Глава 10 СОВЕЩАНИЕ И ПОСЛЕ НЕГО

I

— Итак, Бересфорд, — сказал генерал-майор сэр Джосайя Пенн авторитетным тоном, как и подобает человеку, удостоенному многочисленных почетных званий и орденов, — итак, что вы думаете обо всей этой говорильне?

Томми понял по этому замечанию, что «старина Джош», как его непочтительно называли за его спиной, недоволен ходом и результатами конференции, в которой они принимали участие.

— Осторожно, осторожно, ведь иначе невозможно, — продолжал сэр Джосайя. — Одни только разговоры, и ничего больше. А если кто и скажет что-нибудь дельное, то тут же кто-нибудь вскакивает и зарубает его предложение. Не могу понять, для чего мы здесь собираемся. Про себя-то я знаю. Знаю, почему я здесь. Мне больше нечего делать. Если я сюда не поеду, мне придется сидеть дома. А вы знаете, что я вынужден терпеть дома? Там все мною помыкают, Бересфорд. Помыкает экономка, помыкает садовник. Этот старый шотландец не дает мне притронуться к моим собственным персикам. Вот я и приезжаю сюда, командую всеми и притворяюсь, что делаю полезное дело — стою на страже безопасности своей страны. Вздор и чепуха! Но вы-то? Вы же сравнительно молодой человек. Зачем вы попусту теряете здесь время? Вас же все равно никто не будет слушать, даже если вы скажете что-нибудь стоящее.

Томми, которого слегка позабавило, что, несмотря на его, как он полагал, почтенный возраст, генерал-майор сэр Джосайя Пенн считает его молодым человеком, покачал головой. Этому генералу, как думал Томми, уже далеко за восемьдесят, он глуховат, страдает астмой, однако ему палец в рот не клади.

— Если бы не вы, сэр, здесь вообще ничего бы не делалось, — сказал Томми.

— Мне приятно так думать, — отозвался генерал. — Я беззубый бульдог, но я все еще способен лаять. Как поживает миссис Томми? Давно ее не видел.

Томми ответил, что Таппенс чувствует себя хорошо и ведет деятельную жизнь.

— Она всегда отличалась деятельным характером. Мне она напоминала стрекозу. Постоянно вцеплялась за какую-нибудь абсурдную идею, а потом оказывалось, что идея-то вовсе не так уж абсурдна. С такой, как она, не соскучишься! — одобрительно заметил генерал. — Не нравятся мне нудные пожилые дамы, с которыми сталкиваешься сейчас, — без конца толкуют о каком-нибудь важном Деле (непременно с большой буквы!). А нынешние девицы… — Он покачал головой. — Совсем не те, что были раньше, в дни моей молодости. Какие все были хорошенькие! А их платья из муслина! Одно время они носили такие симпатичные шляпки-капоры. Помните? Да нет, куда вам, вы в то время еще учились в школе. Чтобы рассмотреть лицо, нужно было заглянуть под этот капор. Очень завлекательно, и они это прекрасно знали. Помню, одна… позвольте, как ее звали?.. ваша родственница, тетушка кажется? Звали ее, насколько мне помнится, Ада. Ада Фэншо.

— Тетушка Ада?

— Самая прелестная девушка, которую я когда-либо знал.

Томми с трудом удалось скрыть удивление. Он никак не мог себе представить, что его тетку кто-то считал прелестной. А старина Джош вдохновенно продолжал:

— Да, хорошенькая, как картинка. А веселая какая, просто прелесть. Постоянно всех дразнила. Был у нас однажды пикник на берегу моря при лунном свете… Мы с ней отошли от всех, уселись на камень и смотрели на море.

Томми с интересом разглядывал генерала: у старика был двойной подбородок, абсолютно лысая голова, кустистые брови и объемистый живот. Вспомнил и тетушку Аду с ее усиками над верхней губой, мрачную улыбку, серо-стальные волосы, ее тяжелый взгляд. «Время, — подумал он. — Что с нами делает время!» Он попытался себе представить молодого офицера и хорошенькую девушку на берегу моря. Ничего из этого не получилось.

— Романтично, — проговорил сэр Джосайя Пени с глубоким вздохом. — Да, это было романтично. Я хотел тогда сделать ей предложение, но разве можно делать предложение, когда ты всего-навсего младший офицер? На такое жалованье не проживешь. Нам бы пришлось ждать пять лет, прежде чем мы смогли бы пожениться. Нельзя заставлять девушку так долго дожидаться. Что там говорить! Вы знаете, как это бывает. Я уехал в Индию, и прошло довольно много времени, прежде чем мне довелось приехать домой в отпуск. Некоторое время мы писали друг другу, но потом дело это заглохло. Чаще всего так и бывает. Больше мы никогда не встречались. И все-таки, понимаете, я никогда ее не забывал. Постоянно о ней думал. Помню, однажды, много лет спустя, я чуть было ей не написал. В другой раз, когда я гостил у друзей, мне сказали, что она живет неподалеку от тех мест. Я решил, что поеду, спросив предварительно, могу ли нанести визит. А потом подумал: «Не будь дураком! Она, наверное, изменилась, неизвестно, как теперь выглядит». А еще через несколько лет я слышал, как один из приятелей сказал о ней, что в жизни не видел такой уродливой женщины. Я не мог поверить, когда это услышал, а теперь думаю, это к лучшему, что я больше никогда ее не видел. Что она поделывает? Да и жива ли еще?

— Нет. Она умерла совсем недавно, кстати сказать. Недели две-три назад, — ответил Томми.

— Да что вы? Неужели умерла? Да, я полагаю, теперь ей должно было бы быть семьдесят пять или семьдесят шесть. А может быть, даже больше.

— Ей было восемьдесят, — сказал Томми.

— Скажи пожалуйста! Веселая хорошенькая Ада. Прелестные черные волосы! Где она умерла? В доме для престарелых или у нее была компаньонка? Она ведь так и не вышла замуж, верно?

— Верно. Так и не вышла. Она находилась в доме для престарелых дам. Очень симпатичный дом, кстати сказать. Он называется «Солнечные горы».

— Да, я о нем слышал. «Солнечные горы». Там, кажется, жила одна знакомая моей сестры. Некая миссис… как же ее звали? Миссис Карстер, кажется. Вы с ней там не встречались?

— Нет, я там почти ни с кем не встречался. Когда туда приезжаешь, то видишься только со своей родственницей и больше ни с кем.

— Нелегкое дело подобные визиты. Никогда не знаешь, о чем говорить.

— А с тетушкой Адой было особенно трудно. Нрава она была, знаете ли, тяжелого.

— Это на нее похоже. — Генерал усмехнулся. — В молодости, бывало, если на нее найдет, она становилась настоящим чертенком. — Он вздохнул. — Страшное это дело — старость. У одной подруги моей сестры появились в старости разные дикие фантазии. Она, бедняжечка, воображала, что кого-то убила.

— Господи боже мой! А может быть, и вправду?..

— Да нет, не думаю. Никто всерьез этому не верил. И все-таки мне кажется, — задумчиво проговорил генерал, — это возможно. Если говорить о подобных вещах весело и шутливо, то тебе никто не верит, согласны? Занятная мысль, не правда ли?

— Кого же, как она думала, бедняжка убила?

— Разрази меня гром, не знаю. Может быть, мужа? Ничего о нем не известно, кто он и что он. Когда мы с ней познакомились, она была уже вдовой. Да-а… — добавил генерал со вздохом, — грустно было услышать об Аде. В газетах мне ничего не попадалось. Если бы попалось, я бы прислал венок или еще что-нибудь такое. Букет из нераспустившихся роз, например. Такие букетики девушки, бывало, прикрепляли к вечернему платью. Букетик розовых бутонов, прикрепленный к плечику вечернего платья. Очень было красиво. Я хорошо помню Аду в вечернем платье цвета гортензии… такое розовато-лиловое. А к плечу приколоты розовые бутоны. Однажды она подарила мне цветок из своего букета. Они, конечно, были ненастоящие. Искусственные. Я долго хранил этот цветок. Много лет. Понимаю, — сказал он, поймав взгляд Томми, — вам смешно это слышать, но знаете, мой мальчик, когда состаришься и превратишься в этакого рамолика вроде меня, то снова становишься сентиментальным. Ну, мне пора двигаться, чтобы не опоздать к последнему акту нашего потешного спектакля. Мой сердечный привет миссис Т., когда вернетесь домой.

На следующий день в поезде Томми вспоминал этот разговор и улыбался про себя, вновь пытаясь представить свою несносную тетушку и неистового генерал-майора в их молодые годы.

«Непременно расскажу все это Таппенс. Она посмеется, — подумал Томми. — Хотел бы я знать, что она поделывает в мое отсутствие?»

Он улыбнулся своим мыслям.

II

Верный Альберт открыл парадную дверь, приветствуя хозяина широкой улыбкой.

— Рад вашему возвращению, сэр.

— Я тоже этому рад. — Томми отдал ему чемодан. — А где миссис Бересфорд?

— Она еще не вернулась.

— Вы хотите сказать, что ее нет дома?

— Она уехала три или четыре дня назад. Но обещала, что будет к обеду. Звонила вчера по телефону и сообщила.

— Что она там затеяла, Альберт?

— Не могу сказать, сэр. Она поехала на машине, но с собой взяла кучу железнодорожных карт и путеводителей. Она может находиться где угодно.

— Что верно, то верно, — вздохнул Томми. — Вполне может оказаться в Джон-О'Гроуте или в Лэндс-Энде, а на обратном пути опоздать на пересадку где-нибудь на Литл-Дайзер-он-зе-Марш. Благослови бог английские железные дороги. Говорите, она звонила вчера? А не сказала откуда?

— Нет, не сказала.

— В какое время это было?

— Вчера утром. Еще до ленча. Просто сообщила, что все в порядке. Она не была уверена, когда именно вернется домой, но сказала, что, во всяком случае, будет еще до обеда, и просила приготовить курицу. Вы не возражаете, сэр?

— Нет, не возражаю. — Томми поглядел на часы. — Но ей придется поторопиться, если она хочет успеть к обеду.

— Курицу я пока придержал, — доложил Альберт.

Томми усмехнулся:

— Отлично, вот и держите ее за хвост. Как вы тут без меня жили? Дома все в порядке?

— Боялись кори, однако все обошлось. Доктор сказал, что это краснуха.

— Отлично.

Томми поднялся наверх, насвистывая себе под нос какую-то мелодию. Зашел в ванную, побрился, умылся и прошел в спальню. Она показалась ему пустой и брошенной — так иногда бывает, когда хозяева отсутствуют. В комнате было холодно и неуютно, везде — идеальный порядок. Томми чувствовал себя подобно преданному псу без хозяина. Когда он оглядывался вокруг, ему казалось, что Таппенс вообще никогда здесь не было. Ни просыпанной пудры, ни открытой книги, валяющейся где-нибудь на стуле или на кровати.

— Сэр.

В дверях стоял Альберт.

— Ну что?

— Меня беспокоит курица.

— К черту эту курицу. Что вы так о ней волнуетесь!

— Но ведь, как я понял, вы с хозяйкой будете обедать в восемь часов. Я хочу сказать, ровно в восемь будете сидеть за столом.

— Я тоже так думал, — сказал Томми, взглянув на свои наручные часы. — Господи, ведь уже двадцать пять минут девятого!

— Да, сэр, именно столько. А курица…

— Ну ладно, вынимайте курицу из духовки, и мы с вами съедим ее вдвоем. А Таппенс так и надо. Вот тебе и вернулась еще до обеда!

— Конечно, есть такие люди, которые обедают поздно, — продолжал Альберт. — Я был один раз в Испании, так вот там если вы хотели пообедать, то это можно было сделать не раньше десяти. В десять ноль-ноль. Как вам это понравится? Дикари!

— Ну ладно, — рассеянно проговорил Томми. — Кстати, вы не знаете, где она находилась все это время?

— Вы имеете в виду хозяйку? Не знаю, сэр. Где-нибудь разъезжала, я так думаю. Сначала, как я понимаю, она собиралась ехать на поезде — то и дело смотрела в железнодорожный справочник и изучала расписание.

— Ну что же, каждый развлекается по-своему. Вот она, верно, и решила покататься по железной дороге. Интересно было бы знать, где она сейчас. Скорее всего, сидит в дамской комнате в этой самой Литл-Дайзер-он-зе-Марш.

— Но ведь хозяйка знает, что вы сегодня возвращаетесь, сэр? Значит, она должна приехать с минуты на минуту.

Томми понял, что преданный слуга таким образом выражает свою солидарность с хозяином. Оба они объединились в своем неодобрении поведения Таппенс, которая, увлекшись железными дорогами, позволила себе опоздать и не встретила, как ей следовало бы сделать, вернувшегося домой мужа.

Альберт вышел, чтобы спасти несчастную курицу, которой грозила неминуемая кремация в жаркой духовке.

Томми собирался было последовать за ним, однако остановился, бросив взгляд на камин. Он медленно подошел к нему и посмотрел на висящую там картину. Странно, почему она так уверена, что видела этот дом раньше? Томми знал наверняка, что сам он никогда его не видел. И дом-то самый обыкновенный. Вокруг сколько угодно таких домов. Он потянулся к картине, но, поскольку все равно не мог как следует ее рассмотреть, снял ее с гвоздя и перенес поближе к лампе. Тихий, спокойный дом. В уголке картины подпись. Фамилия художника начиналась на Б, но что там дальше, невозможно прочесть. Босуорд… Бокуар… надо будет потом взять лупу и попытаться разобрать. Со стороны холла раздался веселый перезвон колокольчиков. Альберту страшно понравились швейцарские колокольчики для коров, которые Таппенс и Томми как-то привезли из Гриндвальда. Он просто артистически научился ими манипулировать. Обед подан. Томми прошел в столовую. Странно, думал он, что Таппенс до сих пор не приехала. Предположим, что у нее спустило колесо, что было вполне вероятно, все равно очень странно, что она не позвонила и не извинилась, объяснив, в чем дело.

«Могла бы догадаться, что я буду беспокоиться», — думал Томми. Да нет, он, конечно, не беспокоился — о Таппенс беспокоиться не нужно, с ней всегда все бывало в порядке. Однако Альберт, по-видимому, был иного мнения.

— Надеюсь, она не попала в аварию, — сказал он, ставя перед Томми блюдо с капустой и мрачно качая головой.

— Уберите это. Вы же знаете, что я терпеть не могу капусту, — проворчал Томми. — Почему, собственно, вам пришло это в голову? Сейчас еще только половина девятого.

— На дорогах теперь творится бог знает что, — заявил Альберт. — Всякий может попасть в аварию.

Зазвонил телефон.

— Это она, — сказал Альберт. Быстро поставив блюдо с капустой на сервант, он вышел из комнаты.

Томми встал и, отставив тарелку с курицей, пошел вслед за ним. Он только собирался сказать: «Я возьму трубку», когда услышал, как Альберт говорит:

— Да, сэр? Да, мистер Бересфорд дома. Он здесь. — Альберт повернулся к Томми: — Вас спрашивает какой-то доктор Меррей.

— Доктор Меррей? — Томми подумал секунду. Фамилия показалась ему знакомой, но он никак не мог вспомнить, кто такой этот доктор Меррей. Если Таппенс попала в аварию… и тут он вздохнул с облегчением, вспомнив, что доктор Меррей пользовал престарелых дам в «Солнечных горах». Верно, какие-нибудь формальности, связанные с похоронами Ады. Как истинное дитя своего времени, Томми решил, что дело касается какого-нибудь свидетельства, которое он должен подписать — а может быть, подписать должен сам доктор. — Алло, — сказал он. — Бересфорд слушает.

— Как я рад, что застал вас дома. Надеюсь, вы меня помните. Я пользовал вашу тетушку, мисс Фэншо.

— Да, конечно, я вас помню. Чем могу быть полезен?

— Мне необходимо с вами поговорить. Нельзя ли нам как-нибудь встретиться в городе?

— Ну конечно, встретиться можно, это совсем не трудно. Но… разве нельзя сделать это по телефону?

— Понимаете, по телефону мне не хотелось бы об этом говорить. Спешки особой нет, но мне просто необходимо с вами побеседовать.

— Что-нибудь неприятное? — спросил Томми, сам не понимая, почему он так сказал. Ну что могло быть неприятного?

— Да нет, ничего особенного. Может быть, я делаю из мухи слона. Вполне возможно. Но у нас, в «Солнечных горах», происходят странные вещи.

— Что-нибудь связанное с миссис Ланкастер? — спросил Томми.

— Миссис Ланкастер? — В голосе доктора прозвучало удивление. — Да нет. Она от нас уехала. Даже еще до того, как умерла ваша тетушка. Нет, это совсем другое.

— Я тут отсутствовал некоторое время и только что вернулся домой. Что, если я вам позвоню завтра утром и мы условимся о встрече?

— Отлично. Я дам вам свой номер телефона. Буду у себя в приемной до десяти часов утра.

— Получили плохие новости? — спросил Альберт, когда Томми вернулся в столовую.

— Ради бога, не каркайте, Альберт, — раздраженно сказал Томми. — Конечно, нет. Никаких плохих новостей я не получил.

— Я думал, может быть, хозяйка…

— Ничего с ней не случилось. С ней никогда ничего не случается. Видимо, напала на какой-то след и теперь ищет доказательств и все такое. Вы же ее знаете. Я больше не собираюсь из-за нее волноваться. Уберите мою тарелку — эту курицу невозможно есть, она совершенно высохла. Принесите мне кофе. А потом я пойду спать.

— Завтра вы наверняка получите письмо. На почте, верно, задержалось… Вы ведь знаете, какая нынче почта… А может быть, будет телеграмма… или она позвонит.

Однако на следующий день не было ни письма, ни телеграммы, ни звонка.

Альберт не сводил глаз с Томми, несколько раз пытался заговорить, однако воздерживался, понимая, что его мрачные предположения не встретят понимания со стороны хозяина.

Наконец Томми сжалился над ним. Он проглотил последний кусочек тоста с мармеладом, запил его кофе и заговорил:

— Ну ладно, Альберт, начну я. Итак, где она? Что с ней случилось? И что мы можем предпринять?

— Дать знать полиции?

— Я в этом не уверен. Видите ли… — Томми замолчал.

— Если она попала в аварию…

— У нее при себе шоферские права… и разные другие документы, подтверждающие личность. Больницы немедленно докладывают об аварии в полицию и сообщают родственникам. Мне бы не хотелось поступать опрометчиво, ей это может не понравиться. Вы совсем не знаете, Альберт, совсем не имеете представления, куда она могла поехать? Она ничего не сказала? Не назвала какого-нибудь места или графства? А может быть, какую-нибудь фамилию?

Альберт отрицательно покачал головой.

— А как она себя вела? Была ли обрадована? Или взволнована, а может быть, огорчена или о чем-то беспокоилась?

Альберт отвечал мгновенно и без колебаний:

— Она чему-то радовалась, ее так и распирало.

— Словно терьер, который напал на след, — заметил Томми.

— Совершенно верно, сэр… вы же знаете, какая она бывает…

— Значит, что-то откопала. Интересно, что именно… — Томми замолчал, пытаясь сообразить.

Она что-то обнаружила и, как он только что сказал Альберту, бросилась по следу, словно терьер, который почуял дичь. Позавчера она позвонила, сообщая, что приедет. Почему же тогда не приехала? Вполне возможно, подумал Томми, что в этот самый момент она с кем-то разговаривает, пытается что-то выпытать, выдумывает для этого всякие небылицы и так этим увлечена, что не может думать ни о чем другом!

Если она всерьез занялась расследованием, она страшно разозлится, если он, Томми, бросится в полицию и станет плакаться, что у него-де пропала жена. Он так и слышал, как Таппенс ему выговаривает: «Как ты мог сделать такую глупость?! Я вполне способна сама о себе позаботиться. Пора бы тебе это знать». (Но верно ли это? Действительно ли она способна о себе позаботиться?)

Никогда нельзя быть уверенным, куда заведет Таппенс ее воображение.

Может быть, она в опасности? Но пока в этом деле с миссис Ланкастер не было никаких признаков опасности. Если, конечно, не принимать в расчет того, что навоображала себе Таппенс.

Если он пойдет в полицию и заявит, что его жена не вернулась домой, как обещала… Да они просто будут сидеть и сочувственно на него смотреть, посмеиваясь в душе, а потом станут осторожно и тактично расспрашивать о том, есть ли у его жены друзья мужского пола!

— Я сам ее найду, — решительно заявил Томми. — Должна же она где-то находиться. Понятия не имею где — на севере, юге, востоке или западе. Но как же она могла не сказать, откуда звонит! Как это глупо с ее стороны!

— А может быть, ее похитили гангстеры?

— Полно, Альберт, не будьте ребенком. Пора бы повзрослеть и не думать о таких глупостях.

— Что вы собираетесь предпринять, сэр?

— Поеду в Лондон, — сказал Томми, взглянув на часы. — Сначала позавтракаю у себя в клубе с доктором Мерреем, который звонил мне вчера вечером, — он хочет со мной поговорить о каких-то делах, касающихся моей покойной тетушки. А вдруг он подаст мне какую-нибудь полезную мысль? Ведь вся история началась именно в «Солнечных горах». Кстати, захвачу с собой картину, которая висит у нас в спальне.

— Вы собираетесь отнести ее в Скотленд-Ярд?

— Нет, я ее отнесу на Бонд-стрит.

Глава 11 БОНД-СТРИТ И ДОКТОР МЕРРЕЙ

I

Томми выскочил из такси, заплатил шоферу и нагнулся к сиденью в салоне, чтобы взять кое-как запакованную картину. Неловко держа ее под мышкой, он вошел в «Нью-Атениан-Галлери» — одну из наиболее значительных картинных галерей в Лондоне.

Нельзя сказать, чтобы Томми был большим поклонником живописи; он направил свои стопы в эту галерею просто потому, что там служил его приятель.

Слово «служил» было самым подходящим в данной ситуации, поскольку приглушенные голоса, приветливые улыбки и сочувственный интерес создавали атмосферу церковного богослужения.

Встав со своего места, к нему тут же подошел молодой блондин и, узнав его, приветственно улыбнулся.

— Здравствуйте, Томми, — сказал он. — Давно мы с вами не виделись. Что это вы нам принесли? Не может быть, чтобы вы занялись живописью на старости лет. Многие в наше время этим грешат, только вот результаты, как правило, весьма плачевны.

— Не думаю, чтобы художественное творчество было сильной стороной моей натуры, — отозвался Томми. — Хотя должен признаться, что недавно я прочитал книжицу, в которой простейшими словами объясняется, что даже пятилетний ребенок может легко научиться рисовать акварельными красками.

— Храни нас Бог, если вы действительно решите этим заняться.

— Сказать по правде, Роберт, я просто хочу обратиться к вам как к эксперту по живописи. Хочу узнать ваше мнение вот об этом.

Роберт принял картину из рук Томми и ловко снял неряшливую обертку, продемонстрировав недюжинный опыт в деле обращения с произведениями искусства различных размеров, их упаковки и так далее. Он поставил картину на стул, некоторое время внимательно разглядывал ее, а потом отошел на несколько шагов назад. После этого он обернулся к Томми.

— Ну и что, — сказал он, — что вы хотите узнать? Вы, наверное, хотите ее продать?

— Нет. Продавать я ее не собираюсь, Роберт. Я хочу о ней разузнать. Для начала хочу узнать, кто автор этой картины.

— Между тем, — заметил Роберт, — если бы вы решили ее продать, то сейчас самое подходящее время. Вот лет десять назад это было бы трудно, а теперь Боскоуэн снова входит в моду.

— Боскоуэн? — Томми вопросительно посмотрел на приятеля. — Это фамилия художника? Я разглядел, что подпись начинается на Б, но всю фамилию разобрать не смог.

— О, это Боскоуэн, никаких сомнений. Он был очень известен лет двадцать назад. Часто выставлялся, его хорошо раскупали. У него отличная техника письма. А потом, как это часто случается, вышел из моды до такой степени, что невозможно было продать ни одной его картины. Но в последнее время мода на него возвратилась. На него, Суитчуорда и Фондаллу. Все они словно возродились.

— Боскоуэн, — повторил Томми.

— Б-о-с-к-о-у-э-н, — продиктовал Роберт по буквам.

— Он продолжает работать?

— Нет, он умер. Несколько лет назад. Ему было шестьдесят пять, когда он умер. Весьма плодовитый художник, причем очень многие его полотна сохранились. Мы подумываем о том, чтобы устроить выставку его работ. Планируем открыть ее месяцев через пять. Думаю, это будет достаточно прибыльное мероприятие. А почему вы им заинтересовались?

— Это долгая история. Как-нибудь я приглашу вас позавтракать со мной и тогда расскажу все с самого начала. Сложилась запутанная и достаточно идиотская ситуация. Мне только хотелось разузнать все, что возможно, о Боскоуэне и о доме, который изображен на картине, если вы случайно что-нибудь о нем знаете.

— Что касается последнего, то сразу я ничего не могу вам сказать. Он часто писал подобные сюжеты. Небольшие сельские домики, обычно расположенные уединенно; одинокая ферма, а рядом — корова, а то и две, иногда крестьянская телега, но всегда где-то в отдалении. Спокойные сельские пейзажи. Все выписано очень тщательно, никаких грубых мазков, кажется, что это эмаль. Очень своеобразная техника, публике она нравилась. Писал он и во Франции, главным образом в Нормандии. Старинные церкви. У меня здесь есть одна картина, сейчас я вам ее покажу.

Он подошел к площадке лестницы и крикнул что-то вниз. Через минуту возвратился, держа в руках небольшой холст, который и водрузил на другой стул.

— Вот, — сказал он. — Церковь в Нормандии.

— Да, вижу. Примерно то же самое, — кивнул Томми. — Моя жена говорит, что в этом доме — на картине, что я вам принес, — никогда никто не жил. Теперь я понимаю, что она имела в виду. В этой церкви никогда не бывало службы, в нее никто не ходил и никогда не пойдет.

— Ваша жена, пожалуй, уловила настроение. Тихие, спокойные жилища, никаких следов человеческого присутствия. Он вообще редко писал людей. На пейзажах только изредка встречаются человеческие фигуры, как правило, они отсутствуют. Мне кажется, это придает его произведениям своеобразное очарование. Ощущение удаленности от мира. Он словно бы намеренно убирает из своих картин человека, подчеркивая тем самым мирный, безмятежный характер сельского пейзажа. Может быть, именно это и стало причиной его успеха. В наши дни слишком много повсюду людей и машин, слишком много шума на дорогах и вообще суеты в жизни. А на его полотнах покой. Абсолютный покой. Природа, и только природа.

— Да, это можно понять. А что вообще он был за человек?

— Я не знал его лично. Это все было до меня. О нем отзывались как о человеке, довольном собой. Он был о себе как о художнике более высокого мнения, чем следовало. Важничал немножко. Но отличался добротой, все его любили. И не прочь был приволокнуться за хорошенькой женщиной.

— Как вы думаете, где может находиться этот дом? Я полагаю, что в Англии.

— Я с вами согласен. Вы хотите, чтобы я это выяснил?

— А это возможно?

— Думаю, что лучше всего будет обратиться к его жене, точнее вдове. Он был женат на Эмме Уинг, она скульптор. Ее имя хорошо известно, хотя работ у нее не так уж много. Но то, что есть, — великолепно. Вы могли бы поехать к ней и расспросить. Она живет в Хэмпстеде. Могу дать вам адрес. Я в последнее время много с ней переписывался по поводу выставки картин ее мужа, которую мы затеваем. Кроме того, у нас имеется несколько ее собственных работ. Я сейчас дам вам ее адрес.

Он подошел к письменному столу, открыл какой-то гроссбух, нацарапал несколько слов на карточке и протянул ее Томми.

— Вот, держите, — сказал он. — Не знаю, что у вас за тайны. Вы ведь всегда были загадочным человеком, Томми, не так ли? Мы бы с удовольствием взяли на его выставку вашу картину. Прекрасный образчик творчества Боскоуэна. Я вам напишу ближе к делу, напомню о такой возможности.

— Вам случайно не знакома некая миссис Ланкастер?

— Так сразу трудно вспомнить. А что, она художница или что-нибудь в этом роде?

— Мне кажется, что нет. Это просто одна старушка, которая последние несколько лет жила в доме для престарелых. Она некоторым образом связана с этой историей, поскольку картина в свое время принадлежала именно ей, а потом она подарила ее моей тетушке.

— К сожалению, это имя ничего мне не говорит. Все-таки вам следует повидаться с миссис Боскоуэн.

— А что она собой представляет?

— Она, как мне кажется, была много моложе своего мужа. Это весьма незаурядная личность. — Он несколько раз кивнул, словно подтверждая свои слова. — Да, весьма интересная особа. Да вы и сами в этом убедитесь.

Он взял картину, передал ее кому-то и велел распорядиться, чтобы ее снова завернули.

— Приятно, должно быть, иметь в своем распоряжении столько помощников, — заметил Томми.

Он огляделся, только что обратив внимание на экспозицию в зале.

— Что это у вас такое? — спросил он, содрогнувшись.

— Это Поль Ягеровский, талантливый молодой славянин. Говорят, что все это он создал под воздействием наркотиков. Он вам не нравится?

Взгляд Томми остановился на огромной сетке, она, казалось, опутывала зеленое поле, на котором были разбросаны уродливые пятна, долженствующие изображать коров.

— По правде говоря, не нравится.

— Несчастный филистер, — сказал Роберт. — Пойдемте поедим.

— К сожалению, не могу. К ленчу я должен быть в клубе, у меня свидание с одним доктором.

— Надеюсь, вы не больны?

— Да нет. Я совершенно здоров. Давление у меня такое, что доктора просто испытывают разочарование, когда его измеряют.

— Так зачем же вам доктор?

— Мне нужно с ним встретиться по поводу одного человека. Спасибо вам за помощь. Всего хорошего.

II

Томми поздоровался с доктором Мерреем, испытывая некоторое любопытство. Он предполагал, что дело касается каких-то формальностей, связанных со смертью тетушки Ады, однако оставался в полном недоумении, почему доктор ничего не объяснил по телефону.

— Боюсь, я немного опоздал, — сказал доктор Меррей, пожимая Томми руку, — но сейчас такое движение, и к тому же я не очень хорошо знаю этот район. В этой части Лондона мне бывать не случалось.

— Очень жаль, что вам пришлось ехать в такую даль, — ответил Томми. — Можно было бы встретиться в более удобном месте.

— Значит, вы сейчас не слишком заняты?

— Нет, теперь я освободился. А всю прошлую неделю меня не было дома.

— Да, я звонил, и мне сказали, что вы уехали.

Томми указал доктору Меррею на стул, предложил заказать что-нибудь перекусить, положил рядом с ним сигареты и спички. После того как они оба удобно устроились, доктор Меррей заговорил первым.

— Я уверен, что возбудил ваше любопытство, — начал он. — Дело в том, что, по правде сказать, у нас, в «Солнечных горах», творится что-то неладное. Это сложное и запутанное дело, и к вам оно не имеет никакого отношения. Я, в сущности, не имел права вас беспокоить, однако мы подумали, что вдруг вам известно что-то такое, что может нам помочь.

— Разумеется, я сделаю все, что смогу. Это связано с моей тетушкой, мисс Фэншо?

— Впрямую — нет. Но косвенным образом она к этому причастна. Я ведь могу говорить с вами конфиденциально, мистер Бересфорд, не правда ли?

— Да, конечно.

— Дело в том, что я недавно разговаривал с одним из наших общих друзей. Он мне кое-что о вас рассказал. Насколько я понимаю, во время войны вы исполняли некую весьма деликатную миссию.

— Ну, я не стал бы придавать этому серьезное значение, — уклончиво проговорил Томми.

— О, я понимаю, об этом не следует распространяться.

— Просто все это быльем поросло. Столько лет прошло со времени той войны. Мы с женой были тогда молоды.

— То, о чем я хотел бы с вами посоветоваться, никак не связано с вашим прошлым. Просто я понимаю, что с вами можно говорить откровенно, полагаясь на то, что вы никому не передадите того, что услышите от меня, хотя впоследствии все это может выйти наружу.

— Вы говорите, в «Солнечных горах» случились какие-то неприятности?

— Да. Некоторое время назад умерла одна из наших пациенток. Некая миссис Моди. Я не знаю, встречали вы ее или нет, или, может быть, ваша тетушка говорила вам о ней.

— Миссис Моди? — Томми задумался. — Нет, по-моему, я ее не знаю. Во всяком случае, не могу припомнить.

— Она не принадлежала к числу старейших наших пациенток. Ей не было еще семидесяти, и она ничем серьезным не болела. Просто это была одна из тех старушек, у которых нет близких родственников и которым никто не может помогать. Я относил ее, если можно так выразиться, к категории куриц. Эти дамы, по мере того как они стареют, все больше и больше становятся похожими на эту птицу. Они квохчут. Постоянно все забывают. Попадают в неприятные ситуации, непрерывно о чем-то беспокоятся. Скандалят по всякому поводу. Они в общем-то ничем не больны. Если рассуждать с медицинской точки зрения, то нельзя сказать, что психика у них не в порядке.

— Просто они квохчут, вот и все, — подсказал Томми.

— Совершенно верно. Миссис Моди квохтала. Она причиняла сестрам массу хлопот, хотя все они искренне ее любили. Пообедав или поужинав, она тут же об этом забывала и устраивала скандал, заявляя, что ее не покормили, хотя до этого преспокойно съела обед или ужин.

— Ах, это миссис Какао! — вспомнил Томми.

— Прошу прощения?

— Извините, мы с женой дали ей это прозвище. Как-то раз мы шли по коридору, а она кричала на сестру Джейн, требуя, чтобы ей дали какао. Симпатичная такая маленькая старушенция. Ну, мы посмеялись и стали звать ее миссис Какао. Так это она умерла?

— Я не слишком удивился, когда это случилось, — признался доктор Меррей. — Ведь практически невозможно предсказать, когда умрет та или другая из твоих престарелых пациенток. Женщины, страдающие серьезными заболеваниями, те, про которых, осматривая их, думаешь, что она не протянет и года, живут после этого еще добрый десяток лет. Они настолько цепко держатся за жизнь, что их не может сломить никакая болезнь. А есть и другие, совершенно здоровые, так и кажется, что они проживут бог весть сколько, — такая старушка подхватит какой-нибудь грипп или бронхит, и у нее нет сил сопротивляться, нет воли к жизни, она никак не может поправиться и удивительно быстро умирает. Итак, повторяю, как врач подобного заведения, я не особенно удивляюсь, когда случается неожиданная смерть. В случае же с миссис Моди дело обстояло не совсем так. Она умерла во сне, без малейших признаков какого бы то ни было заболевания, и я не мог не подумать, что смерть ее была неожиданна и необъяснима. Я воспользуюсь фразой из шекспировского «Макбета», которая постоянно меня удивляла: «Ей надлежало бы скончаться позже»[157].

— Да, да, я, помнится, тоже как-то задумался над этой фразой, пытался понять, что Шекспир хотел этим сказать, — проговорил Томми. — Не помню, чья это была постановка и кто играл Макбета, но актер сыграл эту сцену так, что было ясно: он намекает врачу леди Макбет, что ее следует убрать с дороги. Очевидно, лекарь понял этот намек. А Макбет после этого, осознавая, что теперь она больше не сможет ему повредить своей неосторожностью, своим безумием, выражает свою искреннюю любовь к ней и горе. «Ей надлежало бы скончаться позже».

— Совершенно верно, — кивнул доктор Меррей. — Именно это я и подумал, когда узнал о смерти миссис Моди. Я подумал, что ей надлежало бы скончаться позже. А вовсе не три недели назад, без всякой видимой причины.

Томми ничего не ответил. Он просто вопросительно посмотрел на доктора.

— Бывает, что медик сталкивается с определенного рода проблемой. Если он не уверен в том, от чего умер его пациент, если сомневается и хочет удостовериться, то проверить это можно только одним способом. Таким способом является вскрытие. Родственники покойного обычно против этого возражают, но если доктор настаивает и вскрытие показывает (а чаще именно так и случается), что смерть наступила в результате болезни, которая не всегда сопровождается явными признаками или симптомами, то карьера данного доктора оказывается под угрозой — он ведь не смог поставить правильный диагноз.

— Да, я понимаю, это вызвало бы серьезные осложнения.

— Вышеупомянутые родственники оказались какими-то семиюродными сестрами или тетками. Я взял на себя миссию получения их согласия на то, чтобы установить причину смерти. Когда пациент умирает во сне, всегда желательно получить дополнительные медицинские данные о его смерти. Я, разумеется, слегка заморочил им голову, постарался выглядеть не слишком формальным. К счастью, им все было безразлично. У меня отлегло от сердца. После вскрытия, если все окажется в порядке, я смогу с чистой совестью подписать свидетельство о смерти. Всякий может умереть от того, что в просторечии называется разрывом сердца, или же еще от кучи разных причин. Что касается сердца миссис Моди, то для ее возраста оно находилось в отличном состоянии. Она страдала от артрита и ревматизма, иногда у нее пошаливала печень, но ни одно из этих заболеваний не могло служить причиной того, что она мирно скончалась во сне.

Доктор Меррей замолчал. Томми открыл было рот, но потом снова его закрыл. Доктор кивнул:

— Да, мистер Бересфорд, я вижу, вы понимаете, к чему я клоню. Смерть наступила в результате передозировки морфина.

— Боже правый! — Томми в изумлении уставился на доктора.

— Да. Это кажется невероятным, но от анализов никуда не денешься. Возникает вопрос: каким образом морфин попал в организм? Наркотиков ей не давали. У нее не было настолько сильных болей, чтобы в них возникла необходимость. На этот счет существует три возможности. Она могла принять морфий как лекарство, по ошибке. Это маловероятно. Могла принять лекарство, предназначенное для другого пациента, что тоже весьма сомнительно. Наши пациенты не имеют доступа к наркотикам, и им не разрешается иметь их при себе. Можно было бы предположить, что это самоубийство, однако я только с большим трудом мог бы поверить в такую версию. Миссис Моди, конечно, постоянно о чем-то волновалась, но характер у нее был достаточно жизнерадостный, и я бы никогда не подумал, что она может покончить с собой. И третья возможность заключается в том, что ей намеренно дали смертельную дозу морфия. Но кто и почему? Совершенно естественно, что в приюте имеется запас наркотических средств — мисс Паккард, как дипломированный медицинский работник и сестра-хозяйка заведения, имеет право держать их в своем распоряжении; они хранятся у нее под замком. При воспалении седалищного нерва или при ревматоидных артритах случаются такие сильные боли, что иногда приходится прибегать к морфию. Мы надеялись, что выяснятся какие-нибудь обстоятельства, при которых ей ввели дозу морфия по ошибке, или же что она сама приняла морфий, считая, что это лекарство от бессонницы или от несварения желудка. Однако ничего подобного выяснить не удалось. Следующее, что было сделано, — это предложила мисс Паккард, и я сразу же согласился — мы тщательно проверили все обстоятельства смерти пациентов «Солнечных гор», умерших за последние два года. Мне приятно сказать, что их было немного, всего семь, совсем небольшая цифра, если принять во внимание возраст наших дам. Двое умерли от бронхита — случай, не подлежащий никакому сомнению; двое от гриппа — зимой, когда сопротивляемость организма особенно ослаблена, старые люди часто от этого умирают. И, кроме этого, было еще три смерти.

Он немного помолчал, а потом продолжал:

— Мистер Бересфорд, эти три смерти меня сильно беспокоят, в особенности две из них. Конечно, это могло случиться, всего можно было ожидать, но я готов утверждать, что эти два случая были маловероятными. Я никак не мог сказать, что по зрелом размышлении и после рассмотрения всех обстоятельств результаты меня удовлетворили. Приходилось допустить возможность — какой бы невероятной она ни была, — что в «Солнечных горах» находится убийца, возможно, психически ненормальный.

Наступило молчание. Томми тяжело вздохнул.

— Я нисколько не сомневаюсь в том, что вы мне рассказали, — проговорил он, — но все-таки, скажу вам откровенно, все это кажется просто невероятным. Такие вещи — нет, такого просто не бывает.

— О, вы ошибаетесь, очень даже бывает, — мрачно возразил доктор Меррей. — Встречаются, например, патологические случаи. Была такая женщина, она работала в услужении. Была кухаркой в разных домах. Милая, приятная, услужливая женщина, верно служила своим господам, отлично готовила, была довольна своим местом. И вот рано или поздно начинали случаться странные вещи. Совершенно неизвестно почему, в пище оказывался мышьяк. Обычно это были бутерброды. Иногда еда, приготовленная для пикников. Два-три бутерброда оказывались отравленными. Они никому специально не предназначались, кто их возьмет и съест — зависело исключительно от случая. Ни малейшей личной неприязни или желания свести счеты. А иногда ничего трагического не случалось. Эта самая женщина работала в течение трех или четырех месяцев на одном месте, и никто в доме не становился жертвой отравления. А потом она переходила на другое место, и через три недели два члена семьи умирают, съев яичницу с беконом. Поскольку эти случаи происходили в разных частях Англии и нерегулярно, с неопределенными интервалами, полиции трудно было напасть на след. Она, конечно, каждый раз нанималась под разными фамилиями. Мало ли на свете симпатичных пожилых женщин, которые умеют отлично готовить. Как тут определишь, которая из них занимается такими делами?

— А почему она это делала?

— Мне кажется, этого никто не знает. Существовало много разных теорий, в особенности среди психологов. Она была очень религиозна и, возможно, страдала какой-нибудь манией, связанной с религией, — веление свыше избавить мир от такого-то и такого-то человека; сама она при этом не питала к нему никаких враждебных чувств.

А еще известна одна француженка, Жанна Геброн, которую называли ангелом милосердия. Она ужасно расстраивалась, когда болели дети ее соседей, тут же спешила на помощь. Целые дни просиживала у их постелей. И понадобилось немало времени, прежде чем заметили, что эти дети никогда не поправлялись. Все они умирали. Но почему? Нужно сказать, что, когда она была молода, умер ее собственный ребенок. Она была убита горем. Возможно, именно это и положило начало ее преступлениям. Если умер ее ребенок, то дети других женщин тоже должны умирать. А может быть и так, что ее собственный ребенок и был первой жертвой.

— У меня мороз по коже от ваших рассказов, — признался Томми.

— Я привожу вам только самые драматические случаи, — сказал доктор. — А бывают и более простые. Помните дело Армстронга? Всякий человек, который его оскорбил — или ему показалось, что его оскорбили, — немедленно получал приглашение к чаю и отравленный бутерброд. Первые его преступления явно были совершены из корыстных побуждений. Ради получения наследства. Устранение жены, чтобы можно было жениться на другой женщине.

А была еще такая сестра Уорринер, которая содержала дом для престарелых дам. Они передавали ей свое имущество и все свои средства с условием, что в ее заведении им будет предоставлено безбедное и комфортабельное проживание до самой смерти. И смерть не заставляла себя ждать. В этом случае тоже применялся морфий; очень, очень добрая женщина, начисто, впрочем, лишенная способности испытывать угрызения совести. Мне кажется, сама она считала себя благодетельницей.

— Есть у вас предположения, если ваши подозрения окажутся справедливыми, кто это может быть?

— Нет. У меня нет никаких данных. Если считать, что убийцей является человек психически ненормальный, то ведь такого рода ненормальность обычно не сопровождается внешними признаками. Это может быть кто-то — предположительно женщина, — кто испытывает ненависть к старушкам, потому что считает, что ее жизнь была загублена по вине одной из них. Или же это человек, имеющий свои собственные понятия о милосердии, согласно которым после шестидесяти лет людям жить вообще не стоит и гораздо гуманнее прекратить их земное существование. Это может быть и пациентка, и кто-нибудь из персонала — сестра, сиделка, кто-то из прислуги. Я довольно долго разговаривал на эту тему с Милисент Паккард, которая стоит во главе заведения. Это весьма компетентная особа, умная, деловая, которая неусыпно следит как за пациентами, так и за персоналом. Она утверждает, что у нее нет никаких подозрений, и я с ней согласен, в нашем распоряжении действительно нет ни малейших улик.

— Но почему вы обратились ко мне? Чем я могу вам помочь?

— Ваша тетушка, мисс Фэншо, находилась у нас достаточно долгое время, — вы сами знаете, что это была женщина острого ума, хотя частенько прикидывалась глупенькой. У нее был довольно странный способ забавляться, делая вид, что она совсем выжила из ума. В действительности же она была очень себе на уме. А вас, мистер Бересфорд, я хотел бы попросить о следующем: постарайтесь вспомнить — и вы, и ваша жена, — постарайтесь как следует вспомнить, не говорила ли чего-нибудь мисс Фэншо, чего-нибудь такого, что могло бы дать нам ключ к разгадке. Может быть, она что-нибудь видела или заметила, может быть, ей или при ней что-нибудь сказали, что показалось ей странным. Старушки много чего замечают, а умные и проницательные старые дамы вроде вашей тетушки, как правило, удивительно хорошо осведомлены о том, что происходит в заведении вроде наших «Солнечных гор». Эти престарелые леди ничем не заняты, им только и остается, что наблюдать, строить различные предположения и делать выводы, которые могут показаться фантастическими, однако порой оказываются, как это ни странно, абсолютно верными.

Томми покачал головой:

— Понимаю, что вы хотите сказать, однако не могу припомнить ничего такого, что могло бы вам помочь.

— Ваша жена теперь отсутствует, насколько я понимаю. Как вы думаете, не могла ли она заметить что-нибудь, что ускользнуло от вашего внимания?

— Я спрошу у нее, хотя это сомнительно. — Томми помолчал, а потом все-таки сказал: — Видите ли, мою жену почему-то встревожили некоторые обстоятельства, связанные с одной из ваших пациенток, некоей миссис Ланкастер.

— С миссис Ланкастер? Это точно?

— Моя жена вбила себе в голову, что ее довольно неожиданно забрали к себе так называемые родственники. Дело в том, что миссис Ланкастер подарила в свое время моей тетушке картину, и, когда тетушка умерла, жена решила, что картину необходимо вернуть, и попыталась связаться с миссис Ланкастер, чтобы выяснить, хочет ли та получить картину обратно.

— Очень любезно со стороны миссис Бересфорд.

— Однако оказалось, что связаться с миссис Ланкастер не так-то просто. Моей жене дали адрес отеля, в который якобы направились она и ее родственники, однако ни один человек под такой фамилией там не останавливался и никто заранее не заказывал номер. Ни миссис Ланкастер, ни ее родственники никогда там не бывали.

— Правда? Это довольно странно.

— Совершенно верно. Таппенс, моя жена, тоже подумала, что это странно. Адреса, по которому следовало пересылать корреспонденцию, в «Солнечных горах» не оказалось. Мы предприняли несколько попыток связаться с миссис Ланкастер или с миссис Джонсон — так, кажется, звали ее родственницу, — однако сделать это нам так и не удалось. Был там стряпчий, который, по всей вероятности, оплачивал все счета и улаживал все вопросы с мисс Паккард, и мы с ним связались. Но единственное, что он был уполномочен сделать, — это дать нам координаты банка. А банки, — сухо заметил Томми, — никакой информации о клиентах не предоставляют.

— Совершенно верно, в особенности в том случае, если таково желание самих клиентов.

— Моя жена написала миссис Ланкастер, а также миссис Джонсон через банк, однако никакого ответа не получила.

— Это, конечно, не совсем обычно. Впрочем, люди не всегда отвечают на письма. Возможно, они уехали за границу.

— Совершенно верно. Меня все это не слишком заботило. А вот жена почему-то встревожилась. Она подумала, что с миссис Ланкастер что-то случилось. Одним словом, она решила, что за время моего отсутствия займется выяснением этого вопроса. Не знаю, что именно она собиралась делать: то ли выяснить все непосредственно в отеле, то ли в банке, то ли связаться со стряпчим. Во всяком случае, она решила получить дополнительную и более подробную информацию.

Доктор Меррей вежливо и терпеливо выслушал все это и без особого интереса спросил:

— Что, собственно, она имела в виду?

— Она считает, что миссис Ланкастер грозит опасность, что с ней, возможно, уже что-то случилось.

Доктор поднял брови:

— Да что вы, я бы не стал так думать…

— Вам это может показаться невероятно глупым, — продолжал Томми, — но дело в том, что моя жена звонила домой и предупредила, что приедет еще вчера, и… и… Одним словом, она не приехала.

— Она сообщила, что непременно приедет?

— Да. Она знала, что в тот день я должен вернуться домой с конференции. Вот и позвонила, чтобы предупредить Альберта, моего слугу, что к обеду будет дома.

— И вы считаете, что на нее это не похоже? Что не в ее привычках так поступать? — На этот раз в голосе доктора Меррея звучал интерес.

— В том-то и дело, что не похоже. Это совсем не похоже на Таппенс. Если бы она задерживалась или если бы изменились ее планы, она бы непременно позвонила или послала телеграмму.

— И вы о ней беспокоитесь?

— Да, беспокоюсь, — не стал отрицать Томми.

— Хм-м… В полицию не обращались?

— Нет. Что бы мне сказали в полиции? У меня же нет никаких оснований считать, что жена в опасности, что с ней могло что-то случиться. Ведь если бы она попала в катастрофу, оказалась в больнице, мне бы немедленно сообщили, верно?

— Совершенно с вами согласен… Да-а… если бы был какой-нибудь способ установить ее личность.

— Но у нее же есть шоферские права, письма, другие вещи.

Доктор Меррей нахмурился.

Томми торопливо продолжал:

— А теперь вдруг появляетесь вы со своей историей, которая произошла в «Солнечных горах». Рассказываете о пожилых женщинах, которые умирали, хотя отнюдь не должны были умирать. Предположим, эта старушенция до чего-то докопалась — увидела, услышала или догадалась… — и начала болтать. Ее нужно было заставить замолчать, вот ее быстренько и убрали, увезли в такое место, где ее невозможно найти. Мне невольно начинает казаться, что эти два обстоятельства между собой связаны.

— Странно. Это действительно странно. И что же вы предполагаете делать дальше?

— Собираюсь провести свое собственное расследование. Попробую добраться до стряпчего. Возможно, что это вполне приличный почтенный человек, однако все равно хотелось бы самому на него посмотреть, чтобы выяснить, что это за фрукт.

Глава 12 ТОММИ ВСТРЕЧАЕТ СТАРИННОГО ДРУГА

I

Томми разглядывал фирму «Партингдейл, Гаррис, Локридж и Партингдейл» с противоположной стороны улицы.

Помещение фирмы выглядело достаточно респектабельно и несколько старомодно. Бронзовая табличка носила на себе следы времени, однако была ярко начищена. Томми пересек улицу, вошел внутрь через вращающуюся дверь и был встречен кивком машинистки, которая что-то печатала с невероятной скоростью.

Он обратился к открытому окошечку справа от себя, где значилось: «Справки».

За окошечком находилась маленькая комнатка, в которой работали три машинистки и еще два клерка сидели, склонившись над документами.

В помещении стоял чуть затхлый запах, свойственный всякому юридическому учреждению.

От одной из машинок поднялась и подошла к окошечку женщина лет тридцати пяти с лишком, увядшая блондинка сурового вида с pince-nez[158] на носу.

— Что вам угодно?

— Я бы хотел видеть мистера Экклза.

Суровость женщины возросла еще больше.

— Вам назначено?

— Боюсь, что нет. Я сегодня случайно оказался в Лондоне.

— К сожалению, мистер Экклз сегодня очень занят. Возможно, кто-нибудь другой из адвокатов нашей фирмы…

— Но мне хотелось бы поговорить именно с мистером Экклзом. Мы с ним уже обменялись письмами.

— О, тогда понятно. Может быть, вы в таком случае назовете свое имя?

Томми назвал свою фамилию и адрес, и блондинка удалилась, чтобы переговорить по телефону, стоящему у нее на столе. После беседы, которая велась шепотом, она вернулась к окошечку.

— Наш клерк проводит вас в комнату для ожидания. Мистер Экклз сможет вас принять минут через десять.

Томми проводили в комнату для ожидания, обстановку которой составляли книжный шкаф, набитый толстенными скучными томами, содержащими всевозможную юридическую премудрость, и круглый стол, на котором лежали разные финансовые газеты.

Томми сел и еще раз прокрутил в голове возможные способы подхода к этому мистеру Экклзу. Он пытался представить себе, что это за человек. Когда его наконец проводили в кабинет и мистер Экклз встал из-за стола, чтобы с ним поздороваться, Томми решил, совершенно неизвестно почему, что мистер Экклз ему антипатичен, и тут же задал себе вопрос: почему этот человек ему не нравится? Для этой неприязни не было ни малейшей причины. Мистер Экклз оказался высоким седым мужчиной, лет сорока или немного больше, с обозначившимися на лбу залысинами. У него было продолговатое печальное лицо, на котором застыло совершенно непроницаемое выражение, умные глаза и любезная улыбка, порой смягчавшая меланхолическое выражение его лица.

— Мистер Бересфорд?

— Да. Я к вам по делу, которое выглядит довольно пустячным, однако моя жена обеспокоена его обстоятельствами. Она, как мне кажется, вам писала, а может быть, звонила по телефону с просьбой сообщить ей адрес некоей миссис Ланкастер.

— Миссис Ланкастер, — повторил мистер Экклз, сохраняя непроницаемое выражение лица истинного игрока в покер. В его голосе даже не было вопросительной интонации. Он произнес фамилию ровным, невозмутимым тоном.

«Осторожный человек, — подумал Томми. — Впрочем, для всякого юриста осторожность — вторая натура».

Он продолжал:

— До недавнего времени миссис Ланкастер жила в доме для престарелых под названием «Солнечные горы» — весьма приличном заведении, предназначенном для старых дам. Дело в том, что там же жила моя тетушка, которая прекрасно себя чувствовала и была вполне счастлива.

— О, конечно, конечно. Теперь я вспоминаю. Миссис Ланкастер. Если я не ошибаюсь, она там больше не живет, это верно?

— Да, вы совершенно правы.

— Так сразу я не могу с точностью все припомнить. — Мистер Экклз протянул руку к телефону. — Мне нужно освежить свою память.

— Я сейчас вам все объясню, — сказал Томми. — Моя жена хотела получить адрес миссис Ланкастер, поскольку у нас оказался некий предмет, который раньше принадлежал миссис Ланкастер. Речь идет о картине. Она была подарена моей тетушке, мисс Фэншо. Тетушка недавно умерла, и все, что у нее было, перешло к нам. В числе прочих вещей оказалась и картина, которую ей подарила миссис Ланкастер. Моей жене эта картина очень нравится, однако она чувствует определенную неловкость, считая, что миссис Ланкастер, возможно, ценит эту вещь и что поэтому картину следует возвратить ей — во всяком случае, это нужно ей предложить.

— Ах вот в чем дело! Подобная щепетильность делает честь вашей жене.

— Трудно предугадать отношение старого человека к вещам, которые ему принадлежат или принадлежали, — заметил Томми с любезной улыбкой. — Может быть, она была рада, когда картина находилась у моей тетушки, поскольку та ею восхищалась, но так как тетушка умерла, то, возможно, было бы несправедливо, чтобы картина перешла в руки незнакомых людей. У этой картины нет никакого названия, на ней изображен дом в сельской местности. Насколько можно предположить, этот дом мог принадлежать семье миссис Ланкастер.

— Возможно, возможно, — сказал мистер Экклз, — однако я не думаю…

Вошел клерк, предварительно постучав в дверь, и положил на стол перед мистером Экклзом листок бумаги. Мистер Экклз взглянул на листок.

— Ну как же, теперь я все вспомнил. Да, кажется, миссис… — он взглянул на визитную карточку Томми, — миссис Бересфорд действительно звонила и разговаривала со мной. Я посоветовал ей обратиться в хаммерсмитское отделение банка «Сазерн-Каунтиз». Это единственный адрес, который известен мне самому. Письма, предназначенные миссис Ричард Джонсон и адресованные на банк, будут пересланы. Миссис Джонсон, насколько мне известно, является либо племянницей, либо какой-то другой дальней родственницей миссис Ланкастер, и именно миссис Джонсон в свое время поручила мне дела по устройству миссис Ланкастер в «Солнечные горы». Она просила навести всевозможные справки касательно этого заведения, поскольку сама она знает о нем лишь понаслышке от своих друзей. Мы все это сделали, причем, смею вас уверить, достаточно добросовестно. Оказалось, что это превосходный дом для престарелых, и миссис Ланкастер, родственница миссис Джонсон, провела там несколько счастливых лет.

— Однако она уехала оттуда довольно внезапно, — заметил Томми.

— Да, вы правы, это, кажется, было именно так. По-видимому, миссис Джонсон довольно неожиданно возвратилась из Восточной Африки — так случилось со многими служившими там! Они с мужем, насколько мне известно, довольно долго прожили в Кении. Теперь их жизнь устроилась по-иному, и они смогли сами заботиться о своей престарелой родственнице. К сожалению, я не располагаю сведениями о настоящем местопребывании миссис Джонсон. Я получил от нее письмо, в котором она благодарит за то, что я уплатил по ее счетам, и уведомляет, что если мне еще понадобится с ней связаться, то делать это следует через банк, поскольку они с мужем еще не решили, где будут жить. Очень сожалею, мистер Бересфорд, но это все, что мне известно.

Тон его был вежливым, однако достаточно решительным. Он не выказал ни малейшего смятения или обеспокоенности, но было очевидно, что больше он ничего не скажет. Однако потом он слегка смягчился.

— Я бы на вашем месте не стал особенно беспокоиться, мистер Бересфорд, — сказал он. — Вернее, уговорил бы вашу жену, чтобы она не беспокоилась. Миссис Ланкастер совсем старая женщина, а старики все забывают. Я уверен, что она давно забыла о картине, которую кому-то подарила. Насколько я помню, ей лет семьдесят пять или семьдесят шесть. В этом возрасте, знаете ли, многое забывается.

— Вы были с ней знакомы лично?

— Нет, я никогда ее не видел.

— Но вы знали миссис Джонсон?

— Я встречался с ней несколько раз, когда она приходила советоваться со мной по поводу устройства этих дел. Очень приятная женщина и очень деловая. Прекрасно разбирается в тех делах, которые я для нее устраивал. — Он встал со своего кресла и добавил: — К сожалению, я больше ничего не могу для вас сделать, мистер Бересфорд.

Томми решительно давали понять, что свидание окончено.

Он вышел на Блумсбери-стрит и огляделся в поисках такси. Поклажа, которую он нес под мышкой, была не особенно тяжела, но достаточно громоздка, и нести ее было неудобно. Он оглянулся и с минуту смотрел на здание, из которого только что вышел. Отличное старинное здание, почтенная фирма. Ничего дурного о ней не скажешь, придраться абсолютно не к чему, так же как нельзя сказать ничего дурного о господах Партингдейле, Гаррисе, Локридже и Партингдейле. Мистера Экклза тоже нельзя ни в чем обвинить. В его поведении нет и следа беспокойства, тревоги или изворотливости. В романах, мрачно подумал Томми, при имени миссис Джонсон или миссис Ланкастер человек с нечистой совестью непременно вздрогнул бы и отвел глаза — что-нибудь такое непременно бы сделал, обнаружив тем самым, что с этими именами связано что-то неприятное, неладное. А по виду мистера Экклза можно было сказать только одно: он из вежливости старался не показать, как ему досадно, что у него отнимают время на такие пустяки, как вопросы, которыми ему докучал Томми.

«И все равно, — думал Томми, — мистер Экклз мне не нравится». Ему припомнились некоторые случаи в прошлом, когда какие-то люди ему почему-либо не нравились. Очень часто эти интуитивные антипатии, основанные исключительно на подозрении, оказывались верными. Но может быть и иначе, проще. Если вам постоянно приходится иметь дело с разными людьми, у вас появляется внутреннее чувство, чутье, которое позволяет вам правильно о них судить. Так опытный антиквар нюхом чует подделку еще до того, как подвергнет сомнительный предмет тщательному исследованию. Ему ясно, что дело нечисто. То же самое и с картинами. И с кассиром, которому предлагается фальшивый банкнот.

«Говорит нормально, — думал Томми, — выглядит нормально, голос нормальный, и все равно…» Он отчаянно замахал рукой, завидев такси, которое проезжало мимо, но машина прибавила скорости и скрылась из виду. «Вот свинья!» — подумал Томми.

Он посмотрел вправо и влево по улице в поисках более любезного средства передвижения. На тротуарах было довольно много народу. Кто-то спешил, другие просто прогуливались, какой-то человек смотрел на бронзовую табличку адвокатской фирмы напротив того места, где стоял Томми. Рассмотрев ее как следует, человек повернулся, и Томми изумился, увидев знакомое лицо. Томми проследил, как мужчина прошел до конца улицы, немного помедлил и повернул назад. Кто-то вышел из здания, возле которого стоял Томми, и в тот же момент мужчина на противоположной стороне несколько ускорил шаг, продолжая идти по своей стороне, однако не отставая от вышедшего из дверей человека. А тот был очень похож на мистера Экклза. В тот же самый момент показалось такси, соблазнительно замедлившее ход. Томми поднял руку, такси остановилось, он открыл дверцу и сел в машину.

— Куда?

Томми с сомнением посмотрел на свой громоздкий груз. Он уже приготовился назвать один адрес, но потом передумал и назвал другой:

— Лайон-стрит, 14.

Четверть часа спустя он был на месте. Расплатившись с шофером, он нажал кнопку звонка и спросил мистера Айвора Смита. Когда он вошел в одну из комнат на третьем этаже, человек, сидевший лицом к окну, обернулся и сказал, слегка удивившись:

— Привет, Томми. Вот уж не ожидал тебя увидеть. Сколько времени прошло. Что ты здесь делаешь? Решил проведать старых друзей?

— Если бы это было так, Айвор.

— Ты, наверное, только что вернулся с конференции?

— Да.

— Ничего, кроме обычной болтовни, как я полагаю?

— Совершенно верно. Чистая потеря времени.

— Слушали, верно, без конца этого балаболку Боги Уэддока. Скучища смертная. Он год от года становится все несноснее.

— Что верно, то верно. — Томми сел на стул, взял предложенную сигарету и сказал: — Мне бы хотелось узнать — правда, я сильно сомневаюсь, что будет толк, — нет ли у тебя отрицательных данных на мистера Экклза из адвокатской фирмы «Партингдейл, Гаррис, Локридж и Партингдейл».

— Интересно… Очень, очень интересно, — сказал человек по имени Айвор. Он вздернул брови. Это были очень удобные брови для такой цели. Те концы, которые были возле носа, поднялись вверх, в то время как противоположные невероятно низко опустились. У него сразу сделалось трагическое выражение лица, как у человека, потрясенного горем, однако такова была особенность его мимики. — А что, тебе пришлось иметь с ним дело?

— Беда в том, — сказал Томми, — что я решительно ничего о нем не знаю.

— Хм-м… А почему ты пришел ко мне?

— Потому что увидел на улице Эндерсона. Я очень давно его не встречал, но сразу же узнал. Он за кем-то следил. Кто бы ни был этот человек, он вышел из здания, в котором я только что побывал. Там находятся две юридические фирмы и одна бухгалтерская. Разумеется, этот человек может служить в любой из этих фирм, однако мне показалось, что он похож на мистера Экклза. И мне подумалось: а вдруг случайно Эндерсон интересуется именно мистером Экклзом?

— Хм-м, Томми, — хмыкнул Айвор Смит. — Ты всегда был отличным отгадчиком.

— Кто же такой этот мистер Экклз?

— Так ты не знаешь? И не догадываешься?

— Не имею ни малейшего понятия, — признался Томми. — Коротко говоря, я обратился к нему, чтобы разузнать об одной старушке, которая жила в доме для престарелых и недавно оттуда съехала. Стряпчим, который занимался устройством ее дел, и был этот мистер Экклз. Он все проделал наилучшим образом, соблюдая соответствующий декорум. Я попросил его дать мне ее нынешний адрес. Он ответил, что у него его нет. Вполне возможно, что это именно так… но у меня возникли сомнения. Только он может мне помочь ее отыскать. Он — единственный ключ.

— А тебе так необходимо ее найти?

— Да.

— Не думаю, что смогу тебе чем-нибудь помочь. Экклз — весьма уважаемый и знающий юрист, он зарабатывает большие деньги, у него в высшей степени респектабельная клиентура — земельная аристократия, врачи и юристы, отставные генералы и адмиралы и всякое такое прочее. Судя по тому делу, о котором ты говоришь, я не сомневаюсь, что он действовал строго в рамках закона.

— Но ты же… вы им интересуетесь, — возразил Томми.

— Да, нас интересует мистер Джеймс Экклз. — Айвор Смит вздохнул. — Мы интересуемся им последние шесть лет. И пока еще не сдвинулись с места.

— Занятно, — присвистнул Томми. — Еще раз спрашиваю: что собой представляет этот мистер Экклз?

— Ты хочешь спросить, в чем мы его подозреваем? Если выразить одной фразой, то мы подозреваем, что этот человек обладает первоклассными мозгами и занимается организацией преступной деятельности в стране.

— Преступной деятельности? — с удивлением переспросил Томми.

— Ну, конечно, он не рыцарь плаща и кинжала. И речь идет не о шпионаже или контршпионаже, а просто об обыкновенных преступлениях. Этот человек, насколько нам удалось установить, сам не совершал ни одного противозаконного поступка. Он ничего не украл, не подделывал документов, не занимался никакими махинациями с капиталами — у нас нет против него никаких улик. Но если происходит какое-нибудь организованное ограбление, то где-то на заднем плане непременно маячит этот мистер Экклз, человек безупречной репутации.

— Шесть лет, — задумчиво проговорил Томми.

— Возможно, даже дольше. Потребовалось немного времени, чтобы обозначилась определенная схема. Ограбление банка, крупная кража драгоценностей — все то, что связано с большими деньгами. Невольно возникала мысль, что за всеми этими преступлениями стоит один и тот же человек, что план родился в одной и той же голове. Те, кто на самом деле совершил эти преступления, никогда бы ни до чего подобного не додумались. Они делали то, что им велели, то, что было приказано. Им самим ни о чем не приходилось думать. Думал за них кто-то другой.

— Что же заставило вас остановиться на Экклзе?

Айвор Смит задумчиво покачал головой:

— Было бы слишком долго рассказывать. У этого человека масса друзей и еще больше знакомых. Люди, с которыми он играет в гольф, люди, что чинят его машину, биржевые маклеры, которые на него работают. Существует несколько компаний с безупречной репутацией, в которых у него есть свой интерес. Схема делается все более четкой, однако его роль не проясняется, разве что в определенных случаях отмечалось его демонстративное отсутствие. Отлично спланированное крупное ограбление банка (следует отметить, что в расходах преступники не стеснялись), где были предусмотрены все возможности отхода и надежного сокрытия денег. А где же в это время находится мистер Экклз? В Монте-Карло, или в Цюрихе, или даже в Норвегии, ловит лосося. Вы можете быть уверенным в том, что он и близко не подойдет к месту преступления — ближе чем в сотне миль его нечего и искать.

— И тем не менее вы его подозреваете?

— О, конечно. У меня, например, нет ни малейшего сомнения. Но я не знаю, поймаем мы его в конце концов или нет. Ни человек, который проник в банк, проделав под ним подкоп, ни тот, кто отключил ночного сторожа, ударив его по голове, ни кассир, который участвовал в деле с самого начала, ни управляющий банком, который сообщил нужную информацию, — никто из них не видел Экклза и даже не слышал о нем. Выстраивается длинная цепочка, и каждому известно только соседнее звено, и больше ничего.

— Старая добрая теория центрального звена?

— Более или менее, однако есть и кое-что оригинальное. Когда-нибудь мы получим свой шанс. Кто-нибудь, кому не положено знать ничего, все-таки что-нибудь да узнает. Какая-нибудь глупость, мелочь, которая, как это ни странно, может сослужить службу и дать, наконец, так необходимые нам улики.

— Он женат? У него есть семья?

— Нет, это было бы слишком рискованно. Он живет один, у него экономка, садовник и шофер-камердинер. У него бывают гости, хотя и не часто, и я могу поклясться, что все они самые почтенные и добропорядочные люди.

— И никто неожиданно не разбогател?

— Очень хороший вопрос. Ты попал в самую точку, Томас. Большие деньги непременно должны проявиться. Кто-то должен разбогатеть, это не может пройти незамеченным. Однако и это продумано и предусмотрено. Крупный выигрыш на скачках, удачное вложение капитала в акции — все вполне естественно и объяснимо, просто везение или обычная законная сделка. Помимо этого, крупные суммы денег хранятся в банках за границей, в самых разных странах. В общем и целом это огромный, просто колоссальный валютный концерн, где деньги постоянно работают, перемещаясь с места на место.

— Ну что же, — сказал Томми, — желаю вам удачи. Надеюсь, вы поймаете наконец этого человека.

— Ты знаешь, я думаю, что мы действительно его поймаем рано или поздно. Мы все надеемся, что нам удастся найти его слабое место.

— Каким же это образом?

— Его слабое место — это страх, — пояснил Айвор. — Нужно заставить его почувствовать опасность. Пусть он испугается, испытает тревогу. Если внушить человеку тревогу, он может совершить какой-нибудь опрометчивый поступок, какую-нибудь глупость. Сделать ошибку. Именно на этом можно подловить преступника. Возьмите самого умного человека, который блестяще рассчитывает все наперед, никогда не сделает ложного шага. Заставьте его встревожиться, и он тут же сделает ошибку. По крайней мере, я на это надеюсь. Ну а теперь рассказывай свою историю. Возможно, ты знаешь что-то, что может нас заинтересовать.

— Боюсь, что в моей истории нет ничего криминального — так, пустячное дело.

— Ну все равно, рассказывай.

Томми рассказал, даже не стараясь особенно извиняться по поводу тривиальности своего дела. Он знал, что Айвору несвойственно презирать тривиальные обстоятельства. И он действительно сразу взял быка за рога, заговорив о главном обстоятельстве, которое и привело к нему Томми.

— Значит, ты говоришь, что твоя жена не приехала домой, она исчезла?

— На нее это совсем не похоже.

— Это серьезно.

— Для меня очень даже серьезно.

— Могу себе представить. Я только раз встречался с твоей женой. Весьма проницательная и энергичная особа.

— Если она хочет до чего-то докопаться, она становится похожей на терьера, который идет по следу, — сказал Томас.

— Ты обращался в полицию?

— Нет.

— Почему?

— Ну, во-первых, я не могу себе представить, что с ней случилось что-нибудь скверное. Таппенс всегда умудряется вывернуться. Просто она стремится поймать сразу всех зайцев, сколько бы их ни было. У нее, возможно, не было времени, чтобы позвонить или вообще дать нам знать.

— М-м-м… Не нравится мне это. Она ведь разыскивала какой-то дом, верно? Это может оказаться интересным, поскольку в числе прочих дел, которые пока что ничего нам не дали, мы занимаемся агентами по недвижимости, следим за ними.

— Агенты по недвижимости? — удивился Томми.

— Да. Мелкие агенты, которые занимаются куплей-продажей домов в провинциальных городах в различных частях Англии, однако не слишком далеко от Лондона. Фирма мистера Экклза часто ведет дела этих агентов, а также их клиентов. Иногда она выступает поверенным продавца, иногда — покупателя, используя многочисленные агентства в работе с клиентами. Мы порой не можем понять, зачем он это делает. Подобные сделки особой выгоды не приносят.

— И ты думаешь, что это неспроста и наводит на кое-какие мысли?

— Ты, наверное, помнишь крупное ограбление Лондонского Южного банка? Оно случилось несколько лет назад, и там фигурировал некий дом — уединенный дом в сельской местности. В этом доме и встречались грабители. Туда они привозили добычу, а потом прятали в потаенных местах. В округе пошли разговоры, соседи гадали, что это за люди, которые появляются и исчезают в самое неподходящее время. Вдруг среди ночи приезжает несколько автомобилей, а потом сразу же уезжает. В провинции люди весьма интересуются тем, что происходит у соседей. Полиция, разумеется, устроила облаву, деньги были частично обнаружены, и арестованы три человека, один из которых был полиции хорошо известен.

— И это не помогло найти главного?

— Нет, не помогло. Арестованные молчали, у них были хорошие адвокаты, и вообще, они чувствовали себя защищенными. Пойманные преступники получили большие сроки, однако в течение года или полутора все оказались на свободе. Все было проделано очень ловко.

— Я, кажется, помню, читал об этом в газетах. Один человек исчез из здания уголовного суда, куда его привезли под охраной двух тюремщиков.

— Совершенно верно. Побег был умело организован, и денег на него не пожалели. Однако мы считаем, что преступники поняли: они совершают ошибку, используя один и тот же дом слишком долгое время и вызывая тем самым любопытство соседей. Кто-то из преступников, очевидно, решил, что разумнее нанять несколько домов и поселить в них своих людей. Так и было сделано, появилось по меньшей мере тридцать домов в разных концах страны. Приезжают люди, снимают дом — муж с женой или мать с дочерью, вдова, отставной офицер с женой. Тихие, спокойные люди. Они слегка ремонтируют дом, для чего призывают местного строителя или выписывают декоратора из Лондона, а потом через год или полтора у них меняются обстоятельства и они уезжают на постоянное жительство за границу. Примерно такая схема. Все естественно и прилично. В то время как они там живут, дом используется для целей довольно-таки неожиданных! Однако никто ничего не подозревает. К ним приезжают друзья, но не слишком часто. Так, время от времени. Однажды вечером происходит торжество — празднуется какой-нибудь юбилей стариков хозяев или чье-нибудь совершеннолетие. Приезжает и уезжает масса машин. В течение полугода совершается пять крупных ограблений, и каждый раз добыча исчезает, ее прячут не в одном доме, а в пяти разных домах в различных частях страны. Пока это только предположение, мой дорогой Томми, однако мы его разрабатываем. Предположим, твоя старушка выпустила из рук картину, на которой изображен дом, а это не просто дом, а дом совершенно определенный. И предположим, твоя супруга узнала этот дом и помчалась расследовать. И предположим, кому-то не хочется, чтобы этим домом стали интересоваться. Все может сложиться в одну общую картину.

— Ну, это, по-моему, притянуто за уши.

— Да, согласен. Но мы живем в такое время, когда случаются просто невероятные вещи. А в нашем деле — тем более.

II

Томми устало вылез из четвертого за день такси и огляделся, пытаясь определить, что это за район. Такси остановилось возле крошечного cul-de-sac, который уютно прислонился к протуберанцам Хэмпстед-Хит. Этот cul-de-sac, по-видимому, облюбовали в качестве места жительства художники. Каждый дом разительно отличался от соседнего. Нужный ему дом, судя по его виду, состоял из огромной студии со стеклянной крышей, к которой, наподобие флюса, прилепились с одной стороны три комнатки. Лестница, выкрашенная в ярко-зеленый цвет, вела к внешней стороне дома. Томми открыл калитку, прошел по дорожке и, не видя звонка, воспользовался висевшим у двери молотком. Не получив никакого ответа, он снова стал стучать, на этот раз немного погромче.

Дверь открылась настолько неожиданно, что он чуть не упал. На пороге стояла женщина. При взгляде на нее Томми показалось, что это самая непривлекательная женщина из всех, которых ему приходилось встречать в своей жизни. У нее было широкое, похожее на блин лицо, огромные глаза, причем разного цвета — один зеленый, а другой карий; высокий лоб, а над ним — шапка непокорных волос, напоминающих заросли кустарника. Женщина была одета в красновато-фиолетовый рабочий халат, перепачканный глиной, и Томми сразу бросилось в глаза, что ее рука, придерживающая дверь, удивительно красивой формы.

— О, — сказала она. Голос у нее был глубокий и очень приятный. — В чем дело? Я занята.

— Миссис Боскоуэн?

— Да. Что вам нужно?

— Моя фамилия Бересфорд. Не могли бы вы уделить мне несколько минут? Я хотел бы с вами поговорить.

— Право, не знаю. А это так необходимо? О чем вы хотите говорить? Наверное, о какой-нибудь картине? — Она окинула его подозрительным взглядом.

— Да, мое дело связано с одной из картин вашего мужа.

— Вы хотите ее продать? У меня достаточно его картин, и я не хочу ничего покупать. Отнесите ее в какую-нибудь картинную галерею. Его картины начинают покупать. По вашему виду не похоже, чтобы вам необходимо было продавать картины.

— О нет, я не собираюсь ничего продавать.

Томми испытывал необъяснимое затруднение, разговаривая с этой женщиной. Ее глаза, несмотря на разный цвет, были очень красивы. Они смотрели прямо через его плечо на улицу с выражением живейшего интереса к тому, что происходило где-то там, вдали.

— Пожалуйста, — сказал Томми, — позвольте мне войти. Мне довольно трудно объяснить цель моего визита.

— Если вы художник, я с вами разговаривать не буду, — заявила миссис Боскоуэн. — Все художники нынче такие скучные.

— Я не художник.

— Да, конечно, вы и не похожи на художника. — Она осмотрела его с головы до ног. — Вы больше похожи на чиновника, — констатировала она с неодобрением.

— Можно мне войти, миссис Боскоуэн?

— Не уверена. Подождите.

Она довольно резко захлопнула дверь. Томми ждал. Прошло минуты четыре, и дверь снова отворилась.

— Ну ладно, — сказала она. — Можете войти.

Она провела его по коридору к узкой лестнице, которая вела в студию. В углу стояла фигура, рядом лежали различные инструменты — молотки, резцы и стамески. И еще комок глины. Вся студия выглядела так, словно ее только что громила толпа хулиганов.

— Вечно здесь некуда сесть, — заметила миссис Боскоуэн.

Она скинула какие-то предметы с деревянной табуретки и пододвинула ее Томми.

— Вот. Садитесь и говорите.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы пригласили меня войти.

— Да, с моей стороны это большая любезность, но у вас такой встревоженный вид. Вас ведь что-то очень беспокоит, верно?

— Да, вы правы.

— Я так и думала. Что же именно?

— Моя жена, — признался Томми, сам удивляясь своему ответу.

— Ах вот как! Вас беспокоит ваша жена. Ну что же, в этом нет ничего необычного. Мужья часто беспокоятся по этому поводу. Что же случилось? Она с кем-нибудь сбежала или просто решила немного развлечься?

— Нет. Дело совсем не в этом.

— Так, может быть, она умирает? Рак?

— Нет, просто я не знаю, где она находится.

— И вы думаете, что я знаю, где она? Тогда скажите мне, как ее зовут, и вообще, расскажите о ней, если вы считаете, что я могу вам помочь ее отыскать. Имейте в виду, — добавила миссис Боскоуэн, — я совсем не уверена, что мне хочется этим заниматься.

— Слава богу, с вами гораздо легче разговаривать, чем я поначалу предполагал.

— Что это у вас за картина? Судя по всему, вы держите под мышкой картину, верно?

Томми снял обертку.

— На этой картине стоит подпись вашего мужа. Мне бы хотелось услышать, что вы можете о ней сказать.

— Понятно. Что именно вы хотите знать?

— Когда она написана и где находится это место.

Миссис Боскоуэн в первый раз внимательно на него посмотрела, и в ее глазах мелькнула искра интереса.

— Ну что же, это нетрудно, — сказала она. — Да, я могу вам о ней рассказать. Она была написана примерно пятнадцать лет назад — впрочем, нет, значительно раньше, как я припоминаю. Это одна из ранних его работ. Двадцать лет назад, я бы сказала.

— А вы знаете, где это? Я имею в виду, где находится это место?

— О, конечно, я прекрасно помню. Очень милая картина. Мне она всегда нравилась. И этот горбатый мостик, и дом. А место называется Сэттон-Чанселор. Это в семи милях от Маркет-Бейзинга. А дом находится в двух милях от Сэттон— Чанселора. Прелестное местечко. Такое тихое и уединенное.

Она подошла к картине, нагнулась и стала внимательно ее рассматривать.

— Вот забавно, — сказала она. — Да, очень странно. Интересно бы знать.

Томми, оставив без внимания это непонятное замечание, спросил:

— А как называется этот дом?

— Право, не припомню. Его название несколько раз менялось. Не могу вам сказать почему. С этим домом связаны какие-то трагические события, и новые хозяева всякий раз давали ему новое название. То он назывался «Дом на канале», то «Дом у моста», потом «В лугах», а еще — «У реки».

— А кто там жил? И кто живет теперь? Вы не знаете?

— Мне они незнакомы. Когда я в первый раз там была, там жили мужчина и женщина. Собственно, они только приезжали туда на уик-энды. Мне кажется, они не были женаты. Она была танцовщица, а может быть, актриса — нет-нет, определенно танцовщица. Балерина. Довольно красивая, но глупенькая. Даже, я бы сказала, не в своем уме. Уильям, насколько мне помнится, был в нее влюблен.

— Он рисовал ее?

— Нет. Он вообще редко писал людей. Говорил иногда, что хочет сделать с кого-нибудь эскиз, но всерьез этим не занимался. А вот к молодым девицам он всегда был неравнодушен.

— Именно эти люди там жили, когда он писал эту картину?

— Да, мне кажется, что так. Правда, не постоянно. Они приезжали только на уик-энды. А потом они расстались. Между ними произошла ссора, он, как мне кажется, бросил ее и уехал, а может быть, наоборот, она его бросила. Меня там в то время не было. Я была в Ковентри, лепила там группу. После этого, по-моему, там оставались гувернантка и ребенок. Не знаю, что это была за девочка, откуда она взялась, но, насколько я понимаю, гувернантка была при ней, воспитывала ее. Потом, как мне кажется, с девочкой что-то случилось. Либо гувернантка куда-то ее увезла, либо она умерла. Зачем вам нужно знать, что за люди жили там двадцать лет назад? Разве не глупо этим интересоваться?

— Я хочу знать об этом доме все, что только возможно, — пояснил Томми. — Понимаете, моя жена поехала разыскивать этот дом. Она сказала, что видела его из поезда.

— Совершенно верно, — кивнула миссис Боскоуэн. — Железная дорога идет как раз по другую сторону моста. Насколько я понимаю, из поезда этот дом прекрасно виден. — Потом она спросила: — А зачем вашей жене понадобилось отыскивать этот дом?

Томми вкратце объяснил ей, в чем дело. Она бросила на него подозрительный взгляд.

— А вы случайно не сбежали из сумасшедшего дома? — спросила миссис Боскоуэн. — Может, вас отпустили под честное слово? Так, кажется, у них это называется?

— Согласен, что на это похоже, — признался Томми, — но на самом деле все очень просто. Моя жена хотела разузнать все, что связано с этим домом, поэтому она стала ездить по разным железнодорожным веткам, чтобы выяснить, где она его видела. Скорее всего, она его нашла и поехала в это самое место — что-то такое, а потом Чанселор.

— Верно, Сэттон-Чанселор. Было такое богом забытое местечко. Вполне возможно, что теперь оно разрослось, может быть, даже превратилось в современный спальный район.

— Вполне возможно, — согласился Томми. — Она позвонила, что едет домой, но так и не приехала. И я хочу узнать, что с ней случилось. Думаю, что она приехала и начала наводить справки об этом доме, а потом… возможно, теперь ей грозит опасность.

— Какая может быть опасность?

— Я не знаю. Я даже не подозревал ни о какой опасности, а вот моя жена подозревала.

— Она у вас вообще подозрительная?

— Может быть, и так. Ей это свойственно. У нее бывают предчувствия. Вы никогда не слышали о некоей миссис Ланкастер? Лет двадцать тому назад, например, или, напротив, совсем недавно, несколько месяцев назад?

— Миссис Ланкастер? Нет, я такой не знаю. Имя-то запоминающееся. Нет, решительно не помню. А в чем дело, что это за миссис Ланкастер?

— Ей как раз принадлежала эта картина. Она в свое время подарила ее моей тетушке. А потом, довольно неожиданно, уехала из дома престарелых, где до этого находилась. Ее забрали родственники. Я пытался навести о ней справки, однако у меня ничего не получилось.

— У кого из вас больное воображение, у вас или у вашей жены? Вы напридумывали кучу всяких вещей и теперь не находите себе покоя.

— О, конечно, можно сказать и так, — согласился Томми. — Не нахожу себе покоя, а почему — неизвестно. Вполне возможно, что волнуюсь попусту. Вы это хотите сказать? Может быть, вы и правы.

— Нет, — возразила миссис Боскоуэн несколько иным тоном. — Я бы не сказала, что совсем попусту.

Томми вопросительно посмотрел на нее.

— В этой картине есть одна странность, — сказала миссис Боскоуэн. — Совершенно непонятная вещь. Я, видите ли, отлично ее помню. Вообще, я помню большинство картин Уильяма, хотя у него их такое множество.

— А вы не помните, кто ее купил, если она действительно была продана?

— Нет, вот этого не помню. Да, мне кажется, что ее кто-то купил. У него как-то была выставка, с этой выставки много было распродано. Они были написаны за три или четыре года до выставки. Очень многое раскупили. Почти что все. Но сейчас я, конечно, не могу вспомнить, кто покупал. Трудно этого от меня требовать.

— Я вам очень благодарен и за то, что вы вспомнили.

— Вы меня не спросили, почему я думаю, что в этой картине есть что-то странное. В той самой, которую вы принесли.

— Вы хотите сказать, что она не принадлежит вашему мужу? Что ее написал кто-то другой?

— О нет, эту картину написал Уильям. Насколько я помню, в каталоге она значилась под названием «Дом у канала». Но сейчас она не совсем такая, как была на выставке. В ней что-то изменилось.

— Что же именно?

Миссис Боскоуэн протянула испачканный глиной палец и указала на точку, расположенную под мостом, переброшенным через канал.

— Вот, — сказала она. — Видите? Здесь под мостом нарисована лодка, верно?

— Да, — сказал Томми, не понимая, в чем дело.

— Ну так вот, когда я в последний раз видела картину, этой лодки там не было. Когда картина выставлялась, на ней не было никакой лодки.

— Вы хотите сказать, что кто-то — не ваш муж — нарисовал эту лодку потом, позже?

— Да. Странно, не правда ли? Не могу понять, для чего это понадобилось. Сначала я удивилась, увидев на картине эту лодку — на канале вообще не бывало лодок, — а потом заметила, что пририсована она не Уильямом. Это сделал кто-то другой. Интересно бы узнать кто. — Она посмотрела на Томми. — И еще интересно — зачем.

Томми не мог предложить никакого ответа. Он смотрел на миссис Боскоуэн. Его тетушка Ада назвала бы ее женщиной непоследовательной, однако ему она такой не показалась. Она изъяснялась несколько туманно, и у нее была манера перескакивать с предмета на предмет. То, что она говорила в данный момент, казалось, не имело связи с тем, о чем шла речь минуту назад. Томми показалось, что она знает гораздо больше, чем готова рассказать. Любила ли она своего мужа, ревновала ли его, а может быть, презирала? Это невозможно было понять ни по ее поведению, ни по ее словам. Однако у него было такое чувство, что привязанная под мостом лодочка, которая была пририсована позже, внушала ей какое-то беспокойство. Ей не нравилось, что на картине появилась лодка. Неужели она действительно помнила — ведь прошло уже столько лет! — рисовал ли Боскоуэн лодку у моста или нет? Ведь это, по существу, такая пустячная деталь. Если бы она видела в последний раз картину год или два назад… но ведь это было значительно раньше. А миссис Боскоуэн почувствовала беспокойство. Он снова посмотрел на нее и увидел, что она с любопытством разглядывает его. В ее взгляде не было враждебности, она просто внимательно изучала его. Очень внимательно.

— Что же вы теперь собираетесь делать? — спросила она.

Ответить на этот вопрос было, по крайней мере, нетрудно. Он прекрасно знал, что собирается делать.

— Сегодня поеду домой, посмотрю, нет ли от жены каких-нибудь вестей — может, она звонила или написала. Если же нет, то завтра отправлюсь в это самое место, в Сэттон-Чанселор. Надеюсь, что там я ее найду.

— Это будет зависеть от некоторых обстоятельств, — сказала миссис Боскоуэн.

— От каких именно? — резко спросил Томми.

Миссис Боскоуэн нахмурилась, а потом пробормотала, словно про себя:

— Интересно, где она теперь?

— О ком это вы?

Миссис Боскоуэн, которая отвернулась было от Томми, теперь снова посмотрела на него.

— О, я имею в виду вашу жену. — Затем она добавила: — Надеюсь, с ней ничего не случилось.

— Почему, собственно, с ней должно что-то случиться? Скажите мне, миссис Боскоуэн, вы что-то знаете об этом месте, что-то неладно в этом Сэттон-Чанселоре?

— В Сэттон-Чанселоре? В этом месте? — Она покачала головой. — Нет, я думала не о месте.

— Тогда, наверное, о доме? — предположил Томми. — Этот дом на канале, а не сама деревушка Сэттон-Чанселор.

— Ах, дом, это был прекрасный дом. Знаете, такой… он был словно специально предназначен для любовников.

— И там действительно жили любовники?

— Иногда. Правда, нечасто. Если дом предназначен для любовников, там и должны жить любовники.

— И его не следует использовать по другому назначению.

— Вы очень догадливы, — заметила миссис Боскоуэн. — Вы поняли, что я имею в виду, не правда ли? Дом, предназначенный для любовников, нельзя использовать для дурных целей. Дому это не понравится.

— Вам что-нибудь известно о людях, которые жили там в последнее время?

Она покачала головой:

— Нет. Я вообще ничего не знаю об этом доме. Он никогда не играл никакой роли в моей жизни.

— Но ведь вы о чем-то подумали… нет, скорее о ком-то?

— Да, вы правы. Я подумала о… о ком-то.

— Вы не могли бы мне рассказать об этом человеке? О котором подумали?

— Да тут нечего рассказывать. Просто иногда задаешь себе вопрос: где-то он может быть? Что с ним происходит, как он вообще поживает? Вдруг возникает чувство… — Она махнула рукой и вдруг неожиданно предложила: — Не хотите ли копченой рыбки?

— Рыбки? — изумленно переспросил Томми.

— Знаете, у меня тут есть парочка копченых селедок. Вот я и подумала, что вам следует подкрепиться, прежде чем вы поедете на вокзал. Вам нужно на вокзал Ватерлоо, — добавила она. — На Сэттон-Чанселор поезда идут оттуда. А пересаживаться нужно в Маркет-Бейзинге. Кажется, там ничего не изменилось.

Это было знаком того, что ему пора уходить. Он так и сделал.

Глава 13 АЛЬБЕРТ ДЕРЖИТ В РУКАХ КЛЮЧИ

I

Таппенс открыла глаза и зажмурилась. Перед глазами все плыло. Она попыталась приподняться, но тут же сморщилась от резкой боли и снова уронила голову на подушку. Закрыла глаза, но следом снова их открыла и поморгала.

Обстановка, которая ее окружала, показалась ей знакомой, и это ощущение принесло ей некоторое удовлетворение. «Я в больнице, лежу в палате», — подумала она. Довольная своими успехами, она не стала больше напрягать мозги и делать какие-либо выводы. Она в больнице, и у нее болит голова. Почему она в больнице и почему у нее болит голова — это ей было неясно. «Что-нибудь с машиной», — предположила она.

Возле ее кровати двигались сиделки и сестры. Это казалось вполне естественным. Таппенс снова закрыла глаза и сделала осторожную попытку сосредоточиться. На ее мысленном экране возникло смутное изображение пожилого человека в одежде священника. «Отец? Это отец?» — подумала Таппенс. Однако она не была уверена. Наверное, так оно и есть.

«Но что я тут делаю? Почему нахожусь в больнице? Если я работаю в больнице, то должна быть в форменном платье. В форме ДВО»[159].

Возле ее кровати материализовалась сиделка.

— Ну как, вам теперь получше, дорогуша? — спросила она с наигранной бодростью. — Вот и славненько.

Таппенс не была уверена в том, что все так уж славненько. Сиделка сказала что-то о чашечке чаю.

«Похоже на то, что я больна», — неодобрительно сказала себе Таппенс. Она лежала неподвижно, восстанавливая в памяти отрывочные слова и мысли.

«Солдаты, — сказала себе Таппенс. — ДВО. Да, конечно. Я служу в ДВО».

Сиделка принесла чай в чашке, похожей на поильник, и поддерживала ее голову, пока она пила. Голову снова пронзила острая боль.

— Я работаю в ДВО, — вслух сказала Таппенс.

Сиделка посмотрела на нее непонимающе.

— Голова болит, — сообщила Таппенс, констатируя этот факт.

— Скоро пройдет, — отозвалась сиделка.

Она приняла поильник и, проходя мимо сестры, доложила ей:

— Номер четырнадцатый проснулась. Правда, она еще плохо соображает.

— Она что-нибудь сказала?

— Сказала, что она ОВП[160], — сообщила сиделка.

Сестра хмыкнула, показывая тем самым, что она думает обо всяких ничего не значащих пациентах, которые утверждают, что они ОВП.

— Ну, это мы еще посмотрим, — сказала она. — Поторопитесь, нельзя же весь день возиться с поильником.

Таппенс лежала на подушках в полусонном состоянии. Она все еще не могла контролировать свои мысли, и они проносились в ее голове беспорядочной чередой.

Здесь должен быть кто-то, кого она хорошо знает. В этой больнице было что-то странное. Она такой больницы не помнила… Никогда в такой не работала. «Там были солдаты, — сказала она себе. — Это была хирургическая палата, на мне были ряды А и Б». Она открыла глаза, снова огляделась и решила, что этой больницы она никогда раньше не видела, что там нет ничего указывающего на хирургических больных, будь они военные или гражданские.

Интересно, где она находится? — спрашивала она себя. В каком городе? Она попыталась вспомнить какое-нибудь название. Но единственное, что приходило на ум, — Лондон или Саутгемптон.

Теперь около кровати появилась палатная сестра.

— Надеюсь, вам теперь лучше? — спросила она.

— Я чувствую себя хорошо, — ответила Таппенс. — Что со мной такое?

— У вас ушиб головы. Она у вас, должно быть, сильно болит, верно?

— Болит, — подтвердила Таппенс. — А где я нахожусь?

— В Королевской больнице в Маркет-Бейзинге.

Таппенс обдумывала эту информацию. Она ничего ей не говорила.

— Старик священник, — сказала она.

— Простите?..

— Да так, ничего.

— Мы пока не могли вас зарегистрировать, нам неизвестна ваша фамилия, — сказала сестра. Она приготовила ручку, устремив на Таппенс вопросительный взгляд.

— Моя фамилия?

— Да. Для истории болезни, — пояснила она.

Таппенс молчала, соображая, что все это означает. Ее фамилия. Как ее фамилия? «До чего глупо, — сказала она себе. — Я, кажется, ее забыла. Но все-таки должна ведь у меня быть фамилия». Вдруг она почувствовала облегчение. Перед ней мелькнуло лицо священника, и она решительно проговорила:

— Ну конечно, Пруденс.

— П…, эр, у, де, е, эн, эс?

— Совершенно верно.

— Но это только имя. А как фамилия?

— Каули. Ка, а, у, эль, и.

— Рада, что вы вспомнили, — сказала сестра и отошла с таким видом, словно все остальное ее не интересовало.

Таппенс была довольна собой. Пруденс Каули из ДВО, отец ее священник… у него приход… идет война… «Странно, — подумала она, — похоже, я ошибаюсь. Все это было давным-давно». Она пробормотала про себя: «Это не ваш ребеночек?» Ничего невозможно понять. Она ли это сейчас сказала или это ей сказал кто-то другой?

Сестра снова стояла у ее кровати.

— Ваш адрес, — сказала она. — Мисс Каули или миссис Каули? Вы спрашивали о ребенке?

— «Это не ваш ребеночек?» Кто это спрашивал или это я сама говорила?

— Я бы на вашем месте постаралась уснуть, — посоветовала сестра.

Она вышла, чтобы сообщить полученную информацию по назначению.

— Кажется, она приходит в себя, доктор, — доложила сестра. — Назвала себя Пруденс Каули. Однако адреса не помнит. Говорит что-то о ребенке.

— Ладно, — сказал доктор в своей обычной небрежной манере. — Дадим ей еще сутки. Она справляется с сотрясением вполне удовлетворительно.

II

Томми пытался вставить ключ в замок. Прежде чем ему это удалось, дверь отворилась — на пороге стоял Альберт.

— Ну и как, — спросил Томми, — она вернулась?

Альберт покачал головой.

— И никаких известий — ни звонка, ни письма, ни телеграммы?

— Ничего, сэр. Решительно ничего. И от других тоже ничего. Они затаились. Но она находится у них. Они ее держат, сэр. Я в этом уверен. Они ее держат.

— Что, черт возьми, вы хотите сказать этим своим «они ее держат»? Начитались всякого. Кто ее держит?

— Вы знаете, о чем я. Гангстеры.

— Какие еще гангстеры?

— Те, которые чуть что — выхватывают ножи. Или же международные.

— Перестаньте молоть чепуху, — сказал Томми. — Вы знаете, что я думаю?

Альберт вопросительно посмотрел на него.

— Я полагаю, с ее стороны очень дурно, что она не дает о себе знать. Она совершенно с нами не считается.

— Ну что же, я понимаю, что вы хотите сказать. Отчего же, можно считать и так, если вам от этого легче. Я вижу, вы принесли картину назад, — добавил он, принимая из рук Томми громоздкую поклажу.

— Да, принес эту проклятую картину назад, — сказал Томми. — Ни черта толку от нее не было.

— Вы ничего о ней не узнали?

— Ну, не совсем так. О ней-то я кое-что узнал, да только неизвестно, насколько нам поможет то, что я выяснил. Доктор Меррей, конечно, не звонил и мисс Паккард из «Солнечных гор» тоже? С этой стороны ничего не было?

— Никто не звонил, кроме зеленщика. Он сообщил, что получены отличные баклажаны. Ему известно, что хозяйка обожает баклажаны, и он всегда сообщает об их получении, — сказал Альберт и добавил: — Вам на обед я приготовил курицу.

— Просто удивительно! Ничего, кроме курицы, вы не в состоянии придумать, — сказал Томми капризным тоном.

— Это не то что обыкновенная курица. Такую называют poussin[161], — сказал Альберт. — Она совсем нежирная, — добавил он.

— Ладно, сойдет.

Зазвонил телефон. Томми сорвался с места и схватил трубку.

— Алло… алло?

В трубке раздался далекий, еле слышный голос:

— Мистер Томас Бересфорд? Ответьте Инвергэшли. Вас вызывает частное лицо.

— Слушаю.

— Не вешайте трубку.

Томми ждал. Он немного успокоился. Ему пришлось немного подождать. Затем раздался хорошо знакомый голос, ясный и четкий. Голос его дочери.

— Алло, это ты, папа?

— Дебора!

— Да. Почему ты как будто бы запыхался? Ты бежал к телефону?

«Ох уж эти дочери, — подумал Томми. — Вечно критикуют».

— Я же старенький, вот и задыхаюсь, — сказал он. — Как поживаешь, Дебора?

— Я-то ничего. Послушай, пап, я тут прочитала в газете. Может быть, ты тоже видел? Меня это насторожило. О женщине, которая попала в аварию, и о том, что она в больнице.

— Правда? Мне ничего такого не попадалось. Во всяком случае, я не обратил внимания. А что?

— Понимаешь, ничего особенного. Женщина, немолодая, она попала в аварию, и ее поместили в больницу. Назвалась она Пруденс Каули, а адреса своего не помнит.

— Пруденс Каули? Ты хочешь сказать…

— Ну конечно. Просто… просто я удивилась. Ведь это же мамины имя и фамилия, правда? То есть это раньше ее так звали.

— Ну конечно.

— Я всегда забываю про Пруденс. Мы ведь никогда ее так не называли — ни ты, ни я, ни Дерек.

— Верно, это имя никак не ассоциируется с твоей матерью.

— Знаю, знаю. Я просто подумала… странно как-то. Ты не считаешь, что это как-то связано с ней?

— Вполне возможно. А где это случилось?

— По-моему, в газете написано, что больница находится в Маркет-Бейзинге. Я почему-то беспокоюсь, хотя понимаю, что это страшно глупо. Мало ли людей с фамилией Каули, а Пруденс на свете сколько угодно. И все-таки я решила тебе позвонить и выяснить. Удостовериться в том, что мама дома и с ней все в порядке.

— Понятно, — сказал Томми. — Все понятно.

— Ну скажи, папа, она дома?

— Нет, дома ее нет, и я совершенно не уверен, что с ней все благополучно.

— Что ты говоришь! — воскликнула Дебора. — Где же она и что делает? Ты, наверное, был в Лондоне по своим дурацким секретным делам столетней давности, чесал язык со старыми приятелями.

— Ты совершенно права, я вернулся только вчера вечером.

— И обнаружил, что мамы нет дома, или ты знал, что ее не будет? Ну же, пап, рассказывай. Я же чувствую, что ты встревожен. Прекрасно чувствую. Что произошло? Мама наверняка снова что-то затеяла, ведь так? Лучше бы сидела тихо и мирно дома, ведь она уже не молоденькая.

— Ей не дает покоя одно обстоятельство, связанное со смертью тетушки Ады, твоей двоюродной бабушки.

— Что это за обстоятельство?

— Одна из пациенток этого дома сказала ей нечто такое, что ее обеспокоило. Эта старушка много чего говорила, и твоя мама стала опасаться за ее жизнь. И вот, когда мы приехали в приют разобрать вещи твоей двоюродной бабушки, мы решили поговорить с этой дамой, и тут выяснилось, что она довольно неожиданно уехала оттуда.

— Но что же тут странного? Это вполне естественно.

— Ее забрали родственники.

— И это тоже естественно. С чего это маме вздумалось волноваться?

— Она вдруг решила, что с этой старушкой что-то случилось.

— Понятно.

— Боюсь, что это звучит несколько драматично, но старушка исчезла. Все было обставлено наилучшим образом: подтверждено стряпчими, банком и так далее. Беда только в том, что мы не могли найти концов, так и не сумели выяснить, куда же она девалась.

— Ты хочешь сказать, что мама отправилась на поиски?

— Да. И не вернулась, как обещала, хотя накануне позвонила и предупредила, что приедет. Это было два дня назад.

— И о ней ничего не известно?

— Ничего.

— Неужели ты не мог как следует за ней приглядеть, чтобы она во что-нибудь не впуталась? — строго проговорила Дебора.

— За ней невозможно уследить. Это не под силу ни одному человеку. И тебе тоже, Дебора, если хочешь знать. Тебе известно, как она отправилась на войну и делала такие вещи, которые ее не касались и заниматься которыми ей было совершенно не обязательно.

— Но ведь сейчас дело обстоит совсем по-другому. Она ведь совсем старая. Должна бы сидеть дома и беречь себя. Я думаю, ей просто стало скучно. В этом все дело.

— Ты говоришь, больница в Маркет-Бейзинге? — спросил Томми.

— Мелфордшир. От Лондона час-полтора езды. На поезде.

— Правильно, — сказал Томми. — А рядом с Маркет-Бейзингом есть деревушка под названием Сэттон-Чанселор.

— При чем тут эта деревушка?

— Это долгая история, сейчас некогда рассказывать. Она связана с картиной, на которой изображен дом, стоящий на канале.

— Я что-то плохо тебя слышу. О чем ты говоришь?

— Неважно, сейчас буду звонить в эту больницу в Маркет-Бейзинге, постараюсь все выяснить. У меня такое чувство, что это наверняка твоя мама. При сотрясении мозга люди часто вспоминают то, что с ними случалось в детстве, и только потом, медленно и постепенно, к ним возвращается настоящее. Она вспомнила свою девичью фамилию. Вполне возможно, что она попала в аварию, однако нисколько не удивлюсь, если кто-то стукнул ее по голове. Именно такие вещи случаются с твоей матерью. Она любит вмешиваться в чужие дела. Как только что-нибудь узнаю, немедленно тебе сообщу.

Сорок минут спустя Томми взглянул на часы и с тяжелым вздохом опустил трубку на рычаг. В это время появился Альберт.

— Что же с вашим обедом, сэр? — спросил он. — Вы ничего не ели, а я должен покаяться, начисто забыл про эту курицу. От нее ничего не осталось — сплошной уголь.

— Есть я не хочу, но мне необходимо выпить. Принесите мне двойное виски.

— Несу, сэр, — отозвался Альберт.

Через несколько минут Альберт принес требуемое и поставил рядом со старым, но очень удобным креслом, в котором уютно устроился Томми.

— А теперь, — сказал он, — я должен вам все рассказать.

— Дело в том, сэр, — сказал Альберт извиняющимся тоном, — что я уже почти все знаю. Понимаете, поскольку я понял, что дело касается хозяйки, я взял на себя смелость поднять телефонную трубку, которая находится в спальне. Я надеялся, что вы не станете меня упрекать, ведь речь идет о хозяйке.

— Я вас не упрекаю, — сказал Томми. — Действительно, если бы пришлось объяснять все сначала…

— Вы дозвонились до больницы, верно? Говорили и с доктором, и со старшей сестрой.

— Нет нужды повторять все сначала.

— Больница в Маркет-Бейзинге, — недоумевал Альберт. — Она никогда не говорила об этом городе. И адреса такого не оставляла.

— Вполне возможно, что она туда и не собиралась ехать, — сказал Томми. — Насколько можно судить, ее треснули по кумполу в каком-нибудь никому не известном месте. А потом погрузили в машину и выбросили на краю дороги, чтобы кто-нибудь ее подобрал. Считалось бы, что это обычный случай: сбили и быстренько смылись от греха подальше. Завтра разбудите меня в половине седьмого, — добавил он. — Я хочу выехать пораньше.

— Прошу прощения за подгоревшую курицу, сэр. Я поставил ее в духовку, чтобы подогреть, и забыл.

— Бог с ней, с курицей, — сказал Томми. — Я всегда считал, что они глупые птицы, вечно оказываются на дороге, квохчут и лезут под колеса. Закопайте ее завтра утром, да поторжественнее.

— Хозяйка не очень серьезно пострадала? Опасности для жизни нет, сэр? — спросил Альберт.

— Уймите свою буйную фантазию, — посоветовал ему Томми. — Если бы вы слушали как следует, вы бы поняли, что она уже пришла в себя, вспомнила, кто она и где находится, и они обещали держать ее там до моего приезда, а тогда уже я сам о ней позабочусь. Она ни в коем случае не сможет удрать и снова заняться своими идиотскими расследованиями.

— Кстати, о расследованиях, — проговорил Альберт, деликатно кашлянув.

— Мне не особенно хочется касаться этой темы, — заявил Томми. — Забудьте о них, Альберт. Если вам нечем заняться, попробуйте научиться выращивать цветы на балконе или займитесь изучением бухгалтерии.

— Нет, я просто подумал… Я говорю о ключах…

— Ну и что о ключах?

— Я просто размышлял.

— Именно отсюда идут все беды в жизни. От размышлений.

— Ключи к этой истории. Картина, к примеру. Ведь это же ключ, разве не так?

Томми заметил, что Альберт снова повесил картину с домом на прежнее место.

— Если вы считаете, что картина — это ключ, то как вы думаете — к чему? — Он слегка покраснел из-за неловкости произнесенной им фразы. — Я хочу сказать: что все это значит? Это же должно что-нибудь означать. Я думаю, — продолжал Альберт, — если вы извините меня за то, что я собираюсь сказать…

— Выкладывайте, Альберт.

— Я вот подумал о письменном столе.

— О письменном столе?

— Да. О том, который привезли сюда вместе с маленьким столиком, двумя креслами и другими вещами. Вы ведь говорили, что этот стол — фамильная вещь, верно?

— Он принадлежал тетушке Аде.

— Вот о нем я и подумал, сэр. Именно в таких местах и отыскиваются ключи. В старых столах. Во всяких старинных предметах.

— Вполне возможно, — согласился Томми.

— Это, конечно, не мое дело, я понимаю, и мне, наверное, не следовало вмешиваться, но, пока вас не было, я невольно поинтересовался. Я просто обязан был посмотреть.

— Что? Посмотреть, что находится в столе?

— Да, посмотреть, нет ли там чего-нибудь, что может оказаться ключом. В старых столах бывают тайники.

— Возможно, — снова согласился Томми.

— Ну и вот. Там и может скрываться ключ. Запертый в секретном ящичке.

— Интересная идея. Но, насколько я понимаю, у тетушки Ады не было никаких оснований прятать что-то в тайниках.

— С этими старыми дамами никогда нельзя быть уверенным. Они любят прятать вещи. Совсем как сойки или сороки. Не помню, которые из них. Там может оказаться тайное завещание или еще что-нибудь в этом же роде, написанное симпатическими чернилами, или же драгоценности.

— Прошу прощения, Альберт, но боюсь, что я должен вас разочаровать. Я совершенно уверен, что в старом письменном столе, принадлежавшем дядюшке Уильяму, не может быть ничего подобного. Обыкновенный старик, который и всегда-то отличался скверным характером, а под конец жизни к тому же оглох и немного спятил.

— Но я все-таки считаю, — настаивал Альберт, — ведь ничего не случится, если мы посмотрим? Во всяком случае, в ящиках надо навести порядок, — добавил он тоном ревностного блюстителя чистоты. — Вы же знаете, как старые дамы обращаются с вещами. Они за ними совершенно не следят, что и немудрено при их-то ревматизме, артрите и так далее.

Томми помедлил с ответом. Он вспомнил, что они с Таппенс быстро осмотрели ящики стола, сложили все бумаги в несколько конвертов, вынули из нижних ящиков два мотка шерсти, две вязаные кофточки, черную бархатную накидку и три новые наволочки и положили все это к остальным вещам и одежде, предназначенным для бедных. Возвратившись домой, они просмотрели бумаги, сложенные в конверты. Ничего интересного там не оказалось.

— Мы уже осматривали этот стол, Альберт, — сказал он наконец. — Целых два вечера потратили. Там оказалось два или три любопытных письма, рецепт, как готовить вареную ветчину, еще какие-то рецепты, старые продовольственные карточки и талоны, еще кое-что связанное с войной. Ничего особенно интересного.

— Но это же, — возразил Альберт, — просто старые бумаги, все, что люди обычно хранят у себя в столах. А я имею в виду совсем другое. Вы знаете, когда я был совсем мальчишкой, я полгода проработал у торговца антиквариатом, частенько помогал ему подделывать вещи под старину. Тогда мне и пришлось столкнуться с тайниками. Они все примерно на один манер. Есть всего два или три способа спрятать в столе тайник, так что если их знать, то обнаружить его нетрудно. Вы не думаете, сэр, что все-таки стоит посмотреть? Мне бы не хотелось делать это самому, без вас. С моей стороны это была бы слишком большая смелость. — Он посмотрел на Томми с умильным видом пса, ждущего подачки.

— Ну ладно, Альберт, — сдался Томми. — Пойдем и проявим смелость.

«Отличный стол, — думал Томми, стоя возле Альберта и рассматривая этот предмет, полученный в наследство от тетушки Ады. — Так хорошо сохранился, прекрасная полировка и вообще великолепная старинная работа».

— Ну что же, начинайте, Альберт, — сказал он. — Развлекайтесь. Только смотрите не переусердствуйте.

— О, я всегда действовал очень осторожно. Никогда ничего не сломал и не пускал в ход нож. Правильно, вот это откидная доска, за ней старая леди сидела. У вашей тетушки было отличное пресс-папье, отделанное перламутром. Оно лежало в левом ящике.

— Посмотрите, тут какие-то интересные штучки, — сказал Томми. Он достал два изящных неглубоких вертикальных ящичка.

— Ах, эти, сэр. В них, конечно, можно засунуть бумаги, однако в них нет ничего особенно тайного. Наиболее вероятное место обычно находится в маленьком среднем шкафчике; на дне его есть небольшая выемка. Вставив в нее палец, вы сдвигаете дно, и там обнаруживается свободное пространство. Но есть и другие способы и места. В такого рода столах можно найти довольно обширные пустоты.

— Но в этом опять-таки нет ничего тайного. Просто отодвигаете панель…

— Дело в том, что создается впечатление, будто человек нашел самое укромное место. Он отодвинул панель, обнаружил пустое пространство и сложил туда вещи, которые хочет убрать с глаз долой, чтобы их не трогали чужие руки. Однако это еще не все. Посмотрите, видите, вот тут небольшой выступ, нечто вроде рейки. Ее можно приподнять, видите?

— Да, вижу. Ее действительно можно приподнять.

— Вот вам и тайник позади среднего замка.

— Но в нем ничего нет.

— Правильно, вы чувствуете себя разочарованным. Но если вы просунете руку внутрь этой впадины, то с правой и левой стороны нащупаете два крохотных ящичка. На верхушке есть маленькая выемка, ее можно подцепить пальцем и осторожно потянуть на себя. — Говоря это, Альберт производил кистью руки поразительно ловкие манипуляции. — Иногда немного заедает. Минутку… минутку… вот, пошла.

Согнутым пальцем Альберт что-то осторожно вытаскивал наружу, пока в отверстии не показался крохотный ящичек. Он наконец извлек его и положил перед Томми с видом пса, который кладет перед хозяином свою косточку.

— Погодите минутку, сэр. Там что-то есть, что-то в длинном тонком конверте. А теперь посмотрим, что у нас с другой стороны.

Он переменил руку и возобновил свои манипуляции. Вскоре на свет появился другой ящичек и был положен рядом с первым.

— В нем тоже что-то есть, — сообщил Альберт. — Еще один запечатанный конверт, который кто-то спрятал здесь в свое время. Я не пытался их открыть — ни тот, ни другой, не стал этого делать, — произнес он с видом человека самых высоких моральных принципов. — Я оставил это до вас. Но все-таки я говорю: это, может быть, и есть ключ.

Вместе с Томми они вытащили из пыльных ящичков то, что там лежало. Сначала Томми взял в руки заклеенный конверт, перетянутый резинкой. При первом же прикосновении резинка разорвалась.

— Похоже, здесь что-то ценное, — сказал Альберт.

— Томми взглянул на конверт. На нем было написано: «Конфиденциально».

— Ну вот, — изрек Альберт. — «Конфиденциально». Это ключ.

Томми вытащил из конверта содержимое. Это был листок, вернее, пол-листка почтовой бумаги, на котором выцветшими чернилами было что-то написано угловатым почерком. Томми повертел листок в руках, в то время как Альберт заглянул через его плечо, тяжело дыша от волнения.

— «Рецепт лососевого крема от миссис Макдональд, — прочитал Томми. — Дан мне в виде особого одолжения. Возьмите два фунта среднепорубленного лосося, пинту джерсейского крема, рюмку коньяку и свежий огурец…» — Он остановился. — Простите, Альберт, я не сомневаюсь, что этот ключ приведет нас прямехонько в кухню.

Альберт издал восклицание, выражающее отвращение и разочарование одновременно.

— Ничего, — утешил его Томми. — У нас в запасе имеется еще один.

Второй запечатанный конверт не казался таким древним. На нем стояли две бледные восковые печати с изображением дикой розы.

— Красиво, — заметил Томми. — Слишком изысканно для тетушки Ады. Там, наверное, говорится, как готовить пирог с говядиной.

Томми разорвал конверт. Брови его поползли вверх. Из конверта выпали десять аккуратно сложенных пятифунтовых банкнотов.

— Какие симпатичные тоненькие бумажки, — сказал Томми. — Явно старого образца. Такие деньги были во время войны. Бумага отличная. Только они уже, наверное, не годятся.

— Деньги! — воскликнул Альберт. — Зачем ей могли понадобиться деньги?

— О, это обычная стариковская заначка, — пояснил Томми. — У тетушки Ады всегда было что-то отложено на черный день. Давно еще она мне говорила, что у каждой женщины обязательно должны быть пятьдесят фунтов пятифунтовыми бумажками на всякий пожарный, как она выражалась, случай.

— Ну, я думаю, они и сейчас пригодятся, — сказал Альберт.

— Может быть, они и не окончательно вышли из обращения. Мне кажется, стоит сходить в банк и попробовать их обменять.

— Но у нас есть еще один конверт, — напомнил Альберт, — тот, что из другого ящика.

Этот выглядел потолще. В нем содержимого было больше, и он был запечатан тремя красными печатями. Надпись на конверте, сделанная тем же неверным почерком, гласила: «В случае моей смерти этот конверт должен быть передан в запечатанном виде моему поверенному, мистеру Рокбери из фирмы «Рокбери и Томкинс», или моему племяннику Томасу Бересфорду. Никто из посторонних открывать не имеет права».

В конверте было несколько листков бумаги, густо исписанных скверным, заостренным почерком. Томми, с трудом разбирая эти каракули, начал читать:

— «Я, Ада Фэншо, хочу записать некоторые вещи, которые стали мне известны и о которых мне рассказали люди, живущие в доме для престарелых под названием «Солнечные горы». Я не могу ручаться за правильность этой информации, однако у меня есть основания считать, что здесь творятся подозрительные, а может быть, и преступные дела. Элизабет Моди, женщина глупая, однако, как мне кажется, не лгунья, утверждает, что видела здесь одного известного преступника. Возможно, что среди нас находится отравитель. Я сама предпочитаю быть объективной, однако отныне буду записывать все, что станет мне известно. Возможно, что все это глупости. Прошу моего поверенного или же моего племянника провести детальное расследование…»

— Ну вот! — торжествующе воскликнул Альберт. — Я же говорил! Это ключ!