Глава 27. Черный круг

Широкая полоса ледяного дождя табачного оттенка кружилась над руинами Восточного Ганновера, штат Нью–Джерси, задуваемая ветром в шестьдесят миль в час. Буря навесила грязные сосульки на осевшие крыши и разрушенные стены, поломала безлистные деревья и покрыла почву зараженным льдом.

Дом, в котором укрывались Сестра, Арти Виско, Бет Фелпс, Джулия Кастильо и Дойл Хэлланд, дрожал до основания. Вот уже три дня, с тех пор как началась буря, они собрались кучкой у огня, который потрескивал и прыгал, когда ветер врывался в дымоход камина. Почти вся мебель исчезла: была разломана для поддержания огня, пламени, возвращающего тепло жизни. Очень часто они слышали, как шатаются и скрипят стены под аккомпанемент непрерывного воя ветра, и Сестра вздрагивала, думая о том моменте, когда этот хлипкий домишко сломается, рухнет словно картонный, но маленькая развалюха оказалась крепкой и успешно противостояла буре. Они слышали треск ломающихся досок, и Сестра поняла, что это, должно быть, ветер гуляет среди руин других домов и разбрасывает вокруг их обломки. Сестра попросила Дойла Хэлланда позволить им помолиться, но он посмотрел на нее своими горькими глазами и пополз в угол, чтобы выкурить последнюю сигарету и мрачно уставиться на огонь.

Они ничего не ели и у них уже не осталось воды. Бет Фелпс начала кашлять кровью, от жара ее глаза блестели. Когда огонь угасал, тело Бет становилось горячее, и все остальные садились к ней поближе, чтобы погреться.

Бет положила голову на плечо Сестры. – Сестра? – позвала она тихим, взволнованным голосом. – Можно я… можно я… подержу это?

Сестра знала, что она имела в виду. Стеклянную вещицу. Она вытащила ее из сумки, и драгоценность засверкала спокойным оранжевым светом. Сестра смотрела на нее несколько секунд, вспоминая свою воображаемую прогулку через пустынное поле с разбросанным и обгоревшими стеблями кукурузы. Это казалось таким реальным! Что же, интересно, это за штука? Почему она оказалась именно у меня? Она положила стеклянное кольцо в руки Бет. Остальные наблюдали за этим, отражение свечения драгоценности промелькнуло по их лицам, словно бы отблески радуги из далекого рая.

Бет прижала его к себе. Она уставилась в кольцо и прошептала. – Я хочу жить. Я очень, очень хочу жить. – Затем она замолчала, только держала кольцо, уставившись на кольцо, пульсирующее нежным свечением.

– Совсем не осталось воды. Мне очень жаль,– ответила Сестра.

Бет не ответила. Буря заставила дом несколько секунд трястись. Сестра почувствовала, что кто–то буравит ее глазами, и подняла взгляд на Дойла Хэлланда. Он сидел в нескольких шагах от нее, ноги его были вытянуты к огню, и из–за бедер виднелось мерцание горящих щепок.

– Рано или поздно это все закончиться,– сказала ему Сестра. – Вы когда–нибудь слышали о гангрене?

– Это мне не грозит,– сказал он, и его внимание переключилось на кольцо.

– О,– прошептала Бет мечтательно. Она задрожала и сказала: – Вы видели это? Это было здесь. Вы видели?

– Видели что? – спросил Арти.

– Поток воды, текущий через мои пальцы. Я хотела пить, и я напилась. Разве никто больше не видел этого?

У нее началась лихорадка, подумала Сестра. Или, может… может быть, она тоже совершила прогулку во сне.

– Я окунула свои руки,– продолжала Бет. – Это было так прохладно. Так прохладно. О, внутри этой стекляшки чудесный мир…

– О Господи! – неожиданно сказал Арти. – Послушайте. Я… я ничего не говорил раньше, потому что думал, что это мерещится мне. Но… – Он обвел взглядом всех и наконец остановился на Сестре. – Я хочу рассказать вам о том, что я видел, когда смотрел в эту вещицу. – Он рассказал им о пикнике со своей женой. – Это было страшно! Я имею в виду – это было так реально, что я мог ощущать, что я ел, даже после того, как вернулся оттуда. Мой желудок был полон, и я не был больше голоден!

Сестра кивала, внимательно слушая. – Да,– сказала она. – Теперь я расскажу, куда я попала, когда смотрела в кольцо. – Когда она закончила свой рассказ, все молчали. Джулия Кастильо смотрела на Сестру, склонив голову набок; она не могла понять ни слова из того, что было сказано, но она видела, что все смотрят на стекляшку, и знала что они обсуждают.

– То, что я испытывала, тоже казалось необычно реальным,– продолжала Сестра. Я не знаю, что это значит. Вполне возможно, это ничего не значит. Может быть, это всего лишь картинки, приходящие из моего ума. Я не знаю.

– Поток был реальным,– сказала Бет. – Я знаю, что это так. Я могла ощущать его и могла пить воду.

– Та пища наполнила мой живот,– сказал им Арти. – И после этого какое–то время я не испытывал голода. И как насчет того разговора с ней,– он показал на Джулию,– с помощью этой вещицы? Я имею в виду, это ужасно странно, не так ли?

– Оно какое–то особенное. Я чувствую это. Оно дает нам то, в чем мы нуждаемся в данный момент. Может быть, это… – Бет выпрямилась и стала вглядываться в глаза Сестры. Сестра чувствовала, как жар накатывался волнами. – Может быть, это магия. Вид магии, которого до этого не знали. Может быть… может быть, свечение, вспышки внутри него создают магию. Что–нибудь, связанное с радиацией или с…

Дойл Хэлланд расхохотался. Все вздрогнули от столь резкого и неожиданного смеха и посмотрели на него. Он ухмылялся при свете пламени камина. Это самая идиотская вещь, которую я когда–либо слышал в моей жизни, люди! Магия! “Может быть, вспышки создают магию!” – он покачал головой. Давайте, продолжайте! Это всего лишь кусочек стекла с несколькими драгоценными камушками. Да, это выглядит очень здорово. Правильно. Может быть, это штуковина восприимчива к биению сердца, подобно настроенному камертону или чему–то в этом роде. Я понимаю, оно гипнотизирует вас. Мелькание разноцветных огней воздействует на ваш мозг; может быть, они проявляют воспоминания в вашем уме и вы думаете, что завтракаете на пикнике, или пьете из ручья, или гуляете по сожженным полям.

– А как насчет того, чтобы понимать испанский или английский? – спросила Сестра. – Не правда ли это чертов гипноз?

– Когда–нибудь слышали о массовом гипнозе? – спросил он в ответ. – Это такая же штука, как те, которые вызывают кровоточащие раны, или видения, или чудеса исцеления. Все хотят верить, что это правда. Так послушайте меня. Я видел деревянную дверь, о которой сотни людей клялись, что видели в ней изображение Христа. Я видел оконное стекло, заставившее множество свидетелей увидеть образ Девы Марии – и знаете что это было? Ошибка. Дефект в стекле, вот и все. Вся магия похожа на ошибку. Люди видят то, что они хотят увидеть, и слышат то, что хотят услышать.

– Вы не хотите поверить,– произнес Арти. – Почему? Вы боитесь?

– Нет. Я просто реалист. Я думаю вместо того, чтобы болтать о каком–то пустяке, нам бы следовало поискать немного дерева для огня, прежде чем он потухнет.

Сестра взглянула на огонь. Пламя поглощало последний разломанный стул. Она осторожно взяла у Бет кольцо, оно было горячим от ладони этой женщины. Может быть, пульсации света вызывают какие–то видения, подумала она. Ей неожиданно вспомнился эпизод из далекого детства: стеклянный шарик, наполненный черными чернилами, внутри которого проступает многогранник. Надо загадать желание, все время думая об этом очень сильно, а потом перевернуть его вверх дном. На обратной стороне при этом оказывался маленький белый многоугольник, на котором могли быть написаны различные варианты ответа, такие как “Ваше желание исполнится”, “Это уж точно”, “Маловероятно” и самое досадное: “Спроси снова позже”. Там были почти все возможные ответы на детские вопросы, а дети очень хотели верить в магию, и зачастую можно было потом согласиться, что полученный ответ был правдив. Возможно, кольцо было нечто, подобное этому: таинственная, заговоренная вещь, которая дает вам возможность видеть то, что вы хотите. Но еще она подумала, что ей вовсе не хотелось бы гулять посреди сожженной прерии. Видение, которое как бы само проявлялось и уносилось прочь. Так что же это такое – таинственный талисман или дверь в страну сновидений?

Воображаемая еда и вода могла сгладить на некоторое время их голод, но Сестра знала, что на самом деле им нужно было все настоящее. Плюс дерево для огня. И единственное место, где все это можно было раздобыть – снаружи, в одном из других домов. Она положила кольцо в сумку. – Нам придется выйти наружу,– сказала она. – Может быть, я смогу найти для нас какую–нибудь еду и что–нибудь попить в соседнем доме. Арти, пойдешь со мной? Ты поможешь мне ломать стулья или какое уж там будет дерево. Хорошо?

Он кивнул. – Хорошо. Я не боюсь ветра и дождя.

Сестра посмотрела на Дойла Хэлланда. Он быстро и легко поднялся со своего места. – А вы? Вы тоже пойдете с нами?

Хэлланд пожал плечами. – Почему бы нет? Но если вы пойдете в одну сторону, то мне следует отправиться в другую. Я посмотрю дома справа, если вы пойдете налево.

– Правильно. Хорошо придумано. – Она встала. – Нам нужно несколько простыней, чтобы мы могли тащить деревяшки и все прочее. Мне кажется, для нас будет безопаснее ползти, чем идти. Если мы будем ближе к земле, возможно, ветер не будет слишком сильно мешать нам.

Арти и Хэлланд нашли простыни и обернули их вокруг своих рук, чтобы ветер не раздул их как парашюты. Сестра устроила Бет поудобнее и знаками показала Джулии, чтобы та посидела с ней.

– Будьте осторожны,– сказала Бет. – Снаружи не слишком приятная погода.

– Мы скоро вернемся,– пообещала Сестра и пошла к двери, которая была единственной деревянной вещью, которую не бросили в огонь. Она толкнула дверь, и мгновенно в комнату налетел холод, пронзительный ветер и ледяной дождь. Сестра опустилась на колени и поползла со скользкого крылечка, держа свою кожаную сумку. Свет был цвета могильной грязи, и разрушенные дома вокруг были похожи на сломанные надгробные камни. Следуя за Арти, стараясь не отставать, Сестра начала сползать вниз по ступенькам на замерзшую лужайку. Она оглянулась, уворачиваясь от жалящего ледяного дождя, и увидела Дойла Хэлланда пробирающегося к домам справа, волочившего свою изуродованную ногу.

У них ушло десять промерзлых минут на то, чтобы добраться до следующего дома. Крыша была почти снесена, все покрыто льдом. Арти приступил к работе, найдя трещину, чтобы привязать простыню и складывать в нее щепки от балок, которые лежали здесь везде. В развалинах кухни Сестра поскользнулась и упала, сильно ударившись мягким местом. Зато она нашла в кладовке несколько банок с овощами, замерзшие яблоки, лук, картофель и полуфабрикаты в холодильнике. Все это было свалено в ее сумку до того, как руки совершенно онемели. Волоча весь ворох добра, она нашла Арти с простыней, полной деревянных щепок. – Готов? – крикнула она, он кивнул в подтверждение.

Путешествие назад было более утомительным, потому что они были нагружены различным добром. Ветер дул им навстречу, и хотя они даже ползли на животах, Сестра подумала, что если она скоро не погреет свои руки и лицо у огня, то они отмерзнут.

Они медленно преодолевали расстояние между домами. Нигде не было видно Дойла Хэлланда, и Сестра знала, что если он упадет и поранится, то замерзнет; если он не вернется через пять минут, ей придется идти искать его. Они заползли на скользкие ступени крыльца и пробрались внутрь, к блаженному теплу.

Когда Арти забрался в дом, Сестра захлопнула дверь и заперла ее. Ветер бился и завывал снаружи подобно чудовищу, лишенному своих любимых игрушек. Корка льда начала таять с лица Сестры, и маленькие сосульки, свисающие с бровей Арти, тоже.

– Мы сделали это! – Челюсти Арти закаменели от холода. – Мы достали…

Он замолчал. Он уставился мимо Сестры, и его глаза с ледяным блеском расширились от ужаса.

Сестра повернулась.

Она похолодела. И стала холодней, чем было снаружи.

Бет Фелпс лежала на спине возле огня, жадно пожирающего последние деревяшки.

Ее глаза были открыты, и лужа крови была вокруг ее головы. У нее в виске была ужасная рана, будто бы нож вонзили ей прямо в мозг. Одна рука была откинута, застыла в воздухе.

– О, Господи! – Арти зажал рукой рот. В углу комнаты лежала Джулия Кастильо, скрученная и искривленная. Между невидящими глазами у нее была такая же рана, и кровь была разбрызгана по стене за ней подобно рисунку на китайском веере.

Сестра стиснула зубы, чтобы не закричать.

В углу зашевелилась фигура, едва видимая при слабом свете огня.

– Входите,– сказал Дойл Хэлланд. – Извините за беспорядок. – Он стоял, выпрямившись во весь рост, его глаза отражали свет камина, словно кошачьи зрачки. – Раздобыли сладости, да? – Его голос был ленив, голос человека, который только что пообедал, но не мог отказаться от десерта. – Я тоже сделал свое дело.

– Боже мой… Боже мой, что здесь случилось? – Арти взялся за руку Сестры.

Дойл Хэлланд поднял палец в воздух и медленно направил его на Сестру. – Я вспомнил тебя,– сказал он мягко. – Ты – та женщина, которая входила в кинотеатр. Женщина с ожерельем. Видишь ли, я встретил в городе твоего друга. Который был полицейским. Я наткнулся на него, когда прогуливался. Сестра заметила отблеск его зубов, когда он ухмылялся, и ее колени почти подогнулись. – Мы приятно поболтали.

Джек Томашек, Джек Томашек не смог заставить себя пройти через Голландский тоннель. Он повернул назад, и где–то столкнулся лицом к лицу с…

– Он сказал мне, что кое–кто покинул остров,– продолжал Дойл Хэлланд. Он сказал, что среди них была одна женщина, но знаете ли, что еще он вспомнил о ней? Что у нее на шее была ранка в форме… да вы знаете. Он сказал мне, что она возглавляет группу людей, идущих на запад. – Его рука с вытянутым пальцем качалась взад и вперед. – Нехорошо, нехорошо. Несправедливо подкрадываться, когда я повернулся спиной.

– Вы убили их. – Ее голос дрожал.

– Я дал им успокоение. Один из них умирал, другой был наполовину мертвым. На что им еще можно было надеяться? Я имею в виду, на что–то, действительно реальное.

– Вы… пошли за мной? Почему?

– Вы выбрались. Вы вывели других наружу. Это не очень справедливо. Вы обязаны позволять смерти действовать так, как она пожелает. Но я рад, что пошел за вами… потому что у вас есть кое–что, интересующее меня очень сильно. – Его палец указывал на пол. – Вы можете положить его у моих ног.

– Что?

– Вы знаете что. Ту стеклянную вещицу. Давайте, не разыгрывайте сцену.

Он ждал. Сестра поняла, что не почувствовала тогда его холодного следа, когда встретилась с ним в кинотеатре на Сорок Второй улице, потому что в кинотеатре всегда было прохладно. А теперь он был здесь и хотел забрать единственное напоминание о красоте, которое у нее сохранилось. – Как вы смогли найти меня? – спросила она, пытаясь сообразить, как бы выбраться наружу. За закрытой дверью за ее спиной причитал и выл ветер.

– Я знал, что раз вы прошли через Голландский тоннель, вы обязательно пересечете Джерси Сити. Я пошел по тому пути, по которому идти было легче, и увидел огонь. Я стоял, слушая вас и наблюдая. А потом нашел осколок цветного стекла и понял, что это за место. Я нашел и тело, и снял с него одежду. Я могу сделать любой размер подходящим для меня. Понимаете? – Его плечи неожиданно заиграли мускулами, позвоночник удлинился. Одеяние лопнуло и разошлось по швам. Он стал на два дюйма выше, чем был.

Арти застонал, качая головой из стороны в сторону. – Я не… я не понимаю.

– Вам и не нужно. Это дело между леди и мною.

– Что… вы? – Она сопротивлялась побуждению отступить перед ним, потому что боялась, что один шаг назад – и он вихрем бросится на нее.

– Я – победитель,– сказал он. – И знаете что? Мне даже не пришлось для этого потрудиться. Я просто лежал на спине, и все пришло ко мне само. Его ухмылка напоминала оскал дикаря. – Наступило время моей вечеринки, леди! И вечеринка моя будет продолжаться долго–предолго.

Сестра сделала шаг назад. Дойл Хэлланд проскользнул вперед. – То стеклянное колечко слишком хорошенькое. Не знаете ли вы, что это такое?

Она покачала головой.

– Я тоже не знаю – но я знаю, что мне оно не нравится.

– Почему? Какое вам до него дело?

Он остановился, его глаза сузились. – Оно опасно. Для вас, я имею в виду. Оно дает вам фальшивую надежду. Я слушал всех вас, всю ерунду о красоте и надежде и песке несколько ночей. Мне пришлось держать язык за зубами, а не то я рассмеялся бы вам в лицо. Теперь… вы скажете мне, что не верите на самом деле в эту чепуху и придерживаетесь моего мнения, да?

– Я на самом деле верю,– сказала Сестра сурово, только голос ее немного дрожал.

– Я боялся этого. – Все еще усмехаясь, он наклонился к металлическому осколку в своей ноге, испачканному запекшейся кровью. Он начал вынимать его, и Сестра поняла, чем были сделаны те ранения. Он вытащил этот импровизированный кинжал и занес его. Его нога не кровоточила.

– Отдай его мне,– сказал он голосом, мягким, как черный бархат.

Тело Сестры дернулось. Сила воли, казалось, покидала ее, будто ее душа превратилась в решето. Пораженная и изумленная, она хотела пойти к нему, хотела добраться до дна сумки и вытащить кольцо, хотела положить его ему в руку и подставить свое горло под нож. Это было просто необходимо сделать, и любое сопротивление казалось непостижимо трудным.

Вся дрожа, с округлившимися и слезящимися глазами, она просунула руку в сумку, пробираясь ей мимо свертков и банок, и дотронулась до кольца.

Бриллиантово–белый свет ярко вспыхнул под ее пальцами. Это свечение заставило ее прийти в себя, сила воли вернулась к ней. Ее ноги стали несгибаемыми, она будто бы приклеилась к полу.

– Ну же, отдай его папочке,– сказал он – но это был чуждый, совсем грубый голос. Ему раньше всегда повиновались, но сейчас он мог чувствовать ее сопротивление. Она была упрямее, чем ребенок, отказывающийся уходить от телевизора. Если бы он вгляделся в ее глаза, то увидел бы в них смутные образы: мигающий голубой свет, мокрое от дождя шоссе, очертания женщин, идущих через темный коридор, ощущение шероховатости бетона и сильных дуновений ветра. Эта женщина, понял он, испытывала слишком сильное сострадание к тем, кто ее окружал.

– Я сказал… Отдай его мне. Сейчас же.

И, после нескольких секунд борьбы, он победил. Он победил, потому что знал, что он должен победить.

Сестра попыталась заставить свои ноги не идти вперед, но они продолжали нести ее вперед, словно бы пытаясь отломиться у колен и продолжать идти без туловища. Его голос лишал ее воли, заставлял ее идти вперед. – Вот так. Иди, принеси его мне.

– Хорошая девочка,– сказал он, когда она была в нескольких шагах от него. За ее спиной Арти Виско съежился около двери.

Дойл Хэлланд медленно двинулся вперед чтобы взять кольцо. Его рука замерла в нескольких дюймах от него. Драгоценность сильно пульсировала. Он склонил голову набок. Такой вещи не должно существовать. Он чувствовал бы себя намного лучше, если бы это кольцо было уже на земле, растоптанное его ботинками.

Он выхватил его из рук Сестры.

– Спасибо,– прошептал он.

Через мгновение оно преобразилось: радужные цвета потухли, стали темными и безобразными, превратились в грязно–болотно–коричневый, гнойно–серый, угольно–черный. Стеклянное кольцо не пульсировало; оно лежало мертвым в его руке.

– Черт,– сказал он, удивленный и пораженный. И один из его серых глаз стал бледно–голубым.

Сестра замигала, почувствовав холодные струйки пота, бегущие по позвоночнику. Кровь снова прилила к ее ногам. Ее сердце работало с трудом, словно мотор, заводящийся после холодной ночи.

Его внимание было поглощено темным кольцом, и она знала, что у нее есть только одна–две секунды, чтобы спасти жизнь.

Она оперлась крепче ногами и, размахнувшись кожаной сумкой, ударила его по черепу. Его голова дернулась, губы скривились в гримасу; он пытался отпрыгнуть, но сумка “Гуччи”, наполненная различными свертками и банками, ударила его с той небольшой силой, какую могла собрать Сестра. Она ожидала, что он окажется словно каменный, но была удивлена, когда он простонал и повалился спиной на стену, будто был сделан из папье–маше.

Свободная рука Сестры стремительно протянулась вперед, схватила кольцо, и какое–то мгновение они держали его оба. Что–то похожее на электрический ток пробежало через ее руку, и она увидела лицо, усыпанное сотней носов и ртов и мигающих глаз всех форм и цветов; она подумала, что это, должно быть, его настоящее лицо, лицо масок и изменений, лицо злого хамелеона.

Ее половинка кольца вспыхнула светом даже ярче прежнего. Другая половинка, зажатая им, оставалась черной и холодной.

Сестра вырвала кольцо из его рук, и вторая половинка расцвела, зажглась, как раскаленная на огне. Она увидела как нечто, называвшее себя Дойлом Хэлландом, выбросило руку над головой, чтобы защититься от яркого света. Ее учащенное сердцебиение заставило кольцо бешено пульсировать, и существо, стоящее перед ней, отскочило от волшебного света, как будто было ошеломлено силой кольца и ее собственной силой. И она увидела что–то похоже на страх в его глазах.

Но все это длилось всего мгновение – потому что неожиданно он убрал глаза в складки своего тела и все его лицо изменилось. Нос сплющился, рот исчез совсем, черный глаз появился на середине лба, а зеленый глаз мигал на щеке. Акулий рот раскрылся над подбородком, демонстрируя обилие маленьких желтых клыков.

– Не порть мне вечеринку, сука! – произнес его рот, и металлический осколок сверкнул, когда он поднял его над головой, замахиваясь. Кинжал метнулся к ней, как мщение.

Но сумка Сестры послужила щитом, и кинжал пробил ее материю, но застрял в замерзшей индейке. Он добрался другой рукой до ее горла, и то, что она сделала в следующий момент, она почерпнула из своего опыта уличных сражений, грязных драк: она замахнулась стеклянным кольцом перед его лицом и ударила одним из его выступов прямо в черный глаз посреди его лба.

Вопль, подобный кошачьему, разодрал кожу по краям его рта, и голова его заметалась так быстро, что выступ кольца обломился, все еще горя светом, пронзив его глаз, как кол Одиссея, воткнутый в глаз циклопа. Он бешено молотил воздух кинжалом, а другой глаз провалился во впадину и растворился в теле. Сестра закричала: – Беги! – и Арти Виско и она сама бросились к двери.

Арти нащупал засов, почти вышиб дверь и выскочил из дома; ветер сбил его, повалил на колени. Он заскользил на животе, еще таща за собой кулек с древесными щепками, вниз по ступенькам на заледеневшую дорогу.

Сестра следовала за ним, также не устояв на ногах. Она запихнула стеклянное кольцо подальше в сумку и ползла по льду, уносясь прочь от дома на животе, будто сани. Арти карабкался за ней.

Вслед ним несся бешенный крик, разрываемый порывами ветра: – Я найду тебя! Я найду тебя, сука! Ты не можешь убежать! – Она оглянулась назад и увидела через завесу бури, что он пытается вытащить осколок стекла из глаза; неожиданно земля ушла у него из под ног и он упал на крыльцо. – Я найду тебя! – обещал он, стараясь изо всех сил подняться на ноги. – Ты не сможешь… – Рев штормового ветра заглушил его голос, и Сестра поняла, что стала скользить еще быстрее, соскальзывая вниз по холму, покрытому льдом цвета чая.

Обледеневшая машина замаячила прямо перед ней. Не было никакой возможности обогнуть ее. Она скатилась вниз и с треском стукнулась о машину, задевая по дороге за что–то и разрывая шубу, и продолжала скользить вниз, не в силах остановиться. Она оглянулась и увидела Арти, подпрыгивающего как сосиска, но его путь пролег рядом с машиной, вне опасности.

Они спускались с холма подобно двум саням, несущимся по улице из безжизненных или разрушенных домов, ветер гнал их вперед, а мокрый снег жалил их лица.

Мы найдем еще где–нибудь убежище, подумала Сестра. Может быть, другой дом. У нас есть много еды. Есть дерево, чтобы разжечь огонь. Нет, правда, спичек или зажигалки, но, конечно, уцелев, спасшись бегством, они найдут способ получить искру.

И у нее еще было кольцо. Нечто, называвшееся Дойлом Хэлландом, было право: это была надежда, и она никогда не позволит ей исчезнуть. Никогда. Но в этом было что–то большее. Что–то особенное. Что–то, по словам Бет Фелпс, магическое. Но какова цель этой магии – она понять не могла.

Они собирались выжить и скользили все дальше и дальше, прочь от чудовища, которое носило одежду священника. Я найду тебя! – ей все еще слышался его голос. Я найду тебя! И она боялась, что когда–нибудь, где–нибудь это наверняка случится.

Они скатились до подножия холма, минуя множество брошенных машин, и продолжили катиться еще около сорока ярдов, пока не наткнулись на овраг.

На этом продвижение их пока закончилось, но путешествие их еще только начиналось.

Глава 28. Звук боли

Время шло.

Течение времени Джош оценивал по количеству пустых банок, которые были свалены там, где по его представлениям раньше находился туалет, в том углу, который они оба использовали как уборную и куда бросали пустые банки. Они придерживались нормы: одна банка овощей и одна банка консервированного колбасного фарша каждый день. Способ Джоша исчислять ход времени основывался на работе его кишечника. Он всегда был так же регулярен, как часы. Размер кучи пустых банок давал ему обоснованную оценку времени, он вычислил, что сейчас они находились в подвале уже примерно от девятнадцати до двадцати трех дней. Значит, сейчас было где–то между пятым и тринадцатым августа. Конечно, невозможно было точно сказать, сколько времени прошло до тех пор, как они смогли достаточно прийти в себя, чтобы организовать размеренный ход жизни, но Джош полагал, что это никак не могло быть больше семнадцати дней, а это означало, что прошел примерно один месяц.

Он нашел в грязи упаковку батареек для фонарика, так что на этот счет они были спокойны. Свет фонаря показал ему, что они уже истратили половину своих запасов. Пора было начинать копать. Когда он взял лопату и киркомотыгу, то услышал их суслика, жизнерадостно скребущегося среди брошенных ими консервных банок. Маленький зверек процветал на остатках еды, которые они не могли употреблять; он вылизывал банки так чисто, что в них можно было бы увидеть отражение своего лица, однако это было как раз то, чего Джошу вовсе не хотелось.

Свон спала, спокойно дыша в темноте. Она спала много, и Джош считал, что это было хорошо. Она сохраняла свою энергию, впав подобно зверьку в зимнюю спячку. Но когда Джош будил ее, она тут же просыпалась, собранная и готовая действовать. Он спал в нескольких шагах от нее, и его удивляло, насколько гармоничным было ее дыхание: обычно оно было глубоким и медленным, как звук забвения, иногда быстрым и неспокойным, как обрывки воспоминаний или плохие сны. Когда оно звучало так, то Джош, проснувшись от своего неспокойного сна, часто слышал как Свон звала свою маму или ее лицо искажалось от ужаса, будто что–то подкрадывалось к ней через пустыню кошмара.

У них было много времени для разговоров. Она рассказывала ему о своей маме и “дядях”, и как ей нравилось ухаживать за садиком. Джош спросил ее об отце; она сказала, что он был рок–музыкантом, но больше ничего не добавила.

Она спросила его, как ему жилось, будучи великаном, и он сказал, что был бы богачом, если бы получал четверть доллара каждый раз, когда стукался головой о верхнюю планку дверного проема. Она, к тому же, заметила, что его одежда должна была быть достаточно велика, на что он сказал ей, что пояс был ему маловат, а ботинки сделаны специально на заказ. – Таким образом, подозреваю,– сказал он,– что это несколько накладно – быть великаном.

Рассказывая о Рози и его мальчиках, он очень старался, чтобы его голос не задрожал. Он мог рассказывать о любых незнакомцах, о людях, которых он знал только по фотографиям в чьем–либо бумажнике. Он рассказал Свон о своих футбольных делах, когда был Самым Ценным Игроком в трех играх. Борьба была вовсе не таким уж плохим способом заработка, сказал он ей; во всяком случае, это были честные деньги, и даже такой громадный человек, как он, мог сделать не больше, чем все остальные. А мир был слишком мал для великанов; дверные проемы строили слишком низкими, мебель была слишком хрупкой, не было такого матраса, который бы не трещал и не визжал, когда он ложился на него отдохнуть.

Во время их разговоров он никогда не включал фонаря. Он не хотел видеть покрытое волдырями лицо ребенка и коротко остриженные волосы и вспоминать, какой милой она была раньше, а также хотел избавить ее от созерцания его отталкивающей морды.

Поу–Поу Бриггс сгорел в прах. Они не говорили об этом совсем, но призыв “Сохрани дитя” продолжал звучать в голове Джоша подобно погребальному колоколу.

Он зажег свет. Свон свернулась клубочком на своем обычном месте. Корка подсохшей жидкости из волдырей от ожога блестела на ее лице. Кусочки кожи свисали со лба и щек, словно бы слои засохшей краски, под ними было видно свежее, алое мясо, покрывающееся новыми волдырями. Он осторожно потряс ее за плечо, ее глаза тотчас открылись. Они были красными, ресницы слиплись и желтые мочки ушей сжались и стали очень маленькими. Он отвел от нее свет. – Пора вставать. Нам нужно копать. – Она кивнула и села.

– Если мы будем работать вместе, это будет быстрее,– сказал он. – Я буду копать мотыгой и хочу, чтобы ты уносила ту землю, которую я наковыряю. Хорошо?

– Хорошо,– ответила она и, встав на четвереньки, последовала за ним.

Джош собрался уже было ползти к норе суслика, когда в луче фонарика заметил что–то, чего он не видел здесь раньше. Он направил луч фонаря обратно туда, где она обычно спала. – Свон? Что это?

– Где? – Ее взгляд последовал за лучом света.

Джош положил лопату и кирку и пополз обратно. Там, где обычно спала Свон, была сотня крошечных изумрудно–зеленых росточков травы. Они в точности повторяли форму свернутого тела ребенка.

Он потрогал траву, не совсем траву, понял он. Ростки доброты. Крошечные ростки… просто ли кукурузы?

Он посветил фонариков вокруг. Мягкая, нежная травка росла только на том месте, где спала Свон, и больше нигде. Он вырвал несколько травинок чтобы изучить их корни и заметил, что Свон вздрогнула.

– Что случилось?

– Мне не нравится этот звук.

– Звук. Какой звук?

– Звук боли.

Джош не понял, о чем она говорила, и покачал головой. Корни были приблизительно два дюйма величиной, нежные нити жизни. Они очевидно росли здесь уже некоторое время, но Джош не мог понять, как ростки могли прорасти в этой безжизненной грязи без капли воды. Это было единственным кусочком зеленой жизни, который он видел с тех пор, как был пойман здесь в ловушку. Но должно было быть простое объяснение, и он решил, что семена были занесены ветром и как–то пустили корни и проросли. Всего лишь.

Да, подумал он. Пустили корни без воды, проросли без единого лучика солнечного света. Это было подобно тому, как Поу–Поу обратился в прах.

Он посадил зеленые ростки обратно. Свон тут же взяла рукою горсть грязи и мяла ее своими пальцами несколько секунд с явным интересом, а затем накрыла ею ростки.

Джош откинулся назад, подтянув колени к груди.

– Они растут только там, где ты спишь. Они какие–то особенные, да?

Она пожала плечами. Она чувствовала, что он осторожно разглядывает ее.

– Ты сказала, что чего–то слышала,– продолжал он. – Что это был за звук?

Снова снова пожала плечами. Она не знала, как сказать об этом. Никто не спрашивал ее об этом раньше.

– Я ничего не слышал,– сказал Джош, снова придвигаясь к росткам.

Она схватила его руку, прежде чем он дотянулся до травы. – Я сказала… как звук боли. Я не знаю точно, что это было.

– Когда я вырвал их?

– Да.

Господи, подумал Джош. Теперь я готов для комнаты с мягкими стенами! Он подумал, глядя на зеленые ростки в грязи, что они проросли здесь потому, что ее тело заставило их вырасти. Ее химизм или еще что–то, взаимодействующее с землей. Это была безумная идея, но ростки же существовали.

– На что это было похоже? Голос?

– Нет. Не голос.

– Я бы хотел, чтобы ты рассказала мне об этом.

– В самом деле?

– Да,– сказал Джош. – Правда.

– Моя мама всегда говорила, что это просто воображение.

– Да?

Она помешкала немного и сказала уверенно: – Нет. – Ее пальцы притронулись к новым росткам нежно, едва касаясь их. – Один раз мама взяла меня в клуб послушать оркестр. Дядя Уоррен играл на барабане. Я слышала шум, подобно звукам боли. И я спросила, что это так звучит. Она сказала, что это гитара, такой инструмент, который кладется на колени и на нем играют. Но там были и другие звуки боли. – Она посмотрела на него. – Как ветер. Или как свист поезда вдалеке. Или как гром, задолго до которого вы увидели молнию. Много вещей.

– И с каких пор ты могла слышать это?

– С тех пор, когда была маленькой девочкой.

Джош не мог не улыбнуться. Свон неправильно истолковала его улыбку: – Ты знаешь, что это?

– Да,– ответила Свон. – Смерть.

Его улыбка ослабла, исчезла совсем.

Свон подобрала горстку грязи и перебирала ее своими пальцами, делая ее сухой и ломкой. – Летом хуже всего. Когда люди подстригают газоны.

– Но… это всего лишь трава,– сказал Джош.

– Бывают разные звуки боли,– продолжала она, как будто не слыша его. Это похоже на тяжелые вздохи – когда осенью опадают листья. Потом зимой эти звуки прекращаются, и все спит. – Она стряхнула комочки грязи со своей ладони, и те смешались с остальной землей. – Когда становится теплее снова, солнце заставляет все просыпаться.

– Просыпаться?

– Все может думать и чувствовать, по–своему,– ответила она и взглянула на него. Ее глаза казались очень похожими на глаза старого мудрого человека, подумал Джош. – Насекомые, птицы, даже трава – все имеет свои собственные способы общаться и узнавать что–то. Все это зависит только от того, можешь ты понимать их или нет.

Джош задумался. Насекомые, сказала она. Он вспомнил стаю саранчи, которая пролетела через его “Понтиак” в тот день, когда произошел взрыв. Он никогда раньше не думал о таких вещах, о которых она говорила, но понимал, что в этом была доля истины. Птицы знали, что при смене времени года нужно улетать, муравьи строили свои дома со множеством ходов для перемещений, цветы расцветали и увядали, а их пальмы продолжали жить, все в соответствии с огромным, загадочным расписанием, которое он всегда считал незначимым. Это очень просто, как рост травы, и в то же время очень сложно, как свечение светлячков.

– Откуда ты знаешь об этом? – спросил он. – Кто–то научил тебя?

– Никто. Я просто догадалась. – Она вспомнила свой первый садик, в песочнице на школьной детской площадке. Много лет назад она обнаружила, что когда держишь в ладонях землю, то не все могут ощущать покалывание в руках, или что не все не могут сказать, что означает жужжание осы – что она хочет ужалить вас или просто исследовать ваше ухо. Она всегда знала, что есть что.

– О,– сказал он. Он наблюдал, как она роется в земле своими пальцами. Ладони Свон покалывало, ее руки были теплыми и влажными. Он снова посмотрел на зеленые ростки. – Я всего лишь борец,– сказал он тихо. – Вот и все. Я имею в виду… черт, я – никто! – Сохраните дитя, подумал он. Сохранить от чего? От кого? И почему? И какого черта,– прошептал он,– я вмешался в это?

– А? – спросила она.

– Ничего,– ответил он. Ее глаза снова стали глазами маленькой девочки, когда она смешивала теплую землю со своих рук с землей вокруг ростков.Нам надо бы начинать копать. Ты готова?

– Да. – Она взяла лопату, которую он положил рядом. Покалывающие ощущения в руках исчезли.

Но он был еще не совсем готов. – Свон, послушай меня минутку. Я хочу быть откровенным с тобой, потому что я думаю, что ты можешь перенести это. Мы попытаемся выбраться отсюда наружу, но это еще не значит, что мы сможем сделать это. Мы будем копать достаточно широкий тоннель, чтобы через него можно было пролезть. Это займет у нас некоторое время и конечно, это будет нелегкая работа. Если он обрушится, нам придется начать все с начала. Я это говорю потому, что я не уверен, что мы выберемся отсюда. Я вовсе не уверен. Ты понимаешь?

Она кивнула, ничего не сказав.

– И еще,– добавил он. – Если, когда мы выберемся отсюда… мы возможно будем не рады тому, что мы там обнаружим. Возможно, что все изменилось. Это может быть так… будто мы встали после самого ужасного ночного кошмара, который можно придумать, и обнаружили, что он не отстал от нас и пришел за нами в день. Понимаешь?

Свон снова кивнула. Она уже думала о том, что он сейчас говорил, и о том, что никто не придет и не вытащит их отсюда, как говорила ее мама. Ее лицо было серьезным и очень повзрослевшим, пока она ждала, что же он будет делать дальше.

– Хорошо,– сказал Джош. – Пошли копать!

Глава 29. Странный новый цветок

Джош Хатчинс уставился вперед, прищурился и часто заморгал. – Свет,– сказал он, стены тоннеля сдавливали его плечи и спину. – Я вижу свет!

В десяти метрах за ним, в подвале, Свон спросила: – Как далеко от тебя? – Она была вся перепачкана, и казалось, что у нее в ноздрях так много грязи, что там можно посадить сад. Эта мысль, заставила ее несколько раз хихикнуть, звуки, которые, она думала, уже не издаст никогда.

– Может быть, десять–двадцать футов,– ответил он, продолжая копать руками и выталкивать грязь позади себя, а дальше толкая их ногами. Кирка и лопата требовали героических усилий, и после трех дней работы, они поняли, что лучший инструмент – это их руки. Теперь, когда он продвинулся еще вперед, он взглянул на слабый красный мерцающий путь наверх, к выходу из сусликовой норки, и думал, что это самый прекрасный свет, который он когда–либо видел. Свон последовала за ним в туннель и выгребла откопанную землю в большую банку, неся ее обратно в подвал, сваливая землю в канаву. Ее руки, ладони, лицо, ноздри и колени – все было покрыто грязью, все покалывало, въедалось чуть ли не до костей. Она чувствовала так, будто пламя горело у нее в позвоночнике. Молодые зеленые ростки в подвале уже выросли на четыре дюйма.

Лицо Джоша было облеплено грязью, даже зубы были покрыты ею. Грунт был тяжелым, клейким, и ему приходилось часто останавливаться передохнуть.

– Джош? Ты в порядке? – спросила Свон.

– Да. Сейчас, минутку, соберусь с силами. – Его плечи и предплечье болели невыносимо, он был так утомлен своей работой за последнее время, как после десяти королевских сражений в Чатануге. Свет оказался дальше, чем он предполагал сначала, как будто тоннель, который они одновременно и любили, и ненавидели, удлинялся, играя жестокую шутку с восприятием. Он чувствовал себя так, будто заполз в некое подобие китайской трубочки, в которую можно вставить палец, но вытащить его практически невозможно, все его тело было будто бы стиснуто монашескими веригами.

Он начал снова, откапывая двойную горсть тяжелой земли и отодвигая ее назад, как будто он плавал среди грязи. Моя мама, увидев это, замерла бы в такой же позе, как суслик, подумал он, усмехаясь несмотря на усталость. Во рту у него было такое ощущение, будто он съел пирог из грязи.

Выкопано еще шесть дюймов. Еще один фут. Был ли свет ближе? А может, дальше? Он протискивал себя вперед, думая о том, как мама бывало бранила его за невымытые уши. Еще один фут, и еще один. Позади него Свон вползала и уносила снова и снова выкопанную грязь, как маятник часов. Свет теперь становился ближе; он был уверен в этом. Но теперь это не было так уж прекрасно. Теперь он был нездоровый, совсем не похож на солнечный свет. Болезненный свет, подумал Джош. А может быть, и смертельный. Но он продолжал свою работу, одна двойная горсть за другой, продвигаясь медленно вперед, наружу.

Неожиданно грязь шлепнулась на его шею. Он лег спокойно, ожидая обвала, но тоннель выдержал. Ради Бога, остановись теперь! – подумал он, но потянулся за следующей горстью земли.

– Мы почти выбрались! – закричал он, но земля поглотила его голос. Он не знал, слышала его Свон или нет. – Осталось только несколько футов.

Но нора стала узкой, меньше кулака Джоша, и ему пришлось остановиться и отдохнуть снова. Джош лежал, уставившись на свет, отверстие в трех футах от него. Теперь он мог ощущать запах, доносящийся снаружи, горький аромат горелой земли, выжженной кукурузы и щелочи. Принуждая самого себя, он двинулся вперед. Земля была очень крепкой около поверхности, в ней было много камней и металлических осколков. Огонь сжег и превратил грязь во что–то похожее на асфальт. Джош копал и копал вперед, его плечи трепетали, а взгляд был направлен на безобразный свет. Вот свет уже достаточно близко, чтобы высунуть в дырку руку, и когда он собрался попытаться сделать это, он сказал: – Я почти там, Свон! Я почти наверху! – Он отбросил назад землю, и его рука достигла наружного отверстия. Но окружающая его поверхность была подобна асфальту, посыпанному галькой, и он не мог просунуть свои пальцы. Он сжал ладонь в кулак, покрытый белыми и серыми крапинками, ударил. Сильнее. Еще сильнее. Давай, давай, думал он. Толкай, черт побери!

Прозвучал сухой треск. Сначала Джош подумал, что это захрустела его рука, но он не почувствовал боли и продолжал бить ей по грунту, будто бы пытаясь пробить небо.

Земля снова захрустела. Края дыры начали крошиться и расширяться. Его кулак вышел наружу, и он попытался представить себе, на что это могло быть похоже, если кто–нибудь наблюдал бы снаружи: торчащий из земли, полосатый как зебра кулак, словно странный цветок, проросший из мертвой земли. Кулак раскрылся, и пальцы растопырились как лепестки под слабым красным светом.

Джош просунул свою руку почти по локоть. Холодный ветер обдувал его пальцы. Это движение ветра подбодрило и развеселило его, и пробудило, словно после долгой дремоты. – Мы снаружи! – закричал он, почти всхлипывая от радости. – Свон! Мы вышли!

Она была за ним, жалась к нему в туннеле. – Ты что–нибудь видишь?

– Я попробую высунуть голову наружу,– сказал он. Он протолкнулся вперед, его плечи последовали за руками, ломая дыру и расширяя ее. Теперь его руки почти полностью были снаружи, макушка головы была готова пробиваться наверх. Пробиваясь наверх, он думал о том, как наблюдал за рождением своих сыновей, когда их головы старались выйти в мир. Он чувствовал головокружение и боялся мира снаружи, как, возможно, и все младенцы. Свон за ним тоже толкала его, поддерживая его попытки вырваться наверх.

Со звуком ломающейся обоженной глины земля раскололась. С большим усилием, Джош просунул голову в отверстие, подставив ее ураганному ветру.

– Ты уже там? – спросил Свон. – Что ты видишь?

Джош зажмурил глаза, поднял руки, чтобы защититься от летящего песка.

Он видел безлюдный, серо–коричневый ландшафт, без каких–либо ориентиров, не считая искромсанных остатков “Понтиака” и “Камаро” Дарлин. Над головой было низкое небо, придавленное толстыми серыми облаками. От одного мертвого горизонта до другого медленно плыли, казалось бы катили, облака, и то там, то здесь мелькали алые блеклые вспышки. Джош оглянулся. Примерно в пяти метрах позади него, уходя влево, был большой холм из грязи, перемешанной со стеблями кукурузы, кусками дерева и металлическими обломками бензонасосов и машин. Он понял, что это и была та могила, в которой они были похоронены и в то же время он знал, что если бы огромная масса грязи не закрыла их, они бы уже умерли. По всем сторонам от этого холма земля была начисто выскоблена.

Ветер хлестал ему в лицо. Он выполз из норы и сел на ноги, разглядывая опустошение вокруг, в то время как Свон появилась из отверстия. Холод пронизывал ее до костей, и ее глаза, окруженные кровавыми пятнами, недоверчиво оглядывали все вокруг, что стало теперь пустыней. – О,– прошептала она, но ветер отнес ее голос. – Все исчезло…

Джош не слышал ее. Ему никак не удавалось сориентироваться. Он знал, что ближайший город – или то, что осталось от него – был Салина. Но где был запад, где восток? Где было солнце? Летающий песок и пыль закрывали все, что было далее двадцати ярдов. Где было шоссе? – Здесь ничего не осталось,– сказал Джош, в основном себе. – Здесь не осталось ни черта!

Свон увидела неподалеку знакомую вещь. Она встала и пошла, сопротивляясь ветру, к маленькой фигурке. Почти вся голубая шерсть сгорела, но пластиковые глаза с маленькими черными вращающимися зрачками были не повреждены. Свон наклонилась и подняла его. Со спины куклы свисал шнурок; она дернула за него и услышала, как Пирожковый Обжора попросил еще пирожок тихим искаженным голосом.

Джош поднялся на ноги. Да, подумал он, мы теперь на поверхности. Но что мы теперь будем делать? Куда пойдем? Он уныло покачал головой. Возможно, что некуда идти. Возможно, везде все так же, как и здесь. Как насчет их проживания в подвале? Он посмотрел угрюмо на нору, из которой они вылезли, и на секунду подумал, а не забраться ли в нее обратно, как гигантский суслик, и провести остатки своих дней, вылизывая банки и справляя нужду в противоположном углу.

Осторожно, предупредил он себя. Нора вела обратно в подвал, обратно в могилу, и была неожиданно слишком притягательной. Слишком, слишком притягательной. Он заставил себя сделать несколько шагов прочь от отверстия, и попытался размышлять более последовательно.

Его взгляд наткнулся на ребенка. Она тоже вся была в грязи норы, разодранная одежда развевалась по ветру. Она глядела вдаль, глаза сузились против ветра, она стояла и держала в руках, убаюкивая, немую куклу. Джош долго смотрел на нее.

Я смог бы сделать это, сказал он себе. Я смог бы заставить себя сделать это, потому что это было бы правильно. Возможно, было бы правильно. Так ли это? Если весь мир похож на этот пейзаж, то ради чего жить, не так ли? Джош развел руки, сложил их снова. Я мог бы сделать это быстро, подумал он. Она бы ничего не почувствовала. А потом я мог бы покопаться в этой свалке, найти хороший металлический осколок и острым краем покончить с собой тоже.

Так сделать было бы правильно. Да?

Сохраните дитя, вспомнил он, и глубокий, ужасный стыд охватил его. Как же, сохранишь тут! – подумал он. Боже мой, ведь все исчезло! Все провалилось к черту!

Свон повернула голову, и их взгляды встретились. Она что–то сказала, но он не смог разобрать ее слова. Она подошла к нему поближе, дрожа и сгибаясь против ветра, и закричала: – Что мы будем делать?

– Я не знаю! – закричал он в ответ.

– Ведь не везде же так же, да? – спросила она. – Где–то должны быть другие люди!

– Может быть так, а может и нет. Черт. Как холодно! – Он дрожал, он ведь одевался для жаркого июльского дня, и теперь на нем были изодранные брюки.

– Мы не можем стоять так здесь! – сказала Свон. – Нам надо куда–нибудь идти!

– Хорошо. Выбирай, куда мы пойдем, детка. Мне все равно куда идти.

Свон глядела на него еще несколько секунд, и Джош снова почувствовал стыд. Она повернулась кругом, как бы пробуя выбрать направление. Неожиданно ее глаза наполнились слезами, они мучили ее так, что она почти кричала; но она прикусила нижнюю губу, прикусила почти до крови. Одно мгновение она хотела, чтобы мама была здесь, помогла ей и сказала, что делать. Ей нужна была мама, чтобы направить ее на какой–либо путь, больше чем когда–либо. Это было несправедливо, что ее мама погибла. Это было не так, как должно быть, это было неправильно!

Но это я рассуждаю как маленькая девочка, решила она. Мама ушла домой, в тихое место далеко отсюда, и Свон придется самой принимать решения. Начиная прямо с этого момента.

Свон подняла руку и указала в ту сторону, куда дул ветер. – Туда,– решила она.

– Для этого есть какая–то причина?

– Да,– она обернулась, и посмотрела на него, как будто он был глупейшим клоуном на свете. – Потому что ветер будет дуть нам в спины, он будет толкать нас, и идти будет не так тяжело.

– О! – сказал мягко Джош. Там, куда она показала ничего не было видно, только кружащаяся пыль и полное опустошение. Он не видел причин заставлять свои ноги шевелиться.

Свон почувствовала, что он готов сесть, и если он сядет, то не будет никакой возможности заставить этого гиганта подняться. – Нам тяжело пришлось, когда мы выбирались из–под земли, да? – крикнула она ему против ветра. Он кивнул. – Мы доказали, что можем что–то сделать, если мы действительно хотим этого, да? Ты и я? Мы как бы команда? Мы тяжело поработали, и мы не должны останавливаться теперь.

Он угрюмо кивнул.

– Мы должны хотя бы попытаться! – крикнула Свон.

Джош снова посмотрел на нору. В конце концов там, внизу, было тепло. По крайней мере, у них была пища, и что же плохого в том, чтобы остаться…

Краем глаза он заметил движение.

Маленькая девочка с Пирожковым Обжорой в руках начала идти в направлении, которое она выбрала, ветер подталкивал ее сзади.

– Эй! – крикнул Джош. Свон не остановилась и не замедлила шага. – Эй! Она продолжала идти.

Джош сделал вслед за ней первый шаг. Ветер подгибал его колени. Дерзкая девчонка! Пятнадцать ярдов наказания! – подумал он, и что–то толкнуло его в спину, потащило его вперед. Он сделал второй шаг, потом третий и четвертый. И вот он уже идет за ней, но ветер был таким сильным, что казалось, будто его спина лежала на чем–то. Он догнал девочку, пошел рядом с ней, и снова Джош почувствовал угрызения совести от своей слабости, потому что она даже не удостоила его взглядом. Она шла с поднятым подбородком; Джош подумал, что она выглядит как маленькая королева какого–то государства, которое у нее украли, трагическая и решительная фигура.

Там ничего нет, думала Свон. Глубокая, ужасная печаль охватила ее, и если бы ветер не подталкивал вперед, она стала бы ползти на коленях. Все исчезло. Все исчезло.

Две слезинки скатились из ее глаз по корке грязи и заблестели на лице. Совсем все исчезнуть не могло, сказала она себе. Должны быть где–то города и люди! Может быть, через милю впереди. Может быть, через две. Или прямо перед ними, скрытое завесой пыли.

Она продолжала идти шаг за шагом, и Джош Хатчинс шел рядом с ней.

За их спинами суслик выглянул из норы и оглянулся вокруг. Затем слегка присвистнул и скрылся снова в безопасной земле.

Глава 30. Кувшин с кровью

Две фигуры тяжело, устало тащились вдоль Межштатного номер 80, за их спинами остались покрытые снегом горы Поконо западной Пенсильвании. Падающий снег был грязно–серым, и из–под него выступали вершины, подобно наростам, выросшим на теле прокаженного. Новый серый снег падал с мрачного, хмурого, грязно–зеленого бессолнечного неба, и тихо шуршал среди тысячи голых черных кустов орешника, вязов и дубов. Вечнозеленые деревья стали коричневыми и потеряли свои иголки. От горизонта до горизонта, насколько могли видеть Сестра и Арти, не было ни травинки, ни зеленой лозы или листика.

Ветер хлестал их, кидал им в лицо пепельный снег. Они оба были укутаны в лоскуты одежды, которой они смогли разжиться на двадцать первый день после того, как сбежали от чудовища, называвшегося Дойлом Хэлландом. Они нашли разрушенный магазин одежды на окраине Патерсона, Нью–Джерси, но почти все было уже растащено, за исключением некоторых товаров в задней части магазина, лежащих под вывеской с нарисованными сосульками и надписью “Зимние товары в июльской распродаже!”

Эти полки и прилавки были не тронуты грабителями, и они взяли себе тяжелые шерстяные пальто, пледы, шерстяные кепки и рукавицы, отороченные кроличьим мехом. Там было даже теплое нижнее белье и запас ботинок, которые Арти похвалил как высококачественные товары. Теперь, спустя более чем сотню миль, сапоги все еще держались, но ноги их были стерты до крови и завернуты в лохмотья и газеты вместо носок, которые они выбросили.

Они оба несли на спинах ранцы, наполненные другими найденными вещами: банки еды, открывалка, пара складывающихся ножей, несколько коробков спичек, фонарь и несколько батарей, и удачная находка – шесть упаковок пива “Олимпия”. Через плечо Сестры, как обычно, висела шерстяная темно–зеленая сумка из руин патерсонского магазина “Армия–флот”, где были теплое одеяло, несколько бутылок “Перье” и несколько кусков фасованного замороженного мяса, найденного в полупустом магазине. Наверху в сумке лежало стеклянное кольцо, положенное Сестрой так, чтобы она могла почувствовать, нащупать его через брезент в любой момент.

Красный шарф и зеленая шерстяная кепка защищала лицо и голову Сестры от ветра, и она натянула на себя шерстяное пальто поверх двух свитеров. Мешковатые коричневые вельветовые штаны и кожаные перчатки завершали ее гардероб, и она медленно тащилась через снег с весом, который заметно отягощал ее, но при этом по крайней мере ей было тепло. Арти тоже был обременен тяжелым пальто, голубым шарфом и двумя кепками, одна на другой. Только участок лицо возле глаз был открыт для сыплющегося снега и обжигающего ветра. Серый, противный снег слепил их. Нейтральная полоса шоссе была покрыта им на четыре дюйма, он покрывал также обнаженные леса и глубокие ущелья по обеим сторонам от дороги.

Идя на несколько ярдов впереди Арти, Сестра указала направо. Он увидел группу людей, лежащую в снегу; они поравнялись с замороженными трупами женщины, мужчины и двух детей. Все они были одеты по–летнему: рубашки с короткими рукавами и шорты. Мужчина и женщина умерли, держась за руки. У женщины на руке не было одного пальца; судя по всему, он был отрублен. Обручальное кольцо, подумала Сестра. Кто–то отрубил весь палец, чтобы снять его. Ботинки с ног мужчины были сняты, и ноги его были черными, обмороженными. Впавшие глаза блестели серым льдом. Сестра отвернулась.

С тех пор как они вышли на территорию Пенсильвании, минуя большой зеленый знак, гласящий: “Добро пожаловать в Пенсильванию, штат краеугольных камней”, около тридцати миль и семи дней назад, они нашли почти три сотни замерзших тел на нейтральной полосе М–80. Они укрывались некоторое время в городе Струдбург, который был почти уничтожен торнадо. Дома и строения лежали в руинах под грязным снегом, подобно раскиданным игрушкам, сломанным безумным великаном, и там тоже было множество трупов. Сестра и Арти нашли на главной городской улице грузовичок–пикап, бензобак которого был пуст, и спали в его кабине. Теперь это все было позади, а они снова были на нейтральной полосе шоссе, ведущего их на запад, в удобных, но полных кровью сапогах, минуя множество грязных, разрушенных машин и перевернутых прицепов, которые, должно быть, терпели аварии в поспешном бегстве на запад.

Продвижение вперед давалось им тяжело. Они делали самое большое пять миль в день, стремясь каждый раз добраться до очередного укрытия – остатков дома, сарая, разбитой машины – чего–нибудь, закрывающего от ветра. За двадцать один день путешествия они видели только трех живых человек: двое из них были буйно помешаны, а один поспешно бросился бежать, едва завидев их. Оба, Сестра и Арти, немного болели, кашляли кровью и страдали от головных болей. Сестра думала, что скоро умрет, и когда они спали, то прижимались друг к другу, и дыхание каждого из них было похоже на мычание, но наихудшее – болезненность, слабость и лихорадочные головокружения – прошло, и хотя они оба иногда кашляли и выплевывали комочки крови, их сила возвращалась и у них больше не болели головы.

Они миновали четыре трупа и вскоре добрались до разбившегося трейлера. В него врезался спаленный “Кадиллак”, который был почти всмятку. Возле них стояли еще пара обгорелых автомобилей. Чуть дальше лежала другая группа людей, замерзших до смерти, их тела были скручены одно вокруг другого в тщетных поисках тепла. Сестра прошла мимо них, не остановившись. Лики смерти не были для нее теперь страшными, но она не могла стоять и близко разглядывать трупы.

Через тридцать ярдов Сестра резко остановилась. Прямо на ее пути, сидя на выпавшем снегу, какое–то животное грызло один из двух трупов, лежащих возле ограждения. Оно посмотрело наверх и напряженно замерло. Это была большая собака, возможно даже волк, спустившийся с гор, чтобы накормиться. Зверь был размером приблизительно с немецкую овчарку, с длинной мордой и рыжевато–серой шерстью. Он жевал ногу одного из трупов, а теперь припал к земле над своей добычей и угрожающе уставился на Сестру.

Если этот зверь хочет свежего мяса, мы мертвы, подумала она. Она снова посмотрела на него, и они уставились друг на друга, как бы делая друг другу вызов. Затем животное коротко, ворчливо рыкнуло и вернулось к своей трапезе. Сестра и Арти сделали большой крюк, обходя этого зверя и глядя назад до тех пор, пока он не скрылся из виду.

Сестра дрожала, укутанная множеством одежды. Глаза зверя напомнили ей Дойла Хэлланда.

Ее боязнь Дойла Хэлланда становилась сильнее с наступлением темноты, и казалось, что нет никакой регулярности в наступлении ночи, не было ни сумерек, ни ощущения того, что заходит солнце. Темнота могла обрушиться на землю после двух–трех часов хмурости или же могла не приходить, казалось, 24 часа, но если уж она наступала, то была абсолютной. В темноте каждый шорох заставлял Сестру приподнимать голову и вслушиваться, сердце ее колотилось и холодный пот выступал на лице. У нее было нечто, чего хотело существо Дойл Хэлланд, нечто, чего он не понимал – и она, конечно, тоже,– но он поклялся последовать за ней и отыскать ее. И что он будет делать со стеклянным кольцом, когда заполучит его? Расколотит на кусочки? Возможно, что и так. Она продолжала оглядываться, пока шла, напуганная темной фигурой, следующей за ней, с уродливым лицом, с оскаленными в усмешке зубами, похожими на акульи.

– Я найду тебя,– обещал он. – Я найду тебя, сука!

Прошлым днем они нашли убежище в перевернутом разбитом амбаре и устроили небольшой костерчик из сена. Сестра вытащила из сумки кольцо. Она вспомнила о предсказывающем будущее стеклянном многограннике и мысленно спросила “Что будет с нами?”

Конечно, это был не маленький беленький многоугольник с надписанными ответами. Но цвета драгоценности и их пульсация, постоянный ритм был реальностью; она почувствовала, что ее уносит куда–то, втягивает мерцанием в кольцо, и казалось, что все ее внимание, все ее существо втягивается все глубже и глубже, как будто бы она была на пути в самое сердце огня…

И она снова гуляла во сне, пересекая бесплодные земли, где было множество грязи и Пирожковый Обжора, ждущий своего ребенка. Но на этот раз все было по–другому: сейчас, идя по направлению к куче грязи, с таким чувством, будто ее ноги почти не касаются земли, она неожиданно остановилась и прислушалась.

Ей показалось, что она слышит что–то еще, помимо шума ветра – приглушенный звук, похожий на человеческий голос. Она слушала, стараясь услышать его еще раз, но не могла.

Затем она увидела маленькую нору в голой земле почти возле своих ног. Увидев ее, она представила себе, как дыра начинает расширяться, земля ломаться и крошиться вокруг нее. А в следующий момент… Да, да, земля крошилась и отверстие становилось шире, будто кто–то рыл нору снизу. Она смотрела со страхом и интересом, как ломались куски земли, и подумала, что она здесь не одна.

Из дыры появилась человеческая рука. Она была покрыта белыми и серыми пятнами – большая рука, рука великана – и толстые пальцы потянулись наверх, будто какой–то мертвец откапывал себя из могилы.

Эта картина настолько изумила ее, что она отпрянула назад от расширяющейся дыры. Она боялась увидеть, что за чудовище появится, и она побежала назад по пустой равнине, охваченная лишь одним желанием: “Верните меня назад, пожалуйста, я хочу попасть туда, где я была…”

Она сидела перед маленьким костерчиком в разбитом амбаре. Арти лукаво смотрел на нее, опухшая кожа вокруг глаз делала его лицо похожим на маску одинокого странника.

Она рассказала ему, что увидела, и он спросил, чтобы это значило. Конечно, она не могла сказать, конечно, это, возможно, было что–то пришедшее из ее фантазий, может быть, реакция на все увиденные на шоссе трупы. Сестра положила кольцо обратно в сумку, но образ руки, простирающейся вверх из–под земли, врезался в ее мозг. Она не могла отогнать его.

Теперь, тащась по снегу, она трогала, нащупывала очертания кольца в сумке. Знание того, что оно было там, успокаивало ее, и сейчас это была вся магия, которая для нее требовалась.

Ее ноги вросли в землю.

Другой волк или дикая собака или что–то еще стояло перед ней на дороге, через пятнадцать шагов от нее. Оно было тощее, со свежими красными пятнами на шерсти. Его глаза уставились на нее, а губы медленно расползались, обнажая клыки.

О, черт! – это была первая ее реакция. Этот выглядел голоднее и более отчаянным, чем первый. И за ним в сером снегу маячили два или три, окружая ее справа и слева.

Она взглянула через плечо в сторону Арти. Еще два волка маячили за ним, почти спрятанные снегом, но достаточно близко, так, что Сестра могла видеть их очертания.

Ее вторая реакция была такой: Быть нам бифштексами.

Что–то неясных очертаний приблизилось слева и бросилось на Арти. Он закричал от боли и упал, и зверь, который мог быть тем самым рыжевато–серым животным, которого они видели у трупа, подумала Сестра, схватил часть ранца Арти своими зубами и с силой замотал головой из стороны в сторону, пытаясь оторвать его. Сестра бросилась, чтобы схватить Арти за руку, но зверь протащил Арти приблизительно десять шагов по снегу, прежде чем исчезнуть из поля видимости. Но он не убежал, продолжил кружить вокруг них в предвкушении добычи.

Она слышала угрожающее рычание и повернулась как раз в тот момент, когда животное с красными пятнами бросилось на нее. Оно ударило ее в плечо и повалило, челюсти зверя клацнули в нескольких дюймах от ее лица со звуком защелкивающегося капкана. Она ощутила гнилостный запах из его пасти; животное схватило правый рукав ее пальто и стало рвать его. Другой зверь заходил слева, а третий быстро устремился вперед и вцепился в ее правую ногу, пытаясь тащить в свою сторону. Она билась и кричала, одно тощее существо убежало, но другие тянули ее по снегу в разные стороны. Она схватила свою сумку двумя руками и ударила ей по левой ноге, колошматя зверя по черепу, пока он не взвизгнул и не оставил ее.

Позади нее двое сразу с двух сторон атаковали Арти. Один вцепился в запястье, и зубы его прошли до кожи через тяжелое пальто и свитер, другой вцепился в плечо и дергал его с бешенной силой.

– А ну, прочь! Прочь! – кричал он, в то время как они пытались тащить его в разных направлениях.

Сестра попыталась встать. Она поскользнулась на снегу и снова упала. Паника охватила ее, внутренности скрутило. Она видела, что Арти тащат животные, ухватившиеся за запястье, и она поняла, что звери пытались разделить их, очень похоже на то, как они возможно разделяли стадо оленей или крупного рогатого скота. Когда она собиралась подняться снова, одно из животных прыгнуло на нее и схватило ее за лодыжку, оттаскивая ее на несколько ярдов от Арти. Теперь он только оборонялся, окруженный фигурами животных, едва различимых в кружащейся серой пелене.

– Пошли вон, сволочи! – закричала она. Зверь дернул ее так сильно, что она решила, что нога ее сейчас выскочит из сустава. С воплем гнева Сестра с размаху ударила волка сумкой, он стукнулся мордой о землю и поджал хвост. Через две секунды другой бросился на нее, метя клыками в ее горло. Она выставила вперед руку, и челюсти его вцепились в нее со всей убийственной силой. Волк–собака попытался разодрать ее пальто. Она размахнулась и ударила его кулаком по ребрам, он заворчал, но не прекратил своих попыток, вырвав уже первый клочок свитера. Сестра знала, что эта сука не остановится до тех пор, пока не попробует свежего мяса. Она ударила еще раз и попыталась встать на ноги, но снова ее схватили за лодыжку и потянули в другом направлении. Вдруг ей представился мысленный куска мяса, который тянут в разные стороны две собаки, как этот кусок начинает растягиваться и рваться.

И точно, в этот момент она услышала “крак!” и подумала, что сломалась ее нога. Но зверь, тащивший ее за плечо, взвизгнул и отпрыгнул, бешено помчался прочь через снег. Второй раз прозвучало “крак!”, и тут же последовал третий. Волк–собака, вцепившаяся в ее лодыжку, задрожала и завыла, и Сестра увидела кровь, брызжущую из дырки в боку. Животное отпустило ее и начало крутиться по кругу, кусая свой хвост. Прозвучал четвертый выстрел – Сестра поняла, что зверь был подстрелен,– и она услышала агонизирующий вой оттуда, где лежал Арти Виско. Другие волки убежали, поскальзываясь и натыкаясь друг на друга в суматохе бегства. Через несколько секунд они исчезли из виду.

Раненое животное упало на бок и лежало за несколько шагов от Сестры, извиваясь в судорогах. Она села, потрясенная и ошарашенная, и увидела Арти, пытающегося подняться. Ноги не слушались его, и он снова и снова падал.

Некто в темно–зеленой маске, коричневой кожаной куртке и голубых джинсах проскользнул мимо Сестры. На шее у него висел шнурок с тремя пластмассовыми кувшинами, привязанными за горлышки так, чтобы они не скатывались вниз. На спине у него был темно–зеленый походный рюкзак, немного меньше, чем у Сестры и Арти.

Он встал над Сестрой.

– Вы в порядке? – его голос звучал как скребление железной щеткой по кастрюле.

– Думаю, да. – У нее синяк был на синяке, но ничего не было сломано.

Он опустил винтовку, которую нес за ствол, и затем развязал веревку, к которой были привязаны пластмассовые кувшины. Он опустил их возле убитого животного. Затем сбросил со спины свой рюкзак, расстегнул молнию и вытащил из него набор различных размеров жестяных посудин с закручивающимися крышками. Он выстроил их в ряд на снегу перед собой.

Арти пополз к ним, держась за запястье. Человек быстро взглянул на него и продолжил свою работу, снимая перчатки и отвязывая один из кувшинов.

– Покусали тебя? – спросил он Арти.

– Да. Схватили за руку. Впрочем, все в порядке. Откуда вы?

– Оттуда. – Он махнул головой в сторону леса, и начал отвинчивать крышки кувшинов быстро краснеющими пальцами.

Животное все еще сильно билось. Человек встал, взял со снега ружье и стал колотить животное прикладом по черепу. Через минуту все было закончено, зверь издал затихающий, стонущий вой, задрожал и замер.

– Я не ожидал, что еще кто–нибудь придет оттуда,– сказал мужчина. Он встал на колени около тела, взял нож с длинным кривым лезвием, достав его из сумки, висевшей на поясе, и разрезал серое брюхо. Потекла кровь. Он взял один из кувшинов и подставил его под струю; кровь весело стекала вниз и постепенно наполняла кувшин. Он закрыл его и отставил в сторону, взял другой, в это время Сестра и Арти наблюдали за ним с большим любопытством. – Я полагал, что уже все, должно быть, умерли,– продолжал он, не отрываясь от своего занятия. – Откуда вы оба?

– Э… Из Детройта,– выдавил из себя Арти.

– Мы пришли из Манхеттена,– сказала Сестра. – Мы шли в Детройт.

– Вы бежали от газа? От взрыва?

– Нет. Мы просто идем.

Он усмехнулся, взглянул на нее и вернулся к своей работе. Струя крови ослабевала.

– Дальняя у вас прогулочка,– сказал он. – Чертовски длинная, к тому же в никуда.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что Детройта больше нет. Он был сожжен, также как и Питсбург, и Индианаполис, и Чикаго, и Филадельфия. Я был бы удивлен, если какой–либо город остался бы. А теперь, я полагаю, радиация сделала то же самое со множеством маленьких городов. – Поток крови почти остановился. Он закупорил второй кувшин, который был наполнен на половину, затем расширил разрез на животе мертвого зверя. Он опустил по запястья свои голые руки в кровоточащую рану.

– Вы не знаете этого! – сказал Арти. – Вы не можете этого знать.

– Я знаю,– ответил мужчина, но не сказал больше ничего. – Леди,– сказал он,– откройте, пожалуйста, для меня вон ту посудину.

Она сделала так, как он просил, и он начал вытаскивать горсти окровавленных кишок. Он обрезал их и укладывал в посудины.

– Я пристрелил еще одного? – спросил он Арти.

– Что?

– Другой, в которого я попал. Я думаю, вы должны были запомнить того, кто жевал вашу руку.

– О, конечно. Да. – Арти наблюдал, как кишки укладывались в разноцветных посудины. – Нет. Я имею в виду… Я полагаю, вы ранили его, и он отпустил меня и убежал.

– Они, должно быть, живучие, сволочи,– сказал он и начал разрезать голову животного. – Откройте вон ту большую чашу, леди,– попросил он.

Он залез в разрезанную голову, и вскоре мозги оказались в большом кувшине.

– Теперь можете закрыть его крышкой,– сказал он.

Сестра сделала это, чуть не задохнувшись от медного запаха крови. Он вытер руки о шерсть зверя и стал связывать веревкой два кувшина. Одел перчатки, положил нож на место и убрал различные посудины в свой рюкзак, затем поднялся во весь рост.

– У вас есть оружие?

– Нет,– сказала Сестра.

– А как насчет еды?

– У нас… у нас есть немного консервированных овощей и фруктового сока. Немного холодной вырезки.

– Холодной вырезки,– повторил презрительно он. – Леди, вы не сможете уйти очень далеко на этом в такую погоду. Вы сказали, у вас есть немного овощей? Я надеюсь, это не брокколи? Ненавижу брокколи.

– Нет… У нас есть крупа, зеленые бобы и вареная картошка.

– Это звучит так волнующе. Моя хижина приблизительно в двух милях отсюда на север по прямой. Если вы хотите пойти со мной, милости прошу. Если нет, пожелаю вам хорошего путешествия до Детройта.

– Какой здесь ближайший город? – спросила Сестра.

– Сент–Джонс, я думаю. Ближайший населенный городок – Хэзлтон, примерно в десяти милях отсюда, южнее Сент–Джонса. Там, быть может, остались еще какие–то люди, но после наплыва туда беженцев с востока я буду удивлен, если вы заметите каких–то людей около М–80. Сент–Джонс отсюда около четырех–пяти миль на запад. – Мужчина посмотрел на Арти, у которого кровь капала на снег. – Друг, ты будешь привлекать всех поедателей падали со все округи, и поверь мне, некоторых из этих сволочей могут чувствовать кровь на большом, очень большом расстоянии.

– Мы должны пойти с ним,– сказал Арти Сестре. – Я могу потерять очень много крови и умереть!

– В этом я сомневаюсь,– возразил человек. – Не от такой царапины, как эта. Она очень скоро затянется, но на одежде у вас останется запах крови. Я говорю, что они придут с гор с ножами и вилками между зубов. Но поступайте, как хотите. А я пошел. – Он надел свой рюкзак, завязал веревку вокруг плеча и поднял винтовку. – Будьте осторожны! – сказал он, и начал скользить через заснеженное шоссе по направлению к лесу.

Сестре потребовалось не более двух секунд, чтобы изменить свое решение.

– Подождите минутку! – Он остановился. – Хорошо. Мы пойдем с вами, мистер. – Но он уже снова повернулся и пошел вперед к краю леса.

У них не было другого выбора, кроме как поспешить за ним. Арти посмотрел через плечо, боясь еще прячущихся преследователей. Его ребра болели там, где звери терзали его, и ноги были будто бы из мягкой резины. Он и Сестра вошли в лес, следуя за маячившей фигурой человека в зеленой маске и оставляя позади шоссе, полное смерти.

Глава 31. Слишком сильно постучаться в дверь

Очертания маленьких одноэтажных зданий и красных кирпичных домов начали проявляться через глубокую алую пелену. Город, понял Джош. Слава Богу!

Ветер по–прежнему сильно толкал его в спину, но после, казалось, восьми часов ходьбы вчера и по меньшей мере пяти сегодня он был готов упасть на землю. Он нес обессиленного ребенка в руках, и шел так последние два часа, двигаясь на негнущихся ногах, ступни его были влажными от сочившихся волдырей, и кровь просачивалась сквозь ботинки. Он думал, что выглядит, должно быть, как зомби или как чудовище Франкенштейн, несущий в руках ослабевшую героиню.

Они провели последнюю ночь в защищавшем их от ветра перевернутом грузовичке–пикапе; формованные тюки сена были разбросаны вокруг, и Джош стащил их в одно место и соорудил временное убежище, которое немного согревало их. Они по–прежнему находились посреди неизвестного, окруженные пустыней и мертвыми полями, и они оба порадовались появление первого света, потому что знали, что им придется снова идти вперед.

Темнеющий впереди город – всего лишь разметенные ветром опустошенные дома посреди широких пространств, покрытых пылью – манил его вперед. Он не видел ни машин, ни намека на свет или жизнь. Вот была заправочная станция с всего одним бензонасосом и гаражом, крыша которого обрушилась. Знак, раскачивающийся на петлях взад и вперед, рекламировал скобяные изделия и продукты Такера, но стеклянная витрина магазина была разбита вдребезги и место выглядело столь же пустынным, как шкаф мамы Хабард. Маленькое кафе тоже было разрушено, за исключением вывески “Хорошая еда!”. Джош, проходя мимо разрушенных зданий, наблюдал признаки агонии на каждом шагу. Он видел дюжины книг в бумажных переплетах, лежащих в пыли вокруг него, их страницы сумасшедше трепал ветер своими неутомимыми руками, слева были остатки маленького шкафчика с рисованным знаком “Общественная библиотека Салливана”.

Салливан, подумал Джош. Где раньше был Салливан, теперь была смерть.

Что–то зашевелилось, он заметил это краем глаза. Он глянул в ту сторону, и что–то маленькое – американский заяц? – подумал он – скрылось из виду в развалинах кафе.

Джош закаменел от холода и знал, что Свон, должно быть, тоже закоченела. Она держала в руках Пирожкового Обжору как саму жизнь и время от времени погружалась в мучительный сон. Он добрался до одного из домов, но, увидев возле крыльца скрюченное тело в виде вопросительного знака, прошел дальше. Он направился к следующему дому, дальше через дорогу.

Почтовый ящик, стоявший на покореженном основании, был выкрашен в белое и на нем было изображение глаза с верхним и нижним веком, нарисованное черным. Имена гласили: Дэви и Леона Скелтон. Джош прошел через наносы грязи и поднялся по ступенькам ко входной двери.

– Свон? – сказал он. – Проснись теперь. – Она забормотала, и он опустил ее вниз; потом потрогал дверь и обнаружил, что она заперта изнутри. Он поднял ногу и ударил в середину, сорвав дверь с петель; они поднялись по крыльцу и подошли ко внутренней двери.

Как только Джош опустил руку на ручку двери, она раскрылась, и на него оказалось направлено дуло пистолета.

– Ты выбил мою дверь? – сказал из темноты женский голос. Пистолет не шевелился.

– Гм… Я извиняюсь, мадам. Я не думал, что кто–нибудь есть внутри.

– Почему же ты не думал, раз дверь была закрыта? Это частная собственность.

– Извините,– повторил Джош. Он видел палец женщины, лежавший на спусковом крючке. – У меня нет денег,– сказал он. – Я бы заплатил вам за дверь, если бы они были.

– Деньги? – Она откашлялась и начала возмущенно орать на него. – Деньги больше не стоят ничего! Черт, входная дверь стоит сейчас мешок золота, приятель! Я бы снесла тебе башку, если бы не мне пришлось потом наводить порядок!

– Если вы не возражаете, мы просто пойдем своей дорогой.

Женщина молчала. Джош мог видеть лишь очертания ее головы, но не лицо; ее голова повернулась по направлению к Свон.

– Маленькая девочка,– сказала она тихо. – О, господи… маленькая девочка…

– Леона! – слабый голос позвал изнутри дома. – Лео… – И оборвался удушливым, ужасным приступом кашля.

– Все в порядке, Дэви! – крикнула она. – Я сейчас же иду! – Она обратилась к Джошу, все еще держа пистолет у его лица. – Откуда вы вдвоем? Куда идете?

– Мы пришли… вон оттуда. – Он показал в сторону одного конца города. – Я полагаю, мы собираемся идти вон туда,– и он махнул в другую сторону.

– Простой у вас, однако, план путешествия.

– Да, пожалуй,– согласился он, беспокойно глядя на черный глаз пистолета.

Она замолчала, посмотрела вниз на девочку снова и затем тяжело вздохнула.

– Хорошо,– сказала она наконец,– так как вы прошли половину пути, сломав дверь, вы можете проделать и остальную часть пути. – Она повела дулом и раскрыла широко дверь.

Джош взял Свон за руку и они вошли в дом.

– Закройте дверь,– сказала женщина. – Благодаря вам мы скоро будем по уши в пыли.

Джош сделал то, что она просила. Маленький огонь горел в камине, и очертания женщины стали красными, когда она шла через комнату. Она зажгла керосиновую лампу на полке камина, затем вторую и третью лампы, расположенные в комнате так, чтобы давать больше света. Пистолет был разряжен и положен на место.

Она закончила с лампами и повернулась, чтобы получше разглядеть Джоша и Свон.

Леона Скелтон была низкой и широкой, носила толстый розовый свитер, прикрытый сверху рабочим халатом, и меховые розовые шлепанцы на ногах. Квадратное лицо казалось вырезанным из яблока и высушенным затем солнцем: на нем не было ни одного гладкого места, оно все было покрыто трещинками и морщинами. Большие выразительные голубые глаза были окружены паутинкой морщин, и глубокие линии на широком лбу выглядели будто выровненные полосы глины. Джош прикинул, что ей лет 65–70, хотя завитые, убранные назад волосы оставались ослепительно рыжими. Теперь, когда ее взгляд бродил между Джошем и Свон, ее губы тихо двигались, и Джош увидел, что некоторые из передних зубов серебряные.

– Дева Мария,– сказала она спокойно. – Вы горели, да? О, Господи… Извините, я не хотела разглядывать так пристально, но… – Она посмотрела на Свон, и ее лицо, казалось, изменилось от боли. Слабый проблеск слез появился у нее в глазах. – О, Господи,– прошептала Леона. – О, Боже мой, вы двое были… так много испытали.

– Мы живы,– сказал Джош. – Это главное.

– Да,– согласилась она, кивая, и опустила глаза. – Извините меня за грубость. Я была воспитана значительно.

– Леона,– раздался дребезжащий голос мужчины, и он снова задыхался в приступе кашля.

– Я лучше погляжу за мужем,– сказала она, покидая комнату через дверку. Пока ее не было, Джош оглядывал комнату. Она была полна стоящей беспорядочно мебелью, потертый зеленый коврик лежал напротив камина. Он побоялся подойти к зеркалу, висевшему на стене, и пошел к стеклянному буфету неподалеку. На полках в буфете лежали дюжины хрустальных шариков различных размеров, самые маленькие размером приблизительно с гальку, а наибольшие размером с два кулака Джоша. Большинство из них были размером с бейсбольный мячик и выглядели совершенно прозрачными, хотя некоторые были бледно–голубыми, зелеными или желтыми. Добавлением к коллекции были различного вида перья и какие–то кочерыжки от кукурузных початков с разноцветными вкраплениями.

– Где мы? – спросила Свон, по–прежнему крепко прижимая Пирожкового Обжору. Под глазами у нее от усталости были темно–лиловые круги, и жажда жгла ей горло.

– Маленький город под названием Салливан. Здесь тоже сохранилось не многое. Мне кажется, что здесь все погибло, за исключением этих людей. – Он подошел к каминной полке и стал изучать несколько фотографий в рамках, вставленных там. На одной из них Леона Скелтон сидела на крыльце рядом со смеющимся, толстым мужчиной средних лет, который мог больше похвастаться животом, чем волосами, но глаза были молодыми и немного озорными за очками в тонкой оправе. Он обнимал Леону одной рукой, а другая, казалось, двигалась по ее коленке. Она смеялась, обнажая сверкающие серебряные зубы, и была, казалось, лет на пятнадцать моложе, чем сейчас.

На другой фотографии Леона качала в руках как ребенка белого кота, лапы которого раскачивались в воздухе. На третьей фотографии человека с большим брюхом был вместе с молодым парнем, они оба держали удочки и демонстрировали очень большую рыбу.

– Это моя семья,– сказала Леона, входя в комнату. – Моего мужа зовут Дэви, нашего сына Джо, а кошку Клеопатра. Она звалась Клеопатрой, я имею в виду. Я похоронила ее около двух недель назад. Закопала ее далеко, так, чтобы никто не мог до нее добраться. У вас–то есть имена, или вы инкубаторские?

– Я – Джош Хатчинс. Это Сью Ванда, но я зову ее Свон.

– Свон,– повторила Леона. – Прелестное имя. Рада познакомиться с вами обоими.

– Спасибо,– сказала Свон, не забывшая, оказывается, о хороших манерах.

– О, Господи! – Леона повернулась, взяла с кофейного столика несколько сельскохозяйственных журналов и журналов “Прекрасный Дом” и убрала их, затем достала из угла щетку и начала сметать пыль к камину. – Дом страшная развалюха,– извинилась она за то, что занялась наведением порядка. – Раньше легко было содержать его в чистоте, но те времена уже улетели. У меня довольно долго не было гостей! – Она закончила сметать пыль и встала, заглядевшись в окно на красную пелену и беспорядочные руины Салливана. – Раньше здесь был прекрасный городок,– произнесла она бесцветно. – Возле нас жили около трехсот человек. Прекрасные люди. Бен Маккормик, бывало, говорил, что он достаточно толст, чтобы из него получилось три человека. Дру и Сиззи Стиммонс жили в том доме, вон там,– показала она. – О, Сиззи любила шляпки! У нее их было около тридцати, она каждое воскресенье надевала новую шляпку, и каждый день ходила в разных, и так тридцать дней, затем начиналось снова. Кайл Досс был владельцем кафе. Женева Дьюберри управляла общественной библиотекой, и о, Господи, могла говорить только о книгах! – Ее голос становился все тише и тише, совсем умолкая. – Женева все говорила, что как–нибудь сядет и сама напишет роман. И я всегда верила, что она напишет. – Она показала рукой в другом направлении. – Норм Баркли ниже, в том конце дороги. Вы отсюда не увидите его дом. Я едва не женилась на Нормане, когда была молода. Но Дэви украл меня, с помощью розы и поцелуя в одну воскресную ночь. Да, сэр. – Она кивнула, и, казалось, вспомнила где она была, согнулась и поставила щетку обратно в угол, словно бы отказывая своему танцевальному партнеру. – Да,– сказала он,– это был наш город.

– Куда они ушли? – спросил Джош.

– На небеса,– ответила она. – Или в ад. Кто куда, я так полагаю. О, некоторые из них просто собрались и уехали. – Она пожала плечами. – Куда – не могу сказать. Но большинство остались здесь, в своих домах и на своей земле. Затем болезнь начала косить людей… пришла Смерть. Это похоже на большой кулак, стучащий по двери – бум, бум, бум, бум, примерно так. И вы знаете, что не можете не впустить этого, но вы пытаетесь. – Она облизнула свои губы, ее глаза блестели. – Конечно, стоит какая–то безумная погода для августа, да? На улице достаточно холодно, чтобы превратиться в ледышку.

– Вы… знаете, что случилось, да?

Она кивнула.

– О, да,– сказала она. – Ли Проктер держал радио у себя в скобяном магазинчике, а я зашла туда купить гвозди и веревку, чтобы повесить картину. Не знаю, какая станция была включена, но вдруг неожиданно раздался ужасный треск, и голос человека начал говорить очень быстро об опасности и бомбах и все такое прочее. Затем последовал обжигающий шум, будто растапливали сало в горячей кастрюле, и радио замолкло. Никто не мог вымолвить ни слова, даже прошептать что–нибудь. Вбежала Вильма Джеймс, кричала всем, чтобы посмотрели на небо. Мы вышли и посмотрели, и увидели аэропланы или бомбы или что–то в этом роде, которые летели над нашими головами, и некоторые из них сталкивались друг с другом. И Гранжи Такер сказал: “Это началось! Начался Армагеддон!” А затем он залег в канаву возле магазина и стал наблюдать за тем, что летело наверху.

– Потом налетел ветер, и пыль, и холод,– сказала она, по–прежнему вглядываясь в окно. – Солнце стало кроваво–красным. Прошли ураганы, и один из них разрушил ферму Маккормика, не оставив камня на камне. Не осталось и следа от Бена, Джины или детей. Конечно, все в городе стали приходить ко мне, желая узнать, что случится в будущем и все остальное. – Она пожала плечами. – Я не могла признаться им, что я видела черепа там, где раньше были их лица. Как можно сказать своим друзьям что–либо подобное? Да, мистер Ланом – почтальон округа Рассел – не появлялся, и телефонные линии умерли, и не было электричества. Мы знали, что что–то произошло. Килл Досс и Эдди Мичам вызвались добровольцами проехать двадцать миль до Матисона и выяснить, что произошло. Они уже никогда не вернутся. Я видела черепа на месте их лиц, но что я могла сказать? Вы знаете, иногда нет смысла говорить кому–нибудь, что его время вышло.

Джош не успевал следить за бессвязной речью старой женщины.

– Что вы имеете в виду, когда говорите, что вместо лиц были черепа?

– Ох, извините. Я забыла, что не все из Салливана знают обо мне. – Леона Скелтон отвернулась от окна со слабой улыбкой на иссушенном лице. Она взяла одну из ламп, пошла через комнату к книжному шкафу и вытащила папку в кожаной обложке; подала Джошу и открыла ее. – Начнем отсюда,– сказала она. – Это я. – Она показала на пожелтевшую фотографию и статью, аккуратно вырезанную из журнала.

Заголовок гласил: “Ясновидящая из Канзаса предсказала смерть Кеннеди раньше Диксона на шесть месяцев”. А ниже маленький подзаголовок гласил, что Леона Скелтон видит для Америки богатство и новые перспективы! На фотографии была изображена молодая Леона Скелтон, окруженная котами и хрустальными шарами.

– Это из журнала “Фэйт”, в 1964 году. Смотрите, я написала письмо Президенту Кеннеди, предупреждая его, чтобы он остался в Далласе, потому что когда он выступал с речью по телевидению и я увидела череп на месте его лица, и затем я использовала карты и спиритическую планшетку и обнаружила, что Кеннеди имеет сильного врага в Далласе, штат Техас. Я даже обнаружила часть имени, оно оказалось Освальд. Во всяком случае, я написала письмо и даже сделала с него копию. – Она перевернула страницу, показывая потрепанное, почти неразборчивое письмо, датированное 19 апреля 1963 года. – Два человека из ФБР пришли к дому и захотели со мной серьезно поговорить. Я была довольно спокойна, но им понравилось увидеть испуг на лице Дэви. О, они были грубыми неотесанными парнями, но при этом могли проделать в тебе дырку! Я видела, что они полагали, будто я сумасшедшая, и они сказали мне не писать больше писем, а затем ушли.

Она перевернула страницу. Заголовок следующей статьи гласил: “Отмеченная ангелом при рождении – уверяет нас Джин Диксон, штат Канзас”.

– Это из “Нэйшенл Тэффлер”, примерно 1965 год. Я тогда всего лишь сказала той журналистке, что моя мама всегда говорила мне, будто ей привиделся ангел в белых одеждах, целующий меня в лоб, когда я была ребенком. Мне это вспомнилось после того, как я нашла маленького мальчика, которого потеряли его родители в Канзас–Сити. Он тогда сошел с ума и убежал далеко от дома, и прятался в старом заброшенном доме в двух кварталах отсюда. – Она перевернула еще несколько страниц, горделиво указывая на различные статьи из журналов “Стар”, “Энквайер” и “Фэйт”. Последняя статья, в маленькой канзасской газете, была датирована 1987 годом. – Потом я уже не была такой, как раньше,– сказала она. – Сердечные проблемы, артрит. Они как бы заволокли меня. Но все равно, это была я.

Джош недоверчиво что–то проворчал. Он никогда не верил в экстрасенсов, но после того, что он увидел за последнее время, все было возможно.

– Я заметил ваши хрустальные шары, вон там.

– Это моя любимая коллекция! Со всего мира!

– Они действительно замечательные,– добавила Свон.

– Спасибо, маленькая леди. – Она улыбнулась Свон и повернулась к Джошу.Знаете, я не понимаю того, что случилось. Может быть, я становлюсь слишком старой, чтобы понять что–либо. Но у меня было плохое предчувствие об этом Президенте–космонавте. Я полагаю, он был очень слишком добр и позволял слишком многим поварам подкидывать приправы в котел. Ни Дэви, ни я, никто из нас не голосовал за него, нет, сэр!

Из задней комнаты снова послышался кашель. Леона склонила голову, внимательно слушая, но кашель стих, и Леона снова явно расслабилась.

– Я не могу дать вам многого, в смысле еды,– объяснила она. – Могу предложить несколько лепешек из старого кукурузного зерна, жестких, как горячие угли, и горшок овощного супа. Я все еще готовлю на огне, но, бывало, ела и очень холодную пищу. Хорошо, что на заднем дворе я еще накачиваю чистую воду. Так что чем богаты, тем и рады.

– Спасибо,– сказал Джош. – Думаю, немного супа и кукурузных оладий было бы для нас чрезвычайно кстати, холодны они или нет. У вас можно как–нибудь очиститься от грязи?

– Вы имеете в виду, что хотите принять ванну? – Она с минуту подумала. Хорошо, полагаю, вы можете сделать это в примитивном виде: горячие ведра и заполненная теплой водой ванна. Маленькая леди, я считаю, что вы тоже должны счистить с себя грязь. Конечно, мой водосток может засориться грязью, и я не верю, что водопроводчик когда–нибудь еще придет к нам. Что вы оба делали…? Возились в земле?

– Примерно,– сказала Свон. Она подумала, что ванна – теплая вода или холодная – это было бы замечательно. Она знала, что пахнет как свинья, но при этом боялась увидеть, на что стала похожа ее кожа под всей этой грязью. Она знала, что это будет не очень здорово.

– Я сейчас принесу вам пару ведер и вы сможете накачать себе воды. Кто хочет пойти первым?

Джош пожал плечами и показал на Свон.

– Хорошо. Я помогу вам накачать воду, но мне придется часто возвращаться к Дэви, на случай, если у него начнется приступ. Вы будете приносить ведра сюда и подогревать их на камине. У меня хорошая ванна, которой никто не пользовался с тех пор, как начался весь этот бардак.

Свон кивнула и сказала спасибо, и Леона Скелтон пошла вперевалочку, чтобы принести из кухни ведра. В задней комнате Дэви Скелтон несколько раз сильно закашлял, затем шум стих.

Джош очень хотел пойти туда и взглянуть на этого человека, но не пошел. Этот кашель звучал очень плохо, он напомнил ему кашель Дарлин перед тем, как она умерла. Он решил, что это, должно быть, радиационное отравление. “Болезнь начала косить людей”,– говорила Леона. Радиационное заражение, должно быть, унесло жизни почти всего города. Но Джошу пришло в голову, что некоторые люди, возможно, способны сопротивляться радиации лучше, чем другие; доза радиации, способная сразу убить одних, других умерщвляет медленно. Он устал и ослаб от ходьбы, но все равно чувствовал себя хорошо, Свон тоже была в довольно хорошей форме, если не считать ожогов, и Леона Скелтон казалась достаточно здоровой. Внизу, в подвале, Дарлин в первый день была активной, а на следующий день лежала тихо и тряслась от лихорадки. Некоторые люди могли идти, возможно, недели и месяцы, не чувствуя всех последствий воздействия на них.

Но сейчас мысль о теплой ванне и пище, которую едят из тарелки настоящей ложкой, была для него верхом блаженства.

– Ты как, в порядке? – спросил он Свон, уставившуюся в пространство.

– Мне лучше,– ответила она.

Но мысли ее возвращались к маме, лежащей мертвой под землей, и к Поу–Поу, или тому что–то, управлявшему Поу–Поу, и к тому, что он сказал. Что это значило? От чего великан должен был сохранить, защитить ее? И почему ее?

Она подумала о зеленых росточках, проросших из грязи, повторяя форму ее тела. Ничего похожего раньше с ней не случалось. Ей действительно не приходилось раньше делать ничего подобного, даже когда она перебирала грязь между пальцами. Конечно, она раньше ощущала что–то горячее, словно бы фонтан энергии, шедший к ней от земли и проходящий через ее тело… но это было по–другому.

Что–то изменилось, подумала она. Я всегда могла выращивать цветы. Ухаживать за ними на влажной земли, когда солнце светило, было просто. Но она заставила траву расти в темноте, без воды, даже не стремясь сделать это. Что–то изменилось.

И неожиданно она догадалась. Вот как! Я стала сильнее, чем была раньше.

Джош подошел к окну и стал смотреть на мертвый город, оставив Свон наедине со своими мыслями. Он обратил внимание на фигурку за окном – маленькое животное стояло на ветру. Оно повернуло голову и посмотрело на Джоша. Собака, понял он. Маленький терьер. Они уставились друг на друга на несколько секунд – а затем собака умчалась прочь.

Счастливо тебе, подумал он и отвернулся, потому что знал, что животное обречено на смерть, она вызывала у него болезненное предчувствие смерти. Дэви кашлянул дважды и позвал Леону. Она принесла из кухни два ведра для купания Свон и заспешила к своему мужу.

Глава 32. Граждане мира

Сестра и Арти нашли маленький филиал небес.

Они вошли в небольшую бревенчатую хижину, спрятанную в лесу, среди голых вечнозеленых деревьев, на берегу замерзшего озера, и попали в чудесную теплоту, созданную керосиновым обогревателем. Слезы почти прыснули из глаз Сестры, она споткнулась о порог, и Арти вздохнул с облегчением.

– Вот мы и пришли,– сказал человек в маске.

В хижине были уже четверо других людей: женщина и мужчина, оба одетые в оборванную летнюю одежду, выглядели молодыми, может быть около двадцати пяти – но точнее было трудно сказать, потому что оба были сильно обожжены, покрытыми коркой ожогов странных геометрических форм на лице и руках и под рваными местами одежды.

Темные волосы молодого человека свисали почти до плеч, но на макушке у него была лысина, покрытая коричневыми отметинами. Женщина, должно быть, была хорошенькой с большими голубыми глазами и прекрасной фигурой манекенщицы, но ее вьющиеся темно–рыжие волосы были почти спалены и коричневые следы ожогов лежали наискосок через ее лицо. Она была одета в обрезанные джинсы и сандалии, и ее голые ноги были тоже покрыты пятнами ожогов, ступни были обмотаны тряпьем, и она свернулась рядом с обогревателем.

Двумя другими были: худой человек постарше, может быть средних лет, с голубыми бесформенными следами ожогов на лице, и подросток лет шестнадцати, одетый в джинсы и рубашку с надписью спереди: “Пиратский флаг жив”. Две маленькие серьги торчали из левой мочки уха, волосы были рыжими и стояли гребешком, но серые отметины ожогов спускались на лицо с большой челки, словно бы кто–то держал горящую свечку над его лбом и позволил воску капать вниз. Его глубоко сидящие зеленые глаза смотрели на Сестру и Арти с намеком на удивление.

– Познакомьтесь с другими моими гостями,– сказал человек в маске, кладя рюкзак на фарфоровый столик, покрытый пятнами крови, рядом с умывальником, после того, как он закрыл дверь и запер ее. – Кевин и Мона Рамзи, он показал на молодую пару. – Стив Бьюканан,– показал на подростка. – И человек, о котором я могу сказать только, что это старичок из Юнион–Сити. Ваших имен я так и не знаю.

– Арти Виско.

– Вы можете звать меня Сестра,– сказала она. – Как вас зовут?

Он снял свою маску и повесил ее на крючок вешалки.

– Пол Торсон,– сказал он. – Гражданин мира.

Он снял кувшины, наполненные неприятным содержимым.

Сестра была поражена. Лицо Пола Торсона не было в ожогах, в первый раз за долгое время она видела нормальное человеческое лицо.

У него были длинные седые волосы, густая борода свисала завитками от углов рта. Кожа его была бело–желтоватой от солнца, но она выветрилась и покрылась морщинами, на лбу пролегла большая складка, и этот человек выглядел грубоватым. Сестра подумала, что он похож на дикого горного человека, спустившегося с гор за спичками. Его холодные серые глаза под черными бровями были окружены темными кругами усталости. Он сбросил свою парку, из–за которой казался здоровеннее, чем был, а затем он начал вываливать содержимое кувшинов в котел.

– Сестра,– сказал он. – Дайте что–нибудь из тех овощей, что у вас есть с собой. Мы собираемся сегодня есть тушеное мясо.

– Тушеное мясо? – спросила Сестра, нахмурившись. – Хм… Что за черт?

– Вы будете полными дураками, если откажетесь есть, потому что мы все едим это. Давай, доставай консервы.

– Вы собираетесь есть… чего?.. Это?

Арти отпрянул от кровавой мешанины. Его ребра болели, и он зажал больное место под пальто.

– Это не так плохо, мужик,– сказал подросток с рыжими волосами с чистым бруклинским акцентом.

– Черт, один из них пытался съесть меня. Теперь мы собираемся есть их, да?

– Точно,– согласился Пол, продолжая работать с ножом.

Сестра сняла свой рюкзак, открыла сумку и достала несколько банок овощей, Пол открыл их и вывалил в большой железный котел.

Сестру била дрожь, но этот человек хорошо знал, что он делает. Хижина состояла из двух больших комнат. В этой передней комнате был маленький камин из неотесанных камней, в котором весело горел огонь, выделяя много тепла и света. Несколько свечей плавились на блюдцах и керосиновая лампа висела в комнате, в которой были два развернутых спальника, раскладушка и ложе из газет в углу. Железная плита с внушительными поленьями стояла в другом углу комнаты, и когда Пол сказал: “Стив, не мог бы ты разжечь плиту”,– мальчик поднялся с пола, взял совок от камина и положил горящие угли в плиту. Сестра почувствовала новый прилив радости. Они собираются готовить горячую пищу.

– Уже пора,– сказал старый человек, глядя на Пола. – Уже пора, правда?

Пол взглянул на ручные часы.

– Нет, нет еще.

Он продолжал чистить кишки и мозги, и Сестра заметила, что пальцы его были длинными и гибкими. У него руки пианиста, она подумала, совершенно не предназначенные для того, что он делает сейчас.

– Это ваше жилье? – спросила Сестра.

Он кивнул.

– Живу здесь… э, около четырех лет. Летом я – смотритель здешнего заповедника. – Он махнул рукой в направлении озера за лачугой. – А зимой я удобно живу здесь.

Он взглянул на нее и язвительно улыбнулся.

– Зима в этом году пришла раньше.

– Что вы делали на шоссе?

– Волки проходили здесь, затем спустились вниз. Я пошел за ними, чтобы подстрелить их. Точно так же я находил и других бедных душ, бредших по М–80. Я нашел их довольно много. Их могилы позади дома. Я покажу их вам, если вы захотите.

Она замотала головой.

– Понимаете, волки всегда живут в горах. У них никогда раньше не было причины спускаться. Они поедали кроликов, оленей и других животных, которых находили. Но теперь маленькие звери погибли в своих норах, и волки учуяли новую добычу. Вот почему они спустились вниз стаями, к супермаркету возле М–80 за свежайшим мясом. Люди раньше разделывали его здесь, перед тем, как начал падать снег – если можно так назвать этот радиоактивный чертов осадок.

Он заворчал с отвращением.

– Во всяком случае, пищевые цепочки были разорваны. Не осталось ни одного маленького животного для больших зверей. Только люди. И волки стали воистину отчаянными – действительно отважными.

Он бросил большой кусок внутренностей в горшок, затем откупорил один из кувшинов с кровью и вылил туда же. Запах крови распространился по комнате.

– Подбрось больше дерева, Стив. Нам нужно прокипятить это.

– Хорошо.

– Я знаю, уже пора,– захныкал старикашка. – Должно быть, уже пора!

– Нет, нет еще,– сказал ему Кевин Рамзи. – Нет, давайте хотя бы сначала поедим.

Пол добавил крови из другого кувшина и начал помешивать это деревянной ложкой.

– Люди, вы могли бы снять свои пальто и остаться на обед, если, конечно же, вы не собираетесь спуститься вниз к дороге и поискать какой–нибудь ресторан.

Сестра и Арти переглянулись, их обоих тошнило от запаха этого тушения. Сестра первой сняла свои перчатки, пальто и шерстяную кепку, и затем Арти неохотно сделал тоже самое.

– Хорошо. – Пол поднял горшок и поставил его на горелку плиты. – Не жалей дрова, дай огню разойтись посильнее.

Пока Стив Бьюканан работал у плиты, Пол повернулся к шкафу и достал бутылку с остатками красного вина.

– Вот последний солдат,– сказал он им. – Все получат хорошую встряску.

– Подождите.

Сестра расстегнула молнию рюкзака снова и вытащила шесть жестянок пива “Олимпия”.

– Это может хорошо подойти к тушению.

Ее глаза отразили множество свечей.

– Господи! – сказал Пол. – Леди, вы покупаете мою душу.

Он нежно коснулся жестянки, словно бы боялся, что все может испариться, и чтобы оно не исчезло, взял ее. Он тщательно взболтал его и обнаружил, что оно не замерзло. Затем вскрыл крышку и опорожнил баночку в свой рот, поглощая пиво большими глотками, с глазами, закрытыми от удовольствия.

Сестра предложила пиво всем, но Арти предпочел достать бутылку “Перье”, которая была у него в рюкзаке. Она была не так хороша, как пиво, но все равно вкус был прекрасный.

Приготовление мяса наполнило хижину ароматом бойни. Снаружи раздался далекий вой.

– Они учуяли это,– сказал Пол, взглянув в окно. – Через несколько минут эти сволочи будут бегать вокруг этого места.

Завывания продолжались и усиливались, все больше волчьих голосов добавлялось к диссонансным нотам и вибрации.

– Должно быть, уже пора,– настаивал старичок после того, как закончил свое пиво.

– Нет еще, нет еще,– сказала Мона Рамзи нежным, приятным голосом.

Стив мешал содержимое горшка.

– Кипит. Я думаю, эта штука готова.

– Прекрасно.

У Арти в животе заурчало.

Пол зачерпнул из котла и разлил по коричневым глиняным мискам. Блюдо было гуще, чем, по представлениям Сестры, должно было быть, и запах был тяжелым, но достаточно неплохим по сравнению с другими вещами, которые она подбирала из мусорных ящиков в Манхеттене. Жидкость была темно–красной, и если не рассматривать ее с близи, то можно было бы подумать, что это миска с хорошей говяжьей тушенкой.

Волки снаружи выли в унисон, еще ближе к хижине, чем раньше, будто бы они знали, что их родню собираются сейчас съесть люди.

– Приступим,– сказал Пол Торсон и сделал первый глоток.

Сестра подняла чашку ко рту. Суп был горьким и с песком, но мясо было не таким уж и плохим. Неожиданно у нее потекла слюна, и она стала жадно глотать пищу как животное. Арти после двух глотков стал бледным.

– Эй,– сказал ему Пол. – Если ты хочешь поблевать, то делай это снаружи. Одно пятнышко на моем чистом полу – и ты будешь спать с волками.

Арти закрыл глаза и продолжал есть. Другие налегли на свои порции, вычищая все пальцами и держась так, будто они сироты из “Оливера Твиста”.

Волки выли и шумели снаружи хижины. Что–то со стуком налетело на стену, и Сестра так сильно вздрогнула, что пролила еду на свой свитер.

– Они просто любопытствуют,– сказал Стив ей. – Не пугайтесь, леди. Относитесь к этому спокойнее.

Сестра взяла вторую чашку. Арти посмотрел на нее с ужасом и отполз прочь, его рука прикрывала кровоточащую рану в ребрах. Пол заметил это, но ничего не сказал.

Как только котелок был опустошен, старичок раздраженно сказал.

– Пора! Надо начинать прямо сейчас!

Пол отложил свою пустую чашку и проверил свои наручные часы снова.

– Еще не прошел целый день.

– Пожалуйста.

Глаза старичка были похожи на глаза потерянного щенка.

– Пожалуйста… хорошо?

– Ты знаешь правила. Раз в день. Не больше, не меньше.

– Пожалуйста. Только один раз… Разве не можем мы сделать это раньше?

– О, черт,– сказал Стив. – Давайте пойдем и начнем сейчас!

Мона Рамзи энергично закачала головой.

– Нет, еще не время! Еще не прошел целый день! Вы знаете правила!

Волки все еще выли и рычали, их морды словно бы были прямо у самой двери, готовые ворваться. Двое или больше заскрежетали зубами, готовясь к борьбе.

Сестра совершенно не понимала о чем говорят все в комнате, но они говорили о чем–то жизненно важном, подумала она. Старичок почти что плакал.

– Только один раз… Всего лишь один,– умолял он.

– Не делайте этого! – сказала Мона Полу, сверкнув вызывающими глазами. У нас есть правила.

– О, к черту правила!

Стив Бьюканан поставил свою миску обратно на стол.

– Я и говорю, давайте один раз сделаем это, и успокоимся!

– Что здесь происходит? – спросила ошарашенная Сестра.

Все прекратили спорить и посмотрели на нее. Пол Торсон взглянул на свои часы, тяжело вздохнув.

– Хорошо,– сказал он. – Один раз, только один раз, мы сделаем это раньше.

Он поднял руку, чтобы остановить возражение женщины.

– Мы сделаем это только на один час двадцать минут раньше. Это не так много.

– Нет! – почти зарычала Мона.

Ее муж успокаивающе положил руки ей на плечи.

– Это может разрушить все!

– Тогда давайте голосовать,– предложил Пол. – У нас еще демократия, да? Кто за то, чтобы сделать это раньше, прошу голосовать.

Тотчас же старичок крикнул:

– Да!

Стив Бьюканан поднял большой палец в воздухе. Рамзи молчали. Пол подождал, слушая завывания волков и Сестра поняла, о чем он думает. Потом он тихо сказал:

– Да. Большинство “за”.

– Как насчет их? – Мона показала на Сестру и Арти. – Они не будут голосовать?

– Черт, нет! – сказал Стив. – Они новенькие. Они не могут еще голосовать.

– Большинство “за”,– повторил Пол строго, уставившись на Мону. – Одним часом и двадцатью минутами раньше – большой разницы нет.

– Есть,– ответила она, и голос ее дрогнул.

Она начала рыдать, в это время муж держал ее за плечи и пытался успокоить.

– Это все разрушит! Я знаю, да!

– Вы оба пойдете со мной,– сказал Пол Сестре и Арти и показал в сторону второй комнаты.

В комнате стояла крепкая и широкая кровать с покрывалом, было несколько полок с папками и книгами в бумажных обложках, стол и стул. На столе стояла потрепанная старая пишущая машинка “Ройал” с заправленным в нее листом тонкой бумаги. Скомканные листы бумаги были разбросаны по всей комнате, вокруг переполненного мусорного ведра. Пепельница была полна спичками и табачным пеплом, высыпанным в нее из черной курительной трубки. Пара свечей стояли в подставках на маленьком столе у кровати, а из окна открывался вид на зараженное озеро.

Но за окном они обнаружили еще кое–что. Там, припаркованный за хижиной, стоял старый пикап “Форд” с чешуйками защитного цвета по бокам. Маленькие красные точки ржавчины начинали проедать металл.

– У вас есть грузовик? – сказала Сестра возбужденно. – Боже мой! Мы можем выбраться отсюда!

Пол взглянул на грузовик и пожал плечами.

– Забудьте об этом, леди.

– Что? Что вы понимаете под “забыть это”? У вас есть грузовик! Мы можем добраться до цивилизации!

Он взял свою трубку и запустил палец в нее, ковыряя угольный осадок.

– Да? И где же она сейчас есть?

– Где–то там! Вдоль М–80!

– А как далеко, по вашему мнению? Две мили? Пять? Десять? А может, пятьдесят?

Он отложил трубку в сторону и посмотрел на нее, затем задернул зеленую занавеску, закрывающую комнату от всего остального.

– Забудьте это,– повторил он. – В этом грузовике наберется от силы чайная ложка горючего, тормоза отказывают, и не сомневаюсь, даже сломаются.

– Но…

Она взглянула снова на машину, потом на Арти, и наконец на Пола Торсона.

– У вас есть грузовик,– сказала она, и услышала свое хныканье.

– А у волков есть зубы,– ответил он. – Очень даже острые. Вы хотите, чтобы эти люди узнали, что это такое? Вы хотите погрузить их в грузовик и отправиться в удивительное путешествие через Пенсильванию с чайной ложкой горючего в баке? Конечно же. Если сломаемся – нет проблем, вызовем буксир. Затем найдем бензоколонку, а по дороге будем использовать наши кредитные карточки.

Он замолчал на время, и затем покачал головой.

– Пожалуйста, не мучайте себя. Забудьте об этом.

Сестра слышала как завывали снаружи волки, голоса их летели через леса и замерзшее озеро, и она опасалась, что все это действительно правда.

– Я позвал вас сюда не затем, чтобы разговаривать о плохом грузовике.

Он наклонился и вытащил из–под кровати старый деревянный сундук.

– Вы, кажется, не перестали еще играть в игрушки,– сказал он. – Я не знаю, через что вы прошли, но те люди, в той комнате, висели на волоске.

Сундук был заперт большим навесным замком. Он выудил ключ из кармана джинсов и открыл замок.

Мы играем здесь в небольшую игру. Возможно, это не очень хорошая игра, но я считаю, что она удерживает их от того, чтобы уйти отсюда. Это что–то вроде прогулки к почтовому ящику каждый день, если вы ожидаете любовное письмо или чек.

Он открыл крышку сундука.

Внутри, проложенные газетами и тряпьем, стояли три бутылки виски “Джонни Уокер” “Рэд Лэйбл”, револьвер калибра 9 мм, коробка или две патронов, несколько выглядевших заплесневелыми рукописей, обтянутые резиночками, и другие предметы, завернутые в пластик. Он начал что–то разворачивать.

– Это чертовски смешно. В самом деле,– сказал он. – Я ничего не выиграл, убежав от людей. Я не мог переносить потомство. Никогда не мог. Я чертовски уверен, что не было никакого Доброго Самаритянина. И вдруг внезапно шоссе покрывается машинами и трупами, и люди бегут как черти… Мы заслужили все, что получили!

Он развернул последний слой и открыл радио с замысловатыми циферблатами и кнопками. Вытащил его из сундука, открыл ящик стола и достал восемь батареек.

– Коротковолновый,– сказал он, укладывая батарейки в приемник. – Раньше я бывало любил слушать концерты из Швейцарии в середине ночи.

Он закрыл сундук и повесил на него висячий замок.

– Я не понимаю,– сказала Сестра.

– Вы поймете. Только не принимайте слишком близко к сердцу то, что будет сейчас происходить, там в соседней комнате. Все это только игра, хотя они довольно раздражительны сегодня. Я просто хотел подготовить вас.

Он показал следовать за ним, и они вернулись в переднюю комнату.

– Сегодня моя очередь! – выкрикнул старичок, усевшись на колени, его глаза сверкали.

– Ты делал это вчера,– сказал спокойно Пол. – Сегодня очередь Кевина.

Он передал приемник молодому человеку. Кевин колебался, затем взял его, будто спеленатого ребенка.

Все собрались вокруг него, за исключением Моны Рамзи, которая обиженно отползла прочь. Но даже она смотрела на своего мужа нетерпеливо. Кевин схватил кончик углубленной антенны и поднял ее вверх; она возвышалась приблизительно на два фута, и металл заблестел, как обещание.

– Хорошо,– сказал Пол. – Включайте его.

– Нет еще,– сказал молодой человек. – Пожалуйста. Только не сейчас.

– Ну же, мужик! – скомандовал голос Стива Бьюканана. – Делай это!

Кевин медленно повернул одну из ручек, и красная нить убежала на самую границу частотной полосы. Затем он положил палец на красную кнопку и замер, словно бы собираясь с силами, чтобы нажать на нее. Он помедлил, и неожиданно – затаив дыхание – нажал на кнопку “ВКЛ”. Сестра вздрогнула, и все остальные задышали или затаили дыхание или сопели.

Ни звука не раздалось из приемника.

– Увеличь звук, мужик.

– Он уже увеличен до предела,– сказал Кевин ему и медленно, деликатно начал двигать красную нить вдоль частотной полосы.

Четверть дюйма мертвого воздуха. Красная линия продолжала двигаться почти незаметно. Ладони Сестры вспотели. Медленно, медленно; еще одно деление, еще один дюйм.

Из приемника неожиданно прогремел сильный разряд помех, и Сестра и все в комнате подпрыгнули. Кевин посмотрел на Пола, который сказал:

– Атмосферные помехи.

Красная ниточка двигалась дальше через пометки маленьких цифр и десятичных точек, пытаясь найти человеческий голос.

Различные тона статических разрядов убывали и появлялись, причудливая какофония атмосферы.

Сестра слышала завывания волков снаружи, смешивающиеся со слабым шумом из приемника – одиноким звуком, почти душераздирающим в своем одиночестве. Тишина мертвого воздуха сменилась скрипучими ужасными звуками Сестра знала, что это она слышит души умерших в черных кратерах в тех местах, где были раньше города.

– Ты крутишь слишком быстро! – предостерегающе сказала Мона.

И он замедлил продвижение линии до темпа, при котором паук мог бы сплести паутину между его пальцами. Сердце Сестры колотилось от каждого бесконечного изменения в высоте и звуке статического потока из приемника.

Наконец Кевин дошел до конца полосы. Его глаза сверкали от слезинок.

– Попробуй средние волны,– сказал Пол.

– Да! Попробуй средние волны,– сказал Стив, сжимая плечо Кевина. – Может быть, есть что–нибудь на средних волнах!

Кевин повернул другую маленькую ручку, чтобы изменить настройку с коротких волн на средние, и снова начал вести ищущую красную ниточку назад мимо делений шкалы. И на этот раз, не считая резких хлопков и щелчков и слабого далекого жужжания, будто бы пчел за работой, все было совершенно мертво. Сестра не знала, сколько времени потребовалось Кевину, чтобы дойти до конца; это могло быть десять минут, или пятнадцать, или двадцать. Но он довел до самого последнего слабого шипения – и затем сел, держа приемник в руках, уставившись на него, а пульс бился в его виске.

– Ничего,– прошептал он, и нажал на красную кнопку.

Тишина.

Старичок закрыл лицо руками.

Сестра слышала, как Арти, стоящий за ней, беспомощно и безнадежно вздохнул.

– Даже нет Детройта,– сказал он безразлично. – Боже мой, нет даже Детройта.

– Вы двигали ручку слишком быстро! – сказал Стив Кевину Рамзи. – Черт, вы неслись через деления! Я думал я слышал что–то – это было похоже на голос! А вы тут же проскочили на целую милю!

– Нет! – закричала Мона. – Не было голосов! Мы сделали это слишком рано, и поэтому не обнаружили голосов! Если бы мы делали это в одно и то же время, как положено, мы бы услышали кого–нибудь! Я знаю это!

– Это была моя очередь.

Умоляющие глаза старичка повернулись к Сестре.

– Все хотят украсть мою очередь.

Мона начала рыдать.

– Мы сделали это не по правилам! Мы пропустили голос, потому что сделали это не по правилам!

– К чертовой матери,– выругался Стив. – Я слышал голос! Клянусь Богом, я слышал. Это была правда…

Он хотел взять радио. Пол отвел его руку от приемника, опустил антенну и пошел через занавеску в другую комнату.

Сестра не могла поверить тому, чему только что была свидетелем; в ней зашевелился гнев и жалость к этим бедным безнадежным душам. Она большими шагами целеустремленно направилась в соседнюю комнату, где Пол Торсон заворачивал приемник в защитный пластик.

Он взглянул на нее, и она подняла руку и дала ему пощечину со всей праведной яростью. Пощечина растянулась, проскользила по всему лицу и оставила красный след на щеке. Падая, он прижал, защищая, приемник к себе и принял его удар грудью. Лежа на боку, уставился, часто мигая, на нее.

– Я никогда не видела такой жестокости в моей жизни! – изрекла Сестра. Вы думаете это весело? Вы наслаждаетесь всем этим? Встань, сволочь! Я размажу тебя по стенке!

Она двинулась к нему, но он успокаивающим жестом выставил вперед руку, чтобы остановить ее, и она заколебалась.

– Подожди,– прохрипел он. – Стой. Ты ведь не пробовала еще сама делать это, да?

– Зато ты пробовал это сверх меры!

– Назад. Только подожди и понаблюдай. А потом уже выскажешься, если еще будешь хотеть.

Он поднялся, продолжая заворачивать приемник, и убрал его обратно в сундук, затем закрыл висячий замок и затолкнул сундук под кровать.

– После вас,– сказал он, указывая ей на выход в переднюю комнату.

Мона Рамзи забилась в угол, рыдая, муж пытался успокоить ее. Старичок свернулся у стены, уставившись куда–то в пространство, а Стив стучал и колотил по стене кулаками, выкрикивая непристойности. Арти очень спокойно стоял в центре комнаты, в то время как рыжий подросток буйствовал вокруг него.

– Мона? – сказал Пол.

Сестра стояла за ним. Молодая женщина подняла на него глаза. Старичок посмотрел на него, тоже сделал и Кевин, и Стив перестал колотить по стенам.

– Ты права, Мона,– продолжал Пол. – Мы не придерживались правила. Поэтому не услышали голоса. Так вот, я не утверждаю, что мы услышим их, если мы будем действовать по правилам завтра. Но завтра будет другой день, да? Как говорила Скарлет О'Хара. Завтра мы снова будем крутить ручки приемника и попробуем еще раз. И если мы ничего не услышим завтра, мы попробуем на следующий день. Вы же понимаете, нужно некоторое время, чтобы починить радиостанцию и восстановить электростанцию. Это займет некоторое время. Но завтра мы попробуем снова. Хорошо?

– Конечно,– сказал Стив. – Черт, пройдет какое–то время, прежде чем восстановят электростанцию! – Он усмехнулся, глядя на всех по очереди. – Я бьюсь об заклад, что они снова попробуют выйти в эфир! Господи, восстановить все на пустом месте – вот ведь работка, да?

– Я, бывало, слушал радио круглый день! – подал голос старичок. Он улыбался, словно полностью погрузился в мечты. – Я, бывало, слушал летом по радио Метц! Завтра мы услышим кого–нибудь, вот увидите.

Мона оперлась на плечо мужа.

– Мы не следовали правилам, да? Понимаете? Я говорила вам – это важно иметь правила.

Ее плач прекратился так же внезапно, как и начался.

– Бог поможет нам услышать кого–нибудь, если мы будем следовать правилам! Завтра! Да, я думаю, это случится завтра!

– Хорошо,– согласился Кевин, прижимая ее сильнее. – Завтра!

– Да,– Пол оглядел комнату вокруг, он улыбался, но в его подвижных глазах была видна боль. – Мне тоже кажется, что это будет завтра.

Его взгляд встретился со взглядом Сестры.

– Да?

Она заколебалась, но потом поняла. У этих людей не осталось ничего, ради чего стоило бы жить, кроме радио в сундуке. Без него, без веры на что–то впереди, без какого–то особенного события единожды в день, они возможно очень скоро убили бы себя. Если держать приемник включенным все время, то батарейки скоро сядут, и это будет означать конец надежды. Она поняла, что Пол Торсон знал, что они возможно никогда больше не услышат по приемнику человеческого голоса. Но, в некотором роде, он все же был Добрым Самаритянином. Он сохранял этих людей живыми не только тем, что кормил их.

– Да,– сказала она наконец. – Мне тоже так кажется.

– Хорошо.

Его улыбка расширилась, образуя множество морщинок вокруг глаз.

– Я надеюсь, вы оба играете в покер. У меня есть колода карт и много спичек. Вы не торопитесь, да?

Сестра посмотрела на Арти. Он стоял ссутулившись, с пустыми глазами, и она знала, что он думает о кратере на том месте, где был Детройт. Она понаблюдала за ним немного, и наконец он поднял глаза и ответил слабым, но уверенным голосом.

– Нет. Я не спешу. Теперь спешить некуда.

– Мы играем пятью картами. Если я выиграю, я буду читать вам мои стихи, и вы будете улыбаться и наслаждаться. Кто не захочет – будет вычищать отхожее место. На ваш выбор.

– Я выберу, если дело дойдет до этого,– ответила Сестра и решила, что ей очень понравился Пол Торсон.

– Вы говорите как настоящий игрок, леди!

Он ударил с ликованием в ладоши.

– Добро пожаловать в наш клуб.

Глава 33. Всего лишь бумага и краски

Свон избегала этого так долго, как могла. Но теперь, когда она вылезла из ванны с прекрасной теплой водой, отмыв темно–коричневый налет грязи вместе с кусочками кожи, и добралась до большого полотенца, которое Леона Скелтон принесла для нее, ей пришлось сделать это. Ей пришлось. Она посмотрела в зеркало.

Свет падал от одиночной лампы, отрегулированной на минимум, но это было достаточно. Свон уставилась в овальное стекло над ванной и думала, что, возможно, видит кого–то в гротескной, безволосой маске для Праздника Всех Святых. Одна рука, дрожа, поднялась к губам; страшное изображение сделало тоже самое.

Кусочки кожи свисали с лица, шелушась, словно древесная кора. Коричневая ссохшаяся полоса пролегла через лоб и переносицу; брови, раньше такие белые и густые, сгорели совсем. Губы растрескались, словно сухая земля, и глаза, казалось, провалились в темные дыры черепа. На правой щеке были две маленькие бородавки, и на губах было еще три таких же. Она видела такие же штуки, похожие на бородавки, на лбу Джоша, видела коричневые ожоги на его лице и пеструю, серо–белую кожу, но она привыкла видеть его таким. На ее лице появились слезы от шока и страха, она смотрела на свою короткую прическу, где раньше были прекрасные волосы, и мертвую белую кожу, свисающую с лица.

Она вздрогнула от вежливого стука в дверь ванной комнаты. – Свон? Ты в порядке, детка? – спросила Леона Скелтон.

– Да, мадам,– ответила она, но голос ее был неуверенным, и она знала, что женщина заметила это.

После паузы Леона сказала: – Хорошо, я принесу тебе еду, когда ты будешь готова.

Свон поблагодарила ее, сказала, что она выйдет через несколько минут, и Леона ушла. Чудовищная маска для Праздника Всех Святых поравнялась с ней в зеркале.

Она оставила свою грязную одежду Леоне, которая сказала, что попробует отмыть ее в котелке и высушить над огнем, и потому завернулась в свободный, мягкий мальчишеский халат и одела белые толстые носки, которые Леона приготовила для нее. Халат был частью оставшейся одежды сына Леоны. Джо, который теперь, женщина сказала гордо, жил в Канзас–Сити со своей семьей и был менеджером супермаркета. Вытаскивая чемодан с его бельем, Леона призналась Свон и Джошу, что сама она так никогда и не работала.

Тело Свон было чистым. Мыло, которым она воспользовалась, пахло лилиями, и она с грустью подумала о своем цветущем на солнце садике. Она выбралась из ванной комнаты и оставила для Джоша лампу зажженной. Дом был холодным, и она пошла прямо к камину, чтобы снова согреться. Джош спал на полу под красным одеялом, с головой, лежащей на подушке. Около его головы стоял передвижной столик с пустой чашкой и миской и парой крошек от кукурузных оладий. Одеяло сползло с его плеча, Свон наклонилась и подтянула его к подбородку.

– Он рассказал мне, как вы выбрались вдвоем,– сказала Леона тихо, чтобы не беспокоить Джоша, хотя он спал так крепко, что было сомнительно, что он проснется даже если сюда сквозь стену проедет грузовик. Она вошла в комнату из кухни, неся для Свон поднос с миской подогретого овощного супа, чашкой хорошей воды и тремя кукурузными лепешками. Свон взяла поднос и села напротив камина. Дом был спокоен. Дэви Скелтон спал, и, не считая порывов ветра время от времени, не было ни звука, только потрескивали угли и тикали часы с маятником, стоявшие на каминной полке и показывавшие без двадцати минут девять.

Леона опустилась на стул, покрытый яркой, в цветочек, тканью. Ее колени как бы сами подогнулись. Она поморщилась и потерла их узловатыми, постаревшими руками. – Старые кости напоминают о себе,– сказала она. Затем кивнула на спящего великана. – Он сказал, что ты чрезвычайно бравая маленькая девочка. Сказал, что если ты чего–либо захотела, решила, то никогда не бросишь этого. Это правда?

Свон не знала, что сказать. Она пожала плечами, пережевывая жесткую кукурузную лепешку.

– Ну, ладно, он мне сказал это. Хорошо иметь крепкую волю. Особенно в такое время, как сейчас. – Ее взгляд перешел мимо Свон к окошку. – Все изменилось теперь. Все, что было, погибло. Я знаю это. – Ее глаза сузились. – Я слышу темный голос в этом ветре,– сказала она. – Он говорит: “Все мое, все мое”. Я не думаю, что осталось много людей, как это ни жалко. Должно быть, сейчас весь мир такой же, как Салливан: все разрушено, все изменилось, превратилось во что–то совсем другое.

– Во что же? – спросила Свон.

– Кто знает? – пожала плечами Леона. – Мир вовсе не заканчивается. Это было первое, о чем я подумала. У мира есть крепкая воля. – Она подняла кривой палец. – Даже если все люди во всех больших городах и маленьких городишках умирают, и все деревья и урожай станут черными, и облака никогда не пропустят через себя солнце, мир будет существовать, пусть и измененным. О, Господь заставил мир сильно завертеться. Он наделил многих людей здравым смыслом и душой,– людей, таких же, как ты, может быть. И как твой друг вон там.

Свон решила, что расслышала лай собаки. Это был неуверенный звук, длился совсем недолго и был заглушен вскоре шумом ветра. Она встала, выглянула в окошко, затем в другое, но ничего не смогла увидеть. – Вы слышали лай собаки?

– А? Нет, но вполне возможно, что он был. Бродяжничает по всему городу, ища пищу. Иногда я оставляю несколько крошек и миску воды на крылечке. Она занялась подкладыванием деревяшек в камин, кладя их поглубже в угли.

Свон сделала еще глоток воды из чашки и решила, что ее зубы не выдержат битвы с жесткой кукурузной лепешкой. Она взяла лепешку и сказала. – Будет ли это хорошо, если я вынесу лепешку и воду на крыльцо?

– Конечно, пожалуйста. Думаю, что бродяга тоже хочет есть. Только смотри, чтобы тебя не унес ветер.

Свон взяла лепешку и чашку с водой и вынесла наружу. Ветер стал сильнее, чем был днем, неся волны пыли. Ее халат развевался вокруг. Свон опустила еду и воду на одну из нижних ступеней и огляделась вокруг, защищая свои глаза от пыли. Нигде не было ни признака собаки. Она пошла обратно к входной двери, постояла чуть–чуть и собралась войти в дом, как ей показалось, что она заметила какое–то движение справа. Она постояла еще немного, начиная дрожать.

Наконец маленькая серая фигурка подошла ближе. Маленький терьер остановился в десяти шагах от крыльца и понюхал землю лохматой мордой. Затем понюхал воздух вокруг, пытаясь обнаружить запах Свон. Ветер трепал его короткую, пыльную шерстку, а затем терьер посмотрел на Свон и задрожал.

Она почувствовала сильную жалость к этому существу. Никто не мог сказать, откуда она взялась; она была напугана и не подходила к еде, хотя Свон стояла на верхней ступеньке. Терьер резко повернулся и побежал в темноту. Свон поняла; собака не доверяла больше ни одному человеку. Она оставила пищу и воду и ушла обратно в дом.

Огонь весело трещал. Леона стояла перед ним, грея руки. Под одеялом Джош вздрагивал и сопел еще громче, потом снова успокоился. – Ты видела собаку? – спросила Леона.

– Да, мадам. Она не брала еду, пока я стояла там.

– Конечно, нет. Возможно, она гордая, как ты думаешь?

Она повернулась к Свон, фигура с рыжими очертаниями от огня, и Свон пришлось задать тот вопрос, который пришел ей на ум, пока она была в ванной: – Я не хочу сказать ничего плохого, но… вы ведьма?

Леона хрипло засмеялась. – Ха! Ты говоришь то, что думаешь, да, детка? Хорошо, это здорово! Это очень редко бывает в наши дни и в наш век!

Свон молчала, ожидая большего. Когда ничего не последовало, Свон сказала: – Я все же хочу узнать. Вы ведьма? Моя мама раньше говорила, что все, кто имеет второе зрение или может предсказывать будущее, приносят зло, потому что такие вещи идут от сатаны.

– Она говорила это? Ну, не знаю, могу ли я называть себя ведьмой или нет. Может быть, да. На самом деле у меня не слишком большая удача в предсказаниях, я считаю, что жизнь – это одна из тех занимательных составных картинок, которую надо собрать в единое целое, и при этом невозможно угадать, что же должно получиться, ты только складываешь кусочек к кусочку и пытаешься впихнуть неправильную часть туда, куда она не подходит, и это очень надоедает, и хочется только опустить руки и заплакать.Она пожала плечами. – Я не говорю, что картинка уже сложилась, но возможно у меня есть дар видения некоторых следующих кусочков. Не всегда, замечу. Я полагаю, что Сатана разбросал эти части, сжег, разрушил. Я не думаю, что Дьявол захотел бы увидеть картинку аккуратной, ясной и хорошенькой, да?

– Нет,– согласилась Свон. – Я так не думаю.

– Детка, я хочу показать тебе кое–что – если с тобой все в порядке.

Свон кивнула.

Леона взяла одну из ламп и показала Свон следовать за ней. Они прошли через переднюю, миновали закрытую дверь в комнату, где спал Дэви, и подошли к другой двери в конце коридора. Леона открыла ее и впустила Свон в маленькую комнатку, с множеством книжных полок и книг, с квадратным карточным столом и четырьмя стульями в центре комнаты. Доска для спиритических сеансов стояла на столе, а под столом была многоцветная пятиконечная звезда, нарисованная на деревянном полу.

– Что это? – спросила Свон, указывая на звезду, когда свет раскрыл ее.

– Это называется пентаграмма. Магический знак, он вызывает хороших, полезных духов.

– Духов? Вы имеете в виду призраков?

– Нет, только хорошие чувства, эмоции и прочее. Я точно не знаю, я сделала это по образцу из журнала “Фэйт”, и там же были некоторые сведения о его происхождении. – Она поставила лампу на стол. – Как бы то ни было, это моя комната для видений. Я привожу… раньше приводила сюда моих посетителей читать в хрустальных шарах и проводить спиритические сеансы для них. Это у меня что–то типа офиса, кабинет.

– Вы говорите, что зарабатывали на этом?

– Конечно! Почему бы и нет? Это было самым простым способом зарабатывать на жизнь. Кроме того, все хотели узнать что–либо о своем любимом предмете – о них самих. – Она засмеялась, и ее зубы засверкали в свете лампы.

– Смотри! – Она прошла мимо одной из полок и взяла изогнутый кусочек дерева, похожий на ветку дерева, примерно трех футов длиной с двумя маленькими веточками, отходящими от него в разные стороны на конце. – Это Плакса,– сказала Леона. – Мой настоящий делатель денег.

Для Свон это было словно старинная волшебная палочка. – Это вещь? Как?

– Когда–нибудь слышала об ивовом пруте для поиска воды? Это самая лучшая такая палочка, какую только можно пожелать, детка! Старая Плакса будет клониться вниз и покрываться каплями даже над лужей воды, спрятанной под сотней футов твердой скалы. Я нашла ее на гаражной распродаже в 1968 году, и Плакса обнаружила уже пятьдесят колодцев по всему нашему округу. Она нашла и мой собственный колодец, позади дома. Приносящий самую чистейшую воду, какую когда–либо мог испробовать ваш язык. О, я очень люблю ее!

Она поцеловала прутик и положила его на место. Затем ее сверкающий проказливый взгляд возвратился к Свон.

– Как насчет того, чтобы узнать свое будущее?

– Я не знаю,– сказала она беспокойно.

– Но ты хотела бы? Хотя бы только немножко? Я имею в виду ради забавы… не больше?

Свон пожала плечами, еще не убежденная.

– Ты заинтересовала меня, детка,– сказала ей Леона. – После того, что Джош рассказал мне о тебе, о том, через что вы прошли вдвоем…

Свон было интересно, рассказал ли Джош ей о приказе Поу–Поу, и о траве, росшей на месте, где она спала. Конечно нет, подумала она. Они не знали Леону Скелтон достаточно хорошо, чтобы раскрывать свои секреты! О, думала Свон, на самом ли деле эта женщина – ведьма, хорошая или плохая, может быть, она как–то узнала или даже просто догадалась, что что–то странное было в рассказе Джоша. – А как вы будете делать это? – спросила Свон. – С помощью одного из тех хрустальных шаров? Или этой доски на столе?

– Нет, не думаю. Те вещи имеют свое предназначение, но… Я буду делать с помощью этого. – И она взяла резную деревянную коробочку с одной из полок и пошла к столу, где свет был ярче. Она отложила в сторону доску для спиритических сеансов, поставила коробку и открыла ее; внутри, обложенная лиловым бархатом, лежала колода карт, которую Леона Скелтон извлекла оттуда. Она повернула стол и одной рукой раскинула карты перед Свон, так, чтобы она могла видеть их – и Свон затаила дыхание.

На картах были странные и чудесные картинки – мечи, стрелы, кубки и звезды, похожие на нарисованную на полу; предметы соответствовали количеству, написанному на каждой карте напротив загадочных изображений, которые Свон не могла понять – три стрелы, пронзающие сердце, или восемь стрел, летящие по небу. Но на некоторых картах были нарисованы люди: старик в сером одеянии, голова его была наклонена, в одной руке он держал жезл, а в другой шестиконечную светящуюся звезду; две голые фигуры, женщины и мужчины, переплетенные друг с другом, образуя единое тело; рыцарь с красным пылающим оружием на коне, который, стоя на дыбах, извергал огонь, а копыта выбивали искры. И еще, и еще волшебные фигуры – но то, что делало их казавшимися живыми, были цвета, которыми были раскрашены эти карты: изумрудно–зеленый, красный с блесточками, сверкающий золотой и мерцающий серебряный, королевски голубой и полночный черный, перламутрово–белый и желтый, цвета полуденного солнца. Расцвеченные такими красками, фигуры казались движущимися и дышащими, образовывали какую–то совокупность действий, в которую они были включены. Свон никогда не видела таких фигур раньше, и глаза ее никак не могли приспособиться к ним.

– Это называется карты Таро,– сказала Леона. – Этот набор датируется 1920–тыми, каждая карта была нарисована вручную. Правда, хорошо вышло?

– Да,– выдохнула Свон. – О… да.

– Сядь сюда, детка,– Леона коснулась одного из стульев. – И давай посмотрим, что ты сможешь увидеть. Хорошо?

Свон колебалась, еще неуверенная, но она была очарована прекрасными, волшебными фигурами на этих необычных картах. Она взглянула на Леону Скелтон, на ее лицо, и заскользила на стул, сделанный как будто бы специально для нее.

Леона села за стол напротив нее и пододвинула лампу с ее правой стороны. – Мы будем использовать расклад, называющийся Кельтский Крест. Это удивительный способ разложить карты так, чтобы они рассказали историю. Возможно, это не будет понятной историей, но карты сложатся вместе одна над другой будто разрезанная картинка, о которой я говорила. Ты готова?

Свон кивнула, ее сердце начало колотиться. Ветер завывал и стонал снаружи, и Свон на мгновение подумала, что слышала в нем злобный голос.

Леона улыбалась и перебирала карты, ища какую–то особенную. Она нашла ее и показала ее Свон.

– Эта будет обозначать тебя, а другие карты будут вокруг тебя рассказывать историю.

Она взглянула вниз на карту, лежащую на столе напротив Свон; та была отделана золотым и красным и изображала молодую женщину в длинной золотой накидке с красной кожаной шапочкой, державшую палочку, обвитую лозой виноградной.

– Это Паж Посохов – ребенок с еще длинным жизненным путем. – Она пододвинула остальные карты к Свон. – Сможешь перетасовать их?

Свон не знала как тасовать карты и покачала отрицательно головой.

– Хорошо, тогда просто раскидай их на столе. Раскидывай их хорошо, по кругу, по кругу, и пока ты будешь делать это, думай серьезно о том, где ты была, и кто ты, и куда ты хотела бы пойти.

Свон сделала так, как ее попросили, стала раскидывать карты по кругу, прижимая их картинками к столу, только сверкали их золотые спинки. Леона сказала ей думать настолько серьезно, как только сможешь, но шум ветра пытался отвлечь ее, и наконец Леона сказала:

– Хорошо, детка. Теперь собери их вместе на столе, лицом вниз, в любом порядке, каком захочешь. Затем раздели их на три стопки и положи их слева.

Когда это было сделано, Леона подняла свои изящные руки в приглушенном оранжевом свете и собрала все стопки, чтобы освободить столик.

– Теперь мы начнем историю,– сказала она.

Она открыла первую карту сразу после Пажа Посохов. – Эта лежит над тобой,– сказала она. На карте было большое золотое колесо с фигурами мужчин и женщин, располагавшимися в нем как спицы, некоторые с веселым выражением на верху колеса, а другие, внизу колеса, с отчаянием на лице. Колесо Фортуны – если оно поворачивается, то происходят изменения и дальше разворачивается Судьба. Эта та атмосфера, в которой ты находишься, вещи вокруг тебя, о которых ты и сама пока не знаешь.

Следующая карта легла поперек Колеса Фортуны. – Эта лежит тебе поперек, сказала Леона. – Это сила, которая против тебя. – Ее глаза сузились. – О, Господи. – Карта, украшенная черными и серебряными цветами, изображала фигуру, завернутую почти целиком в черный плащ и капюшон за исключением белого, маскоподобного ухмыляющегося лица; его глаза были серебряными но был у него и третий глаз, алый, на его лбу. На верху карты было витиеватое, замысловато написанное слово.

– Дьявол,– сказала Леона. – Затеявший разрушения. Бесчеловечный. Тебе надо быть настороже и следить за собой, детка.

Прежде чем Свон смогла спросить о карте, которая заставила ее дрожать, Леона вытащила следующую. – Это твое предназначение, и, по правде говоря, ты заслужила его. Туз Кубков – мир, красота, стремление к пониманию.

– Эй, но это не я! – сказала Свон удивленная.

– Может быть, еще нет. Возможно, когда–нибудь будешь. – Следующая карта была положена сверху ненавистного Дьявола. – Это лежит ниже тебя и говорит о том, через что ты прошла, чтобы попасть туда, где ты сейчас. – Карта показывала ослепительно желтое солнце, но оно было перевернуто кверху ногами. – Солнце в таком положении говорит об одиночестве, неуверенности… потере кого–то. Возможно, о потере части тебя самой. Смерть невинных. – Леона быстро взглянула вверх и вернулась к картам. Следующая карта, пятая, вытащенная из наваленной кучи, разместилась слева от Дьявола. – Это – сразу за тобой, то, что ушло прочь. – Это был старик, несший звезду в фонаре, но он тоже был перевернут ногами вверх. – Отшельник. Перевернутый вверх ногами, что означает удаление, прятание, отрицание своей ответственности. Все это – то, что ушло. Ты выходишь в мир – лучший или худший.

Шестая карта легла справа от Дьявола.

– Это лежит пред тобой и говорит о том, что будет.

Леона изучала карту с интересом. На ней был молодой парень в малиновом одеянии, держащий поднятую вверх стрелу. – Паж Мечей,– объяснила Леона. Молодая девушка или парень, жаждущие власти. Живет для этого, нуждается в этом как в пище и воде. Дьявол смотрит в этом направлении. Возможно, между ними есть какая–то связь. Все равно, это кто–то, кто будет препятствовать тебе – кто–то действительно коварный и, возможно, к тому же опасный.

Когда она собралась перевернуть следующую карту, в комнату донесся голос: – Леона! Леона! – Дэви начал кашлять сильно, почти задыхаясь, и она моментально отложила карты в сторону и выскочила из комнаты.

Свон встала. Ей показалось, что карта с Дьяволом, человеком с алым глазом, уставилась на нее, и она почувствовала мурашки на своих руках. Колода, которую Леона положила в сторону, была всего в нескольких дюймах. Верхняя карта манила Свон взглянуть на нее украдкой.

Ее рука потянулась к ней. Остановилась.

Только взглянуть. Чуть–чуть, самую малость. Она изображала красивую женщину в фиолетовых одеждах, солнце светило над ней, и вокруг нее колосья пшеницы, ячменя и цветы. У ее ног лежали лев и ягненок. Но волосы были в огне, и ее глаза тоже горели, направленные и противостоящие какому–то далекому препятствию. Она держала серебряный щит с нарисованным в центре огнем, на ее голове была корона, светящаяся будто бы пойманными звездочками. Витиеватые буквицы над короной гласили: “Императрица”.

Свон разрешила себе смотреть на нее до тех пор, пока все детали не запечатлелись в ее уме. Она положила ее на место, но теперь следующая карта притягивала ее. Нет! – предупредила она себя. Ты уже далеко зашла! Она почти ощущала взгляд алого глаза Дьявола, подстрекающего ее поднять еще одну карту.

Она приподняла следующую карту. Перевернула ее. И похолодела.

Вооруженный скелет, сидящий верхом на лошадиных костях, в его руках была испачканная кровью коса. Он косил пшеничное поле, но колосья пшеницы были в форме человеческих тел, собранных вместе, голых и корчившихся в агонии, когда их скашивала коса. Небо было цвета крови, и в нем кружились черные вороны над полем человеческого горя. Это была самая ужасная картинка, которую когда либо видела Свон, ее ей не нужно было смотреть на подпись сверху карты, чтобы догадаться, что это было.

– Что ты тут делаешь?

Голос заставил ее подпрыгнуть чуть ли не на три фута. Она повернулась кругом и в дверном проеме увидела Джоша. Его лицо, покрытое серыми и белыми пигментными пятнами и коричневыми затвердевшими ожогами, было гротескным, и Свон поняла в этот момент, что ей нравится его лицо и она любит его. Он оглядел по кругу комнату, нахмурился.

– Что все это?

– Это… комната Леоны для видений. Она читала мою судьбу по картам.

Джош вошел и взглянул на карты, разложенные на столе. – Эти вот действительно милые,– сказал он. – За исключением этой. – Он указал на Дьявола. Это напоминает мне ночной кошмар, когда я съел бутерброд с салями и целую коробку шоколадных пончиков.

Все еще нервничая, Свон показала ему последнюю карту, которую она вытащила.

Он взял ее двумя пальцами и поднес ближе к свету. Он и раньше видел карты Таро во Французском квартале в Новом Орлеане. Буквы образовывали слово “Смерть”.

Смерть косит человеческую расу, подумал он. Это была одна из наиболее страшных картинок, которые он когда–либо видел, и в слабом свете казалось, что серебряная коса двигается туда и сюда через человеческие снопы, лошадь–скелет, оседланная наездником, продвигалась вперед под кроваво–красным небом. Он бросил ее обратно на стол и скользнул взглядом по карте с демоническим красным глазом. – Всего лишь карты,– сказал он. – Бумага и краски. Они ничего не значат.

– Леона сказала, что они раскрывают историю.

Джош собрал все карты в колоду, убрал Дьявола и Смерть из поля зрения Свон. – Бумага и краски,– повторил он. – Вот и все.

Они не могли не слышать удушливый кашель Дэви Скелтона, мучительный кашель. Разглядывание этих карт, особенно той, со “жнецом”, бросило Джоша в дрожь. Дэви почти задыхался, и они слышали, как Леона напевала ему вполголоса, пыталась успокоить его. Смерть близка, неожиданно понял Джош. Она очень, очень близка. Он вышел из этой комнаты и пошел вдоль по коридору. Дверь в комнату Дэви была приоткрыта. Джош посчитал, что он мог бы чем–нибудь помочь, и заглянул в комнату больного.

Первое, что он увидел были простыни, покрытые пятнами крови. Лицо агонизирующего человека было освещено желтой лампой, глаза расширились от боли и ужаса, и из рта, когда он кашлял, вылетали сгустки запекшейся крови.

Джош остановился в дверях.

Леона склонилась над мужем, фарфоровая миска стояла на ее коленях и она держала в руках окровавленную тряпку. Она ощутила присутствие Джоша, повернула голову и сказала со всем достоинством, на которое была способна: – Пожалуйста. Выйдите и закройте дверь.

Джош помедлил, больной и ошеломленный.

– Пожалуйста,– умоляла Леона, в то время как ее муж выкашливал свою жизнь ей на колени.

Он вышел из комнаты и закрыл дверь.

Каким–то образом он обнаружил, что снова сидит возле камина. Он понюхал себя. Он вонял, и ему нужно было принести несколько ведер воды из колодца, нагреть ее на огне и погрузиться в эту ванну, чего он страстно желал. Но желтое, испуганное лицо мужчины, умиравшего в соседней комнате, запечатлелось в его сознании и не давало ему двигаться; он вспомнил Дарлин, умирающую в грязи. Вспомнил труп, лежащий неподалеку в темноте, на ступеньках крыльца соседнего дома. Образ того наездника – скелета разгуливающего по полю с пшеницей–людьми, всплыл в его сознании.

О Господи, подумал он, и у него закапали слезы. О Господи, помоги всем нам.

И он склонил голову и разрыдался не только от воспоминаний о Рози и мальчиках, но и из–за Дэви Скелтона и Дарлин Прескотт, и умершего человека там в темноте, и всех других умерших и умирающих людей, которые, почувствовав солнце на своих лицах, думают, что живут навсегда. Он рыдал, и слезы катились по его лицу и капали с подбородка, и он не мог остановиться.

Кто–то обхватил его за шею.

Ребенок.

Свон.

Он прижал ее к себе и держал так все это время, пока плакал, а она прижималась к нему.

Она обхватила его. Она любила Джоша и не могла переносить звуки его рыдания.

Ветер завывал, изменял направление, атакуя развалины Салливана под разными углами.

И в этом ветре, ей казалось, она слышала злобный голос, шепчущий – Все мое… Все мое…