мне для него морфий. У меня скопился большой запас. Были и другие лекарства. Я сказала, что все выбросила, только я этого не сделала, наоборот, все сохранила — и морфий, и другие наркотики, и успокаивающие средства. Вот они и пригодились. У меня и сейчас есть запас. Сама я никогда ничего не принимаю. Я не верю в эти штучки. — Она придвинула стакан к Таппенс. — Выпейте это, так будет гораздо легче. Другой способ — беда в том, что я не помню, куда я положила…

Она встала и начала ходить по комнате.

— Куда же я его положила? Куда? Все забываю, старею, наверное.

Таппенс снова закричала «На помощь!», однако на берегу канала не было ни души. Миссис Ланкастер продолжала бродить по комнате.

— Я думала… была уверена… О, конечно, он у меня в рабочей корзинке.

Таппенс отвернулась от окна. Миссис Ланкастер приближалась к ней.

— Какая вы глупая женщина, — сказала она, — что предпочитаете этот способ.

Она выбросила вперед левую руку и схватила Таппенс за плечо. В правой руке, которую она до этого держала за спиной, был длинный узкий кинжал. Таппенс отчаянно сопротивлялась. «Я легко с ней справлюсь, — думала она. — Без всякого труда. Она старая женщина, старая и слабая. Она не сможет…»

И вдруг ее охватил ужас: «Но я ведь тоже старая женщина. У меня уже нет той силы. А ее руки, ее пальцы, как они сжимаются… Это, наверное, потому, что она безумна. Я всегда слышала, что сумасшедшие обладают страшной силой».

Блестящее лезвие все приближалось. Таппенс пронзительно закричала. Снизу слышались крики и громкие удары. Они были направлены на дверь, словно кто-то старался ее выломать. «Но им никак не удастся сюда проникнуть, — думала Таппенс. — Они не смогут открыть эту дверь. Для этого нужно знать секрет потайного механизма».

Она боролась изо всех сил. Пока ей удавалось удерживать миссис Ланкастер на расстоянии. Но та была крупнее. Это была большая сильная женщина. Она по-прежнему улыбалась, однако в этой улыбке больше не было благожелательности. У нее был вид женщины, которой нравится то, что она делает.

— Убийца Кейт, — пробормотала Таппенс.

— Так вы, значит, знаете мое прозвище? Но теперь я переросла его. Теперь я не просто убийца, а Убийца именем Бога. Бог велит, чтобы я вас убила. Значит, все в порядке. Вы это понимаете, не так ли? Если этого хочет Бог, значит, все в порядке.

Теперь миссис Ланкастер загнала Таппенс в угол, к краю большого кресла. Одной рукой она прижимала ее к креслу, все крепче и крепче, так что Таппенс уже не могла пошевелиться — дальнейшее сопротивление было уже невозможно. Блестящее лезвие кинжала в правой руке миссис Ланкастер все приближалось.

Таппенс думала: «Я не должна поддаваться панике, нельзя паниковать…» — но вслед за этой мыслью тут же пришла другая: «Но что я могу сделать?» Сопротивляться было бесполезно.

И тут ее пронзил страх — острое чувство страха, такое же, какое она испытала в «Солнечных горах».

«Это не ваш ребеночек?»

То было первое предупреждение, однако она им пренебрегла — да она и не знала, что это предупреждение.

Таппенс следила глазами за сверкающим лезвием, но, как это ни странно, не эта полоска стали внушала ей страх, приводивший ее в состояние полного паралича, ужасно было лицо — улыбающееся доброжелательное лицо миссис Ланкастер. Это была довольная, счастливая улыбка мягкой рассудительной женщины, которая спокойно делает свое дело.

«Она совсем не похожа на сумасшедшую, — подумала Таппенс. — Вот что ужасно. Впрочем, это естественно, ведь она-то думает, что вполне нормальна. Она считает себя вполне нормальным, разумным человеком — именно так она думает… О Томми, Томми, во что же я на этот раз впуталась?»

Ее охватила слабость, а затем и дурнота. Все мускулы ее расслабились — откуда-то послышались звуки разбитого стекла. Они унесли ее прочь, в темноту и беспамятство.

* * *

— Вот так уже лучше… Вы приходите в себя… Выпейте это, миссис Бересфорд.

К губам прижимается стакан… она отчаянно сопротивляется… отравленное молоко… кто когда-то говорил… что-то об отравленном молоке? Она не будет пить отравленное молоко… нет, это не молоко… пахнет совсем не так…

Напряжение спало, губы ее открылись… Она сделала глоток.

— Бренди, — прошептала Таппенс, узнав напиток.

— Совершенно верно! Выпейте еще… еще глоточек…

Таппенс выпила. Она откинулась на подушки и осмотрелась. В окне торчала верхушка лестницы. Пол под окном был усыпан битым стеклом.

— Я слышала, как разбилось стекло.

Она отодвинула от себя стакан, взгляд ее задержался сначала на кисти, потом скользнул по руке и, наконец, по лицу человека, который его держал.

— Эль Греко, — пробормотала она.

— Прошу прощения?

— Это неважно. — Она снова оглядела комнату. — А где она? Я хочу сказать, миссис Ланкастер?

— Она… она отдыхает… в соседней комнате.

— Понятно. — Однако Таппенс была не совсем уверена в том, что понимает хотя бы что-нибудь. Потом все прояснится. А теперь она могла освоить только одну мысль зараз. — Сэр Филипп. — Она произнесла его имя медленно и с сомнением. — Это правильно?

— Да. А почему вы вспомнили Эль Греко?

— Страдание.

— Прошу прощения?

— Картина… в Толедо… Или в «Прадо»… Я подумала… Это было давно-давно… Нет, не так уж давно. — Подумав немного, она сделала открытие. — Вчера вечером. У викария были гости…

— Вы делаете успехи, — ободряюще проговорил он.

Почему-то казалось так естественно сидеть здесь, в этой комнате, где пол был усыпан битым стеклом, и разговаривать с этим человеком, у которого было измученное, страдальческое лицо…

— Я сделала ошибку… там, в «Солнечных горах». Я ошиблась в ней… Мне стало страшно… волна страха… Но я не поняла, я боялась не ее, я боялась за нее… Я думала, что с ней должно что-то случиться… Я хотела защитить ее… спасти… я… — Она нерешительно посмотрела на него. — Вы понимаете? Или это звучит глупо?

— Никто не понимает вас лучше, чем я, никто в целом свете.

— Но кто же? Кто она? Я имею в виду миссис Ланкастер, или миссис Йорк… Все это нереально, взято с куста… роза… Так кто же она на самом деле?

Филипп Старк резко проговорил:

Вы когда-нибудь читали «Пер Гюнта», миссис Бересфорд?

Он подошел к окну, постоял там с минуту, глядя в сад, затем резко обернулся:

— Она была моей женой, помоги мне Бог.

— Вашей женой? Но ведь она умерла. Табличка в церкви…

— Она умерла за границей, это я распустил такой слух и поместил мемориальную табличку в церкви в память о ней. Люди обычно стесняются задавать вопросы скорбящему вдовцу. К тому же я уехал из этих мест.

— Некоторые говорили, что это она вас бросила.

— Это меня устраивало.

— Вы ее увезли, когда узнали… узнали про детей?

— Так, значит, вы знаете про детей…

— Она мне рассказала… Это… это невероятно.

— Почти все время она была вполне нормальным человеком — никто бы никогда не догадался. Но полиция начала подозревать… Мне пришлось принимать меры… Я должен был ее защитить… Спасти… Вы понимаете?.. Можно ли это понять, хоть в какой-то степени?

— Да, я все понимаю.

— Она была… так хороша когда-то… — Голос его задрожал. — Вы видите ее… здесь. — Он показал на портрет на стене. — Уотерлили. Она была отчаянная девица — всегда и во всем. Ее мать — последняя представительница рода Уоррендеров… Старинная фамилия… Там было множество внутрисемейных браков… Ее звали Элен Уоррендер… Она сбежала из дому и попала в дурную компанию, связалась с преступником. Дочь ее пошла на сцену, училась танцевать… Уотерлили была ее лучшей ролью… Потом она оказалась в банде… просто ей было интересно, только все быстро надоедало.

Выйдя за меня замуж, она от всего этого отошла. Хотела спокойной жизни, иметь семью, детей. Я был богат… Я мог дать ей все, чего она хотела. Но у нас не было детей. Мы оба об этом горевали. У нее появилась мания вины… Возможно, она всегда была несколько неуравновешенна… Я этого не знаю… Она была… — Он в отчаянии развел руками. — Я любил ее… Я всегда ее любил… независимо от того, что с ней происходило, что она делала… Я хотел ее защитить, чтобы она была в безопасности… не в тюрьме, осужденная на пожизненное заключение… чтобы не томилась бесконечно в неволе. И мы обеспечивали ей безопасность… долгие-долгие годы.

— Мы?

— Нелли… Моя драгоценная преданная Нелли Блай. Моя дорогая Нелли Блай. Удивительная женщина. Это она все придумала и организовала. Дома для престарелых со всей возможной роскошью и удобствами. И никаких соблазнов… никаких детей вокруг. Самое главное — изолировать ее от детей. Казалось, все было хорошо… Эти дома были в отдаленных местах — Камберленд, Северный Уэльс… там ее не должны были узнать. Так, по крайней мере, мы думали. Моими делами занимался мистер Экклз, весьма умный и ловкий юрист. Гонорары его были чрезвычайно высоки, но я полностью ему доверял.

— Это был шантаж? — высказала предположение Таппенс.

— Мне это в голову не приходило. Он был моим другом, моим советчиком…

— Кто пририсовал лодку на картине — лодку, которая называлась «Уотерлили»?

— Я. Чтобы доставить ей удовольствие. Она вспоминала свой успех на сцене. Это была одна из картин Боскоуэна. Ей она понравилась. И вдруг однажды она написала на мосту имя умершего ребенка… И тогда, чтобы его не было видно, я нарисовал лодку с названием «Уотерлили».

Дверь в стене распахнулась, и в комнату вошла добрая ведьма. Она посмотрела на Таппенс, а потом на Филиппа Старка.

— Все в порядке? — спросила она будничным тоном.

— Да, — ответила Таппенс. Взглянув на добрую ведьму, она, к радости своей, поняла, что не будет никаких драматических сцен.

— Ваш муж внизу, он ожидает вас в машине. Я сказала, что провожу вас к нему, если вы хотите прямо сейчас уехать.

— Именно этого я и хочу. — Таппенс посмотрела в сторону двери, ведущей в спальню. — Она там?

— Да, — ответил Филипп Старк.

Миссис Перри прошла в спальню и сразу же вышла оттуда снова.

— Я вижу… — Она вопросительно посмотрела на него.

— Она предложила миссис Бересфорд стакан молока, а миссис Бересфорд не стала его пить.

— И тогда, как я полагаю, она выпила его сама?

Он ответил не сразу:

— Да.

— Я пришлю сюда доктора Мортимера, — сказала миссис Перри.

Она подошла к Таппенс, чтобы помочь ей подняться, но та встала сама, без посторонней помощи.

— Я в порядке, это был просто шок. Теперь я чувствую себя вполне хорошо.

Она стояла, глядя на Филиппа Старка, — оба молчали, не зная, что сказать. Миссис Перри ждала у двери в стене.

Таппенс первой нарушила молчание.

— Я, наверное, ничего больше не могу сделать? — спросила она, хотя это мало походило на вопрос.

— Хочу сказать вам только одно: тогда на кладбище вас ударила Нелли Блай.

Таппенс кивнула:

— Я это поняла.

— Она потеряла голову. Решила, что вы напали на след, разгадали ее… нашу… тайну. Она… Я безумно сожалею о том, что подвергал ее такому страшному напряжению все эти годы. Нельзя было требовать такого от женщины… Удивляюсь, как она могла это вынести.

— Она, должно быть, очень вас любила, — сказала Таппенс. — Но мы больше не будем разыскивать миссис Джонсон, если об этом вы хотели бы нас попросить.

— Спасибо. Я вам очень благодарен.

Снова наступило молчание. Миссис Перри терпеливо ждала. Таппенс огляделась вокруг. Она подошла к разбитому окну и поглядела вниз, на тихий, спокойный канал.

— Я, наверное, больше не увижу этот дом. Посмотрю на него как следует, чтобы запомнить.

— Вы хотите его запомнить?

— Да, хочу. Кто-то мне сказал, что этот дом использовали неправильно, не по назначению. Теперь я понимаю, что они имели в виду.

Он вопросительно посмотрел на нее, но ничего не сказал.

— Кто послал вас за мной?

— Эмма Боскоуэн.

— Я так и подумала.

Вместе с доброй ведьмой они вышли через потайную дверь и спустились вниз по лестнице.

«Дом, предназначенный для любовников», — сказала ей Эмма Боскоуэн. Ну что же, таким она его и оставляет — принадлежащим двум любовникам: одна из них мертва, а другой остался жить и страдать.

Таппенс вышла из дверей, возле которых ее ждал в машине Томми.

Она попрощалась с доброй ведьмой и села в машину.

— Таппенс, — сказал Томми.

— Я знаю, — ответила она.

— Больше так не делай. Никогда больше так не делай.

— Не буду.

— Ты только так говоришь, а на самом деле будешь.

— Нет, не буду. Я слишком стара.

Томми нажал на стартер, и машина тронулась.

— Бедняжка Нелли Блай, — вздохнула Таппенс.

— Почему ты так говоришь?

— Она так отчаянно влюблена в Филиппа Старка. Служила ему верой и правдой все эти годы. Такая бесконечная, поистине собачья преданность и пропадает даром.

— Глупости! — возразил Томми. — Я уверен, что она все это делала с удовольствием. Некоторые женщины именно так устроены.

— Бессердечное чудовище, — заявила Таппенс.

— Куда ты хочешь ехать? В гостиницу в Маркет-Бейзинге?

— Нет, я хочу домой. Домой, Томми. Домой, и никуда больше.

— Аминь, — сказал мистер Бересфорд. — Но если у Альберта снова подгорела курица, я его просто убью.

1968 г.

Перевод: В. Салье