Наиболее масштабное исследование межпоколенной мобильности в США было проведено в начале 60-х гг. Оно охватило 20,7 тыс. человек, представлявших 45 млн мужчин 20–64 лет на март 1962 г.). Все население было разбито на 17 групп, ранжированных по роду деятельности, среднему доходу и числу лет учебы⁴⁸¹. По итогам исследования были составлены приводимые ниже две генеральных таблицы. В первой из них показано, кем стали мужчины 25–64 лет, выходцы из социальных групп, к которым принадлежали их отцы, во второй – происхождение членов социальных групп, из различных социальных групп⁴⁸². Группы 1–2 – это «профессионалы», 3–4 – менеджеры, 5 – собственники, 6 – клерки, остальные группы – лица физического труда.

Мобильность из отцовской группы в другие социальные группы

Происхождение членов социальных групп в зависимости от социальной группы отца

Насколько можно судить по этим данным, сыновья представителей всех элитных групп (1–5) в подавляющем большинстве случаев (60–75 %) оставались в пределах одной из них, а среди лиц физического труда были представлены обычно лишь менее, чем четвертью. Сами же эти группы вместе взятые комплектовались из этих же групп или более, чем наполовину, или примерно на 40 % (в этих случаях в их состав входило от 10 до 24 % выходцев из фермеров). Эта тенденция прослеживалась и ранее (например, в 1930 г. 3/4 инженеров были детьми профессионалов, менеджеров, собственников и фермеров⁴⁸³).

Обобщенный показатель мобильности между профессиями физического и нефизического труда авторы определили в 34 %, отметив, что он выше, чем в других странах (самый близкий показатель – Германия с 31 %). Что касается восходящей социальной мобильности – детей рабочих в «белые воротнички» (37 %), то она оказалась выше только во Франции – 39 % и Швейцарии – 45 % (хотя швейцарские данные не базировались на репрезентативной выборке); если же брать данные по другим странам иных исследователей, то в США она самая высокая в мире)⁴⁸⁴.

Мобильность в элиту⁴⁸⁵ в разных странах в начале 1960-х гг.

В Испании в 60—80-е гг. от 40 до 60 % рабочих были выходцами из других слоев, и не только крестьян. В начале 80-х гг. примерно половина родившихся в буржуазных и зажиточных мелкобуржуазных семьях занимали более низкие позиции, чем отцы, но 57,6 % детей неквалифицированных рабочих и 29,1 % детей квалифицированных рабочих продвинулись по социальной лестнице выше своих отцов⁴⁸⁶. В Японии среди всего населения на 1955 г. оставались в том же статусе, что их отцы: рабочих – 62 %, «белых воротничков» – 19 %, мелких предпринимателей – 6 %, менеджеров и собственников, крупных бизнесменов – 45 %, профессионалов – 46 %, фермеров – 71 %, в среднем по населению – 65 %. Если считать от поколения 1920 г., то только 1,6 % детей помещиков опустилось в группы фермеров или рабочих; 81 % детей бизнесменов остались в том же качестве, 9 % стали крупными менеджерами, 6,4 % – мелкими бизнесменами, 2,1 % – «белыми воротничками» или помещиками; 21,1 % детей крупных менеджеров стали чиновниками и 15,8 % – профессионалами; 30,6 % детей чиновников остались ими, 33 % стали крупными менеджерами, 11,1 % – собственниками и 8,3 % – профессионалами; 47,2 % детей профессионалов остались ими же, 28,3 % стали крупными бизнесменами или менеджерами, 24,5 % – помещиками, фермерами, «белыми воротничками» или мелкими предпринимателями; 53 % детей «белых воротничков» стали мелкими и крупными бизнесменами и чиновниками; большинство детей мелких предпринимателей остались в той же группе, но 31,2 % стали бизнесменами или чиновниками, и 6 % – «белыми воротничками»; 56 % детей рабочих переместились в более высокие социальные группы⁴⁸⁷.

В 70-х гг. по обобщенным показателям социальной мобильности между поколениями (от отца к сыновьям) – от физического труда к умственному наиболее высокий коэффициент отмечался в США – 30,8; в социалистических странах Европы он был ниже: в Польше 16,9, Болгарии – 13,5. Наиболее гомогенной оставалась группа рабочих: в ФРГ, в частности, среди вступивших в рабочие было только 15 % выходцев из других социальных слоев⁴⁸⁸.

По ряду стран есть данные о происхождении отдельных групп лиц умственного труда. В Англии в 1945–1946 гг. около трети начавших конторскими служащими осталась клерками, еще треть перешла на другую нефизическую работу (в основном с повышением), а треть стала рабочими. В то же время часть рабочих, прежде всего квалифицированных, стала служащими. За 1953–1963 гг. 8,2 % лиц нефизического труда стали рабочими, а в «белые воротнички» к 1963 г. перешла часть рабочих, равная 21,9 % числа служащих в 1953 г. Если в последней четверти XIX в. клерками правительственных учреждений бывали сыновья священников, офицеров, медиков и др., но не сыновья лавочников и даже в 30-х гг. XX в. около половины служащих-мужчин «Вестминстер Бэнк» были выпускниками рнЬНе schools, то затем их происхождение стало более простым. В 60-х гг. около 60 % клерков происходило из рабочих (в т. ч. мастеров), 5–6 % – из высших слоев (бизнесменов, менеджеров, профессионалов), остальные – из средних и низших служащих. Около 40 % учителей и 35 % учительниц в государственных школах происходили из рабочих, чуть больше 50 % – из средних и низших служащих. В 1960 г. из рабочих (в т. ч. мастеров) происходило свыше 70 % чертежников и техников, при этом 43 % их начало рабочими. По другому исследованию из рабочих происходило 52 % лиц умственного труда средней квалификации⁴⁸⁹. Браки профессионалов (выпускников 1961 г. к 1966 г.) были достаточно однородны: 45 % мужей и жен принадлежали по происхождению к тому же социальному классу, в 72 % случаев они имели одинаковое образование, в 40 % случаев достигнутый социальный класс и происхождение совпадали, в 78 % супруг имел высшее образование, в 70 % случаев достигнутый супругом социальный класс был тем же. У мужчин только 3 % жен принадлежали к лицам физического труда, у женщин – 4 % (а 91 % были профессионалами)⁴⁹⁰.

Но ряд массовых элитных групп, прежде всего офицерский корпус, как и в конце XIX в., более, чем на 90 % комплектовались из самих этих групп, частично даже из аристократической среды. После Первой мировой войны доля аристократии и дворянства среди офицеров резко снизилась (с половины и более), но на 1930 г. еще составляла 11 %, на 1939 г. – 8 %, на 1952 г. – 5 %⁴⁹¹. В мирное время почти все офицеры выходили из училищ Сандхерста (в 1918–1939 гг. давал 75 % всех офицеров) и Вулвича. Выходцы из низшего социального слоя (лиц физического труда) среди них полностью отсутствовали, и только в военные годы (1917 и 1939 гг.) доля выходцев из «среднего низшего» класса составляла около 10 %. Происхождение лиц, принятых в военные училища показано ниже⁴⁹²:

В Германии после революции 1918 г. (по закону 16.3.1919) с целью «демократизации» в офицеры было произведено около 1 000 унтер-офицеров, и социал-демократы требовали постоянной квоты на их производство (на флоте – до половины, но реально в 1920 г. их там было только 10 %). Но среди кадетов военных училищ 86 % составляли выходцы из элитных групп:

Доля дворян среди офицеров составляла в эти годы около четверти: из произведенных за 1922 г. она составила 21,6 %, потом снижалась, но с мая 1927 г. не падала ниже 20 %, а из произведенных в 1931–1932 гг. – 36 %; среди всех офицеров на 1932 г. она составила 23,8 %⁴⁹³. Среди карьерных чиновников высшего и среднего звена на 1918 г. дворян было 55,5 %, но к 1937 г. их доля упала до 8,7 %⁴⁹⁴. В Испании состав офицерского корпуса, кроме авиации, был преимущественно дворянским: в пехоте – на 85–90 %, в кавалерии до 100 %⁴⁹⁵.

Во Франции в инженерно-административном руководстве промышленностью частного сектора более 50 % персонала происходило из инженеров и лиц свободных профессий, 4 % из рабочих, крестьян и ремесленников, среди инженеров среднего звена – 40 % из землевладельцев, промышленников и высших кадров и 10 % из рабочих⁴⁹⁶; во второй половине 70-х гг. среди технического персонала почти половина была выходцами из мелких служащих и рабочих, подавляющее большинство чиновников местного управления происходили из мелкой буржуазии; 49 % мэров были сыновьями и внуками лиц, избиравшихся в местные органы, на 1975 г. из более 36 тыс. мэров 781 был рабочим и 954 – служащими⁴⁹⁷.

В Италии к 1959 г. среди окончивших с 1947 по 1955 г. инженерные факультеты Милана и Турина 37,4 % происходили из предпринимателей и лиц свободных профессий, 28 % – из менеджеров и служащих, самостоятельных работников – 20,1 %, рабочих – 3 %, прочих – 11 %, экономические – соответственно 26,0 % – 26,8 % – 24,9 % – 9,3 % и 13 %; среди выпускников Болонского университета 1953–1959 гг. из рабочих происходило более 20 %. Среди окончивших университеты в 60-е гг. дети лиц физического труда составляли 10–11 %, а среди учителей неполных средних школ – 33 %. Среди учителей-женщин преобладали дочери предпринимателей, лиц свободных профессий, управляющих и служащих, а среди мужчин значительную часть составляли дети рабочих. В середине 60-х гг. из рабочих, крестьян, ремесленников и мелких служащих происходили 22,2 % чиновников 1-й категории. Среди профессионалов достаточно ясно проявлялась тенденция к наследованию профессии и статуса: во 2-й половине 50-х гг. почти 60 % мальчиков из интеллигентных семей заняли профессию отца (среди рабочих 50–80 % не хотели наследовать отцам); из выпускников 1961 г. профессию отца избрали 30–60 % детей лиц с высшим образованием, в конце 60-х гг. дети отцов с высшим образованием в возрасте 19–28 лет в 80 % случаев учились в университетах⁴⁹⁸.

Таким образом, в развитых странах более половины состава массовых элитных групп комплектовались из среды этих же (вместе взятых) групп, из лиц физического труда – в пределах 10 %, а порядка трети происходили из т. н. средних слоев, то есть в основном из низших слоев лиц умственного труда («белых воротничков»). Сами же эти слои от трети до более, чем половины, происходили из лиц физического труда, в очень небольшой мере – из членов массовых элитных групп, а в остальном – из своей собственной среды. Следовательно, вертикальная социальная мобильность для большинства представителей низших социальных групп осуществлялась «поэтапно»: более значительная часть перемещалась сначала в «белые воротнички» (низшие слои лиц умственного труда), а в следующем поколении – в массовые элитные группы, и лишь меньшая – непосредственно в эти группы.

В странах «третьего мира» состав массовых элитных групп по происхождению мог сильно отличаться для разных групп и в зависимости от традиций страны. В 60-х гг. различные виды правящих групп развивающихся стран выходили в основном из средних слоев, в значительно меньшей степени из крупных земельных собственников и буржуа и в ничтожной степени из рабочих и крестьян. Значительная доля – особенно администраторов пополнялась из их собственной среды. В Латинской Америке – в основном из новых средних слоев, в Азии – в значительной доле из традиционных, здесь меньше, чем в Африке, они пополнялись из нижних групп средних слоев города. В Индии технократы происходили из более широких слоев, чем администраторы «классических» госучреждений, в Турции руководители государственных экономических организаций – из более привилегированных слоев, чем чиновники МВД, на Филиппинах администраторы были более низкого происхождения, чем политики⁴⁹⁹.

По различным странам картина выглядела довольно разнообразно. В Тунисе середины 60-х гг. специалисты высшей категории (666 опрошенных) происходили на 66,9 % из землевладельцев, предпринимателей, лиц свободных профессий, и чиновников, на 26,3 % – из специалистов среднего звена и служащих, на 4,5 % рабочих и работников сферы обслуживания, на 1,8 % – сельскохозяйственных рабочих, на 0,5 % – безработных и лиц неопределенных занятий⁵⁰⁰. В Афганистане к 1978 г. инженерно-техническая интеллигенция вышла из средних городских слоев и неимущих классов, учителя – в большинстве из лавочников, ремесленников, мелких служащих, разночинной интеллигенции, рабочих и крестьян, преподаватели вузов и врачи – из привилегированных слоев⁵⁰¹. В ряде случаев заметная разница была и в зависимости от региона одной и той же страны, так, во Вьетнаме на севере промышленники выходили из подрядчиков и из торговцев-компрадоров, на юге – из крупных земельных собственников, чиновников и интеллигентов. Лишь единицы из крупных предпринимателей 20-х гг. вышли из ремесленников и иных бедных семей⁵⁰².

В странах Юго-Восточной Азии довольно заметную роль в комплектовании профессионалов и чиновников играли выходцы из самой служилой среды, а офицерский корпус обычно в качестве ядра включал детей офицеров, хотя среди чиновников и младших офицеров в 60—70-х гг. было много представителей состоятельного крестьянства. В Камбодже в 1963 г. среди офицеров сухопутных войск было 2 % выходцев из высших чиновников, 11 % из офицеров, 3 % из лиц свободных профессий, 16 % из служащих, 15 % из предпринимателей, 53 % из крестьян, происхождение офицеров ВВС и ВМФ было более высоким, там выходцы из этих групп составили 17,1 %, 6 %, 4 %, 30 %, 15,5 % и 23,6 % соответственно, и еще 3,5 % принадлежали к членам королевской семьи⁵⁰³. В Таиланде в 1963 г. среди чиновников, поступивших до 1932 г., 19 % происходили из чиновников, 33 % из буржуазии, 5 % из интеллигенции, 43 % из крестьян. До начала 30-х гг. 87 % офицеров происходили из аристократических семей. В 1960–1964 гг. среди принятых в военные училища 63,8 % вышли из мелкой буржуазии. В 1969 г. среди младших офицеров было 12,8 % выходцев из крупной и средней буржуазии, 44,6 % из мелкой буржуазии, 27 % из крупных земельных собственников, 15,3 % из офицеров и чиновников. С 1949 по 1969 г. доля выходцев из мелкой буржуазии выросла с 36,7 до 44,6 %, а аристократии и крупных земельных собственников – снизилась с 34,6 до 27 %. На 1962 г. в училище ВМФ из военных семей было 30 %, училище ВВС – 42 %, в училище сухопутных войск – 27 %, в университетах – 8 %⁵⁰⁴. Как явствует из данных об учащихся вузов, профессионалы комплектовались из буржуазии и чиновников в большей степени, чем офицеры. На 1965 г. состав учащихся (%) выглядел следующим образом:⁵⁰⁵

В Эфиопии в 1960 г. среди слушателей военной академии (единственного военного учебного заведения) из семей крупных и средних землевладельцев происходили 64 %, в 1977 г. – 76 %⁵⁰⁶. В Нигерии в 40—50-х гг. 20 % частных менеджеров (практически единственной элитной группы в стране) происходили из чиновников. В середине 50-х гг. 40 % менеджеров происходили из чиновников туземной администрации, клерков и младших менеджеров, 25 % – из фермеров, 20 % – мелких и средних предпринимателей, 11 % – квалифицированных рабочих, 4 % – традиционных правителей. До 1960 г. 12,5 % происходили из клерков, главных кассиров, кладовщиков, 11 % – журналистов, 6,2 % – деятелей общественных и религиозных организаций, 7,8 % – учителей, 4,6 % – полицейских, 3,1 % – партийных функционеров, 1,5 % – профсоюзных работников, 3,6 % – традиционных правителей; из выдвинутых на руководящие должности 9,3 % клерки, по 1,2 % пом. бухгалтеров, счетоводы, начальники станций, продавцы, прочие – 3,6 %. В середине 70-х гг. 7 % происходили из собственников и высших менеджеров, 11 % – из чиновников, 19,5 % – конторских служащих и младших менеджеров, 4 % – лиц свободных профессий, 6 % – технических специалистов, 1,5 % – традиционных вождей, 26 % – фермеров, 13 % – квалифицированных рабочих, 2 % – офицеров, 1 % – священников, 9 % – прочих⁵⁰⁷.

Приведенные данные показывают, что в большинстве азиатских стран социальные группы «профессионалов» и «чиновников» в большинстве (от 55 % до 2/3 и даже 3/4) комплектовались выходцами из массовых элитных групп, т. е. буржуазии, землевладельцев и тех же «профессионалов» и «чиновников», в африканских странах – примерно на треть).

В ряде многонациональных стран офицеры (и реже чиновники) комплектовались преимущественно из некоторых национальных групп, а в Индии – высших каст. В высшие группы индийского общества (капиталисты и землевладельцы, высшие чиновики и привилегированная группа специалистов) входили 39 % всех брахманов, 73 % членов других высших каст и только 3 % – «зарегистрированных каст» (т. н. неприкасаемых)⁵⁰⁸. Хотя для последних в государственном аппарате было зарезервировано определенное число мест, для высших классов чиновников эти квоты не выбирались. В 1978–1979 гг. в аппарате центрального правительства квота для низших каст среди чиновников 1-й категории была заполнена на 31 %, 2-й – на 50 %, 3-й – на 78 % и только в 4-й несколько превышала квоту⁵⁰⁹. В Пакистане в 1948–1970 гг. среди 48 генерал-майоров было 17 панджабцев, 19 пуштунов, 11 переселенцев из Индии и 1 бенгалец⁵¹⁰. В Афганистане в 70-х гг. среди генералов и старших офицеров насчитывалось не менее 70 % пуштунов, около 20 % – таджиков и 10 % прочих, среди младших – 45 % пуштунов, 35 % таджиков, 10 % узбеков и 10 % прочих⁵¹¹. В Эфиопии в 1970–1972 гг. если 40 % рядовых были амхара и 40 % галла, то среди офицеров от подполковника и выше амхара в 1970 г. составляли 75 %, тиграи и эритрейцы – 10 %, галла – 12 %, прочие – 3 % (в 1972 г. – 65 %, 8 %, 21 % и 6 % соответственно); среди офицеров ниже подполковника в 1970 г. амхара составляли 65 %, тиграи – 10 %, галла – 25 % (в 1972 г. 60 % амхара, 30 % галла и 10 % все остальные)⁵¹².

Хотя исследований по социальному составу массовых элитных групп (предприниматели, «профессионалы» и «чиновники») в различных странах и явно недостаточно, но и по тем, что имеются в целом складывается достаточно определенная картина: каждая из этих групп в подавляющем большинстве случаев воспроизводятся если не из той же самой группы, то из всех этих групп вместе взятых более, чем наполовину, а часто на 2/3 и более.

В связи с проблемой социальной мобильности нельзя не упомянуть книгу Г. Кларка⁵¹³, отличающуюся совершенно оригинальным подходом к изучению этого вопроса и претензией на формулирование «основного закона» социальной мобильности. Он оперирует исследованиями, построенными на основе подсчета частоты встречающихся в реестрах элитных групп современных обществ (наиболее крупных налогоплательщиков, врачей, юристов, ученых) определенных фамилий, которые он считает характерными для либо высоко, либо низкостатусных групп населения и прослеживает динамику на протяжении нескольких поколений. Очевидно, что такой метод весьма уязвим⁵¹⁴, но так как исследования этих групп по реальным данным о происхождении их членов чрезвычайно трудоемки или просто невозможны, метод Кларка, пусть в очень далеком приближении, позволяет составить представление о реальности. Разница в представленности в элитных группах тех или иных групп фамилий даже при известной условности привязывания массы их нынешних носителей к социальным группам, имевшим в прошлом высокий или низкий статус, действительно бывает чрезвычайно красноречива, и в том, что касается тенденций социальной мобильности, многочисленные примеры такого рода выглядят вполне убедительно.

Автор утверждает, что уровень (низкий) и скорость (медленная) социальной мобильности всегда одинаково свойственны всем обществам (что нынешней Швеции или США, что средневековой Англии, что Китаю или Индии в ХТХ – XXТ вв.) и совершенно не зависят от проводимых социальных реформ, революций, войн и иных потрясений, что можно изменить общество, но нельзя ускорить этот процесс; определяющим фактором всегда будет то, что он называет ‘family’s underlying social competens’. Причем показатель межпоколенной преемственности везде тоже универсален и составляет 0,75, так что фактор случайной удачи/неудачи играет небольшую роль. Едва ли претензия на формулирование «основного закона» социальной мобильности на основании наблюдений лишь над одной-двумя элитными группами (причем не самыми значимыми) и методом, о крайней относительности которого было сказано выше, оправдано. Но исследование Кларка действительно продемонстрировало, что представители родов, из поколения в поколение обладавших высокой «социальной компетентностью» в последующих поколениях никогда не выпадают из элиты в широком смысле этого слова (порядка верхних 10 % населения) и внутри себя действительно обладают высокой преемственностью (и эту тенденцию можно сломать, разве только физически истребив соответствующую социальную группу), а представители низших слоев – в массе своей (при всех индивидуальных исключениях) благодаря той же степени преемственности поднимаются очень медленно. То есть Г. Кларк своими примерами иллюстрирует происходящее внутри семей-родов того или иного социального статуса: твердую тенденцию к наследованию данного статуса внутри каждого из них от поколения к поколению. Так что «закон» Кларка – закон не социальной мобильности, а внутриродовой тенденции к сохранению социального статуса.

Особой спецификой отличалось комплектование массовых элитных групп в СССР и после 1945 г. в других социалистических странах. Оно было обусловлено уже самой социальной структурой этих стран. Буржуазия здесь отсутствовала, а, как уже говорилось, «профессионалам» и «чиновникам» соответствовало в статистике единое понятие «специалисты» или «интеллигенция». Однако к «специалистам» здесь относили и лиц среднего уровня подготовки, которые (как и некоторые с высшим, например, учителя) на Западе в число «профессионалов» не включались. В этих странах процесс комплектования этой группы находился под строгим контролем государственных и партийных органов и был подчинен задаче целенаправленного формирования особой «прослойки социалистического общества» (соответствующей идеологическим доктринам правившей коммунистической партии) – так называемой рабоче-крестьянской интеллигенции. В СССР эта задача исходила из того, чтобы и после того, как дореволюционная «старая интеллигенция» сойдет со сцены, в каждом новом поколении интеллигенция должна формироваться преимущественно из рабочих и крестьян, в идеале доля выходцев из последних среди «специалистов» должна была соответствовать доле их в социальной структуре всего населения. В соответствии с этим государство проводило политику искусственного отбора в эту социальную группу, затрудняя попадание туда выходцам из самой этой группы (а тем более выходцам из дореволюционного образованного слоя: в 20-х гг. их по общему правилу старались не допускать даже в старшую школу) и всемерно поощряя поступление в вузы представителей рабочих и крестьян, даже не имевших полного среднего образования, в т. ч. через рабфаки). Все это и обусловило специфику социального состава «специалистов» в СССР⁵¹⁵.

На протяжении 20-х гг. социальный состав «специалистов» менялся не очень быстро, т. к. рабфаковцы приема 1920–1921 гг. получали диплом где-то в конце 20-х. Среди инженеров, начавших работать в 1922–1929 гг. из рабочих происходило 15 % и из крестьян 25 %⁵¹⁶, а среди преподавателей вузов и научных работников на 1926 г. – только 18,6 %⁵¹⁷. Более того, приходилось мириться с наличием в учреждениях значительной доли «классовых врагов» – представителей самых высших слоев русского общества. В конце 20-х гг., когда положение советской власти окончательно упрочилось, она перешла к политике решительного вытеснения представителей старого образованного слоя из сферы умственного труда. К 1928 г. среди учителей из рабочих происходило 5,3 %, из крестьян – 48,2 %, из служащих 18,2 % и из «прочих» – 28,3 % (в «прочие» статистика включала лиц т. н. эксплуататорских классов, духовенства и иногда свободных профессий). В начале 1-й пятилетки среди ИТР выходцев из рабочих было 38,7 %. В это время из всей массы специалистов (в т. ч. и советской формации) из рабочих происходило около 8 %, из крестьян – около 18 %, в вузах и НИИ старые специалисты составляли 60 %⁵¹⁸. В 1929 г. была проведена перепись служащих и специалистов страны, охватившая 825 086 человек⁵¹⁹, согласно которой лиц «нежелательных» социальных категорий насчитывалось 57,7 %⁵²⁰. Доля их (по происхождению «служащих» и «прочих») среди различных категорий персонала показана ниже:

В 1929 г. было обследовано также 25 заводов, 2 стройки, 6 трестов и все НИИ ВСНХ – всего 10 тыс. специалистов. Из них 30,7 % были специалистами до революции (за исключением мастеров, техников и конструкторов – до 40 %), среди этих старых кадров из рабочих происходили только 3 %, притом что из начавших работать до 1905 г. 33,2 % были владельцами, директорами и акционерами предприятий. Среди послереволюционных специалистов рабочих оказалось: из начавших работать в 1918–1925 гг. – 6,9 %, в 1926–1927 гг. – 8,7 %, а в 1928–1929 гг. – 10,3 %. Всего среди дипломированных специалистов они составляли 6 %; по переписи служащих учреждений 1933 г. из специалистов с высшим образованием рабочих было всего 11,3 %⁵²¹.

Данные о социальном составе «специалистов» в середине и конце 30-х гг. отсутствуют⁵²². Относительно социального состава интеллигенции в 40—50-х гг. надежных данных также нет, так как в статистике он никогда не отражался и исследований на эту тему в то время не проводилось. Встречалось утверждение, что к концу 50-х гг. интеллигенция на 75–80 % состояла из бывших рабочих и крестьян или родившихся в их семьях, но чисто декларативное⁵²³. В 60-е гг. в печати появились некоторые данные, носящие выборочный и случайный характер⁵²⁴. Доля выходцев из служащих и специалистов составляла по ним примерно треть⁵²⁵ (среди лиц с высшим образованием – около половины), достигая среди лиц творческих профессий 70–80 %. Состав специалистов по происхождению сильно зависел от степени квалификации (чем он выше – тем больше выходцев из интеллигенции) и возраста (больше всего выходцев из образованного слоя среди лиц моложе 30 лет, затем – старше 40 и меньше всего в группе 30–40 лет, т. е. поступавших в вуз в конце 20-х – 30-х гг.), а также от национальной принадлежности и региона (в Москве, Ленинграде и в целом РСФСР доля выходцев из интеллигенции выше, в Средней Азии и на Кавказе – ниже).

За 70-е гг. имеются данные регионального исследования, которые относятся, однако, только к молодым специалистам. Ссылаясь на них, советские авторы писали, что «примерно половина отрядов интеллигенции, сформировавшихся к 70-м гг. – дети рабочих и крестьян»⁵²⁶. Эти данные выявили две тенденции: 1) выходцы из образованного слоя составляли большинство во всех отраслях, связанных с творческой деятельностью, причем чем выше ранг заведения, тем выше их удельный вес – от 47,8 % среди ИТР предприятий, до 81,2 % в академических институтах⁵²⁷; 2) к управленческим должностям, особенно высшего звена (где их всего 12,5 %), их старались не допускать, зато они составляли подавляющее большинство среди старших инженеров и ученых⁵²⁸. В 70-е и первой половине 80-х гг. был обнародован еще целый ряд данных, полученных в ходе отдельных исследований, в большинстве случаев показывавших весьма низкий удельный вес выходцев из образованного слоя среди интеллигенции – как правило, до 30 %⁵²⁹, в отдельных случаях – свыше 40 %⁵³⁰. По данным всесоюзного исследования 1982–1985 гг. 32,4 % служащих и специалистов происходили из своей группы (37,2 % из рабочих, 26,3 – из колхозников, остальные не ответили), но при этом среди «специалистов» из работников умственного труда происходили 2/3, причем обнаружилось, что по мере перехода от старой к самой молодой когорте доля «служащих из служащих» вырастает в 1,7 раза⁵³¹.

В обобщающем труде начала 80-х гг. обращалось внимание на то, что некоторые профессиональные группы интеллигенции (отдельные профили научных работников, врачи) в течение ряда лет воспроизводятся преимущественно выходцами из своей среды, и чем выше по квалификации слой научных работников, тем выше и удельный вес выходцев из семей работников умственного труда⁵³² (например, в СОАН на 1976 г. из него происходило 70 % сотрудников⁵³³, в ЛОАН и среди преподавателей технических вузов Ленинграда – более 60 %, среди аспирантов ЛГУ – 75,4 %⁵³⁴). Если в целом слой специалистов пополнялся из образованной среды меньше, чем наполовину (особенно ИТР предприятий), то сотрудников конструкторских подразделений – почти на 60 %, сотрудников отраслевых НИИ – до 70 %, академических институтов – более, чем на 80 %. Научная среда из всех профессиональных групп интеллигенции, по-видимому, в наименьшей степени отвечала советским представлениям о «правильном» социальном составе. Например, среди востоковедов всех специальностей (историки, филологи, экономисты), работавших в 1917–1991 гг., несмотря на значительную долю «национальных» кадров Закавказья и Средней Азии (с существенно более низкой долей выходцев из интеллигенции), из образованного слоя происходили 76,3 %, причем среди родившихся в XIX в. она составляла 72,1 %, в 1901–1910 гг. – 58,5 %, в 1911–1920 гг. – 56,8 %, в 1921–1930 гг. – 74,5 %, в 1931–1940 гг. – 80,2 %, в 1941–1950 гг. – 84,2 %, а среди самого молодого поколения – родившихся в 50-х гг. (т. е. третьего поколения уже советской интеллигенции) – составила 92,7 % (без учета «национальных кадров» даже 94,6 %)⁵³⁵. Причем ряд научных отраслей (например, физико-математические или медицинские) отличался еще более высокой долей выходцев из интеллигенции.

Снизить процент выходцев из образованного слоя в составе «специалистов» до такой степени, чтобы он соответствовал удельному весу этой группы во всем населении страны, так никогда и не удалось. В 1929 г. около 60 % ее еще составляли лица, относившиеся к образованному слою до революции, и их дети, к концу 30-х гг. доля этой категории снизилась до 20–25 %. С 60-х гг., когда усилился приток в состав «специалистов» детей уже советских интеллигентов, общая доля выходцев из интеллигентских семей в его составе несколько повысилась (примерно до 30 %), и к 80-м гг. составила 40–45 %. Следует иметь в виду, что эти данные включают и лиц со средним специальным образованием (тоже относимых в советской статистике к «специалистам»), а среди лиц с высшим образованием, которые только в основном (и то не все) соответствовали понятию «профессионалы» в западной статистике, доля выходцев из той же среды была гораздо выше.

В европейских социалистических странах в отношении комплектования интеллигенции проводилась такая же политика, что и в СССР, и исследования ее социального состава выполнялись по той же методике. В Польше, где довоенная интеллигенция на 2/3 была потомственной, среди окончивших вузы в 1945–1973 гг. из лиц физического труда происходило 56,5 %, в т. ч. педагогические 70 %, экономические и сельскохозяйственные – 65 %, технические— 60 %. На 1968 г. из лиц физического труда происходило 78,8 % специалистов технического профиля, 67,3 % нетехнического и 64,2 % служащих⁵³⁶.То, что в начале 60-х гг. рабочее-крестьянско-го происхождения было только 26 % членов Союза польских писателей (большинство в возрасте более 60), среди окончивших художественные вузы в 1945–1973 гг. – 33 %, а среди обучавшихся там в 1975/76 г. – 32 %, считалось показателем «не законченного еще процесса демократизации культуры»⁵³⁷.

В 80-х гг., несмотря на то что доля выходцев из образованного слоя среди учащихся вузов стала расти, во всей массе польской интеллигенции она была меньше половины⁵³⁸. При этом дети интеллигенции в абсолютном большинстве случаев наследовали статус своих родителей, а при гетерогенных браках (на 1972 г. таких было 24.3 %) дети наследовали тому из родителей, который имел высшее образование⁵³⁹.

Из начавших деятельность после вуза в 1971 г. имели обоих родителей с высшим образованием 54,7 %, в 1972 г. – 52,4 %, только отца – 43,1 % и 41,4 %, только мать – 39,7 % и 35,1 %. На 1968 г. из лиц умственного труда только 26,9 % имели таких же отцов,

36.4 % – рабочих и 27,7 % – крестьян; у рабочих только 4,2 % имели отцов умственного труда. Но более четверти сыновей специалистов, более половины сыновей техников, мастеров и средне-технического персонала начинали рабочими; ими начинали и более 40 % работников управления (доля дочерей значительно ниже), тогда как только 10,1 % сыновей рабочих промышленности и 7,5 % строительства начинали специалистами (дочери – 24,2 % и 23,6 %). Самой низкой мобильностью отличались дочери нетехнических специалистов (только 56,8 % начинали в другой группе). В качестве техников начинали 5,8 % дочерей отцов-техников и 6.4 % – матерей-техников, тогда как для дочерей нетехнических специалистов этот показатель 43,2 % и 41,4 %, для управленческого персонала – 28,7 % и 30,3 %. В разное время межпоколенная мобильность выглядела так:⁵⁴⁰

В довоенной Венгрии чиновники, управляющие поместьями, врачи происходили в большей части из обедневшего дворянства, а служащие частной промышленности, банков, юридических контор, представители свободных профессий формировались в основном из ассимилировавшихся прослоек немецкого, еврейского и словацкого населения. К 1963 г. в результате реализации социальной политики правящей партии 54 % инженеров, 43 % преподавателей, около 35 % врачей были рабочее-крестьянского происхождения. В 1962–1964 гг. во всем составе венгерской интеллигенции дети административных руководителей составили 18,5 %, интеллигенции – 16,9 %, в 1973 г. – 16,9 % и 17,2 % соответственно; остальные происходили из лиц физического труда или «прочих» (1,2 % и 4,4 %)⁵⁴¹. Здесь также часть браков (16,3 %) лиц умственного труда приходилась на представителей разных групп физического труда⁵⁴². В ГДР к 1974 г. учителя на 57 % происходили из рабочих, на 22,2 % из служащих, на 5,4 % из специалистов⁵⁴³. В Румынии, где к 1968 г. доля интеллигенции, получившей образование после 1949 г. достигла 87,2 %, профессиональные группы интеллигенции, пополнявшиеся в 40-е гг. за счет воспроизводства, к началу 70-х стали приоритетными для выходцев из рабочих и крестьян. Самая высокая степень воспроизводства сохранилась наряду с административным аппаратом, в медицине и подготовке кадров для вузов – 55–60 %⁵⁴⁴. В Болгарии к 1967 г. нисходящая мобильность была чрезвычайно мала (рабочие пополнялись из служащих на 3,6 %, и на 1 % из мелкой буржуазии)⁵⁴⁵. В целом считалось, что в европейских соцстранах в начале 80-х гг. – из лиц физического труда происходило 60–70 % интеллигенции⁵⁴⁶. Некоторые показатели социальной мобильности в этих странах приводятся ниже:

При этом заключение браков между мужчинами из интеллигенции и женщинами из рабочих было явлением редким (в этом отношении в поведении обоих полов различий не было). Преобладающая часть женщин из интеллигенции заключала однородные браки; в случае неоднородных браков около 2/3 мужей были служащими – специалистами среднего звена. Таким образом, для мобильности, связанной с заключением брака, характерным было перемещение между близкими социальными группами, тогда как между группами, более далекими друг от друга, мобильность была минимальна⁵⁴⁷. В азиатских социалистических странах, где крайне немногочисленная «старая интеллигенция» имела почти полностью мелкобуржуазное происхождение⁵⁴⁸, новая целенаправленно формировалась из лиц физического труда в гораздо больших масштабах, чем в европейских соцстранах.