…Последний день перед Великим постом в 1647 году выдался на славу погожим. Ярко светило солнце. Красочная процессия следовала по улицам Авиньона. На красочно убранной телеге, которую тянули шесть ослов, горделиво восседал седьмой — в профессорской мантии. Нет, это был не лицедей, ряженный под животное, а настоящий живой осел: огромные очки придавали его облику вящую важность (как известно, ослы и без грима и аксессуаров всегда выглядит сдержанными, серьезными, отчасти вальяжными, имеют глубокомысленный вид, озабоченную мину, отчего и выигрывают перед прочими тварями). Он склонялся за партой над раскрытым фолиантом.

С боков «профессора» подпирали два студиозуса, два его любимых ученика. Тот, что находился справа, был одет под Платона, слева — под Аристотеля. Несколько тысяч студентов, развлекаясь, резвясь, шагали за повозкой, которая вскоре, заскрипев, остановилась на главной площади города. Там под восторженные возгласы ослу торжественно, с соблюдением всех формальностей присвоили степень доктора философии и звание почетного гражданина Авиньона. Законность церемонии была несомненна, и впоследствии никто не вызвался опротестовывать ученое звание длинноухого, кличку которого история, к величайшему сожалению потомков, не сохранила. Жаль! Эпизод-то был не простой, а очень типичный для человечества, причем на всех этапах его развития.

Для студентов подобный карнавал стал удобной возможностью выплеснуть наружу юношеский задор. Но взрывы хохота в толпе, привыкшей издеваться над всем и вся, даже над собой, коробили нежный слух профессоров, ибо насмешкам подвергались именно светила науки из местного университета… Не с тех ли самых пор во Франции, где всегда процветал культ дипломов, повелась традиция выдавать выпускникам университетов красочные пергаменты из ослиной кожи, скрепленные восковыми печатями? Почему обязательно из ослиной? Вероятно, как предостережение (бойся зазнайства) и напоминание о том, что, будь ты доктором наук или бакалавром, все равно останешься сущим ослом, если все твое научное кредо держится на одной только дипломной работе, диссертации, на одном зачитанном до дыр курсе лекций. Наверное, уже тогда практичные и строгие французские мамы, без сюсюканья воспитывая отроков, говорили в назидание: «Не будь ослом, Мишель! Никогда не корчи из себя осла, Жан!»

Конечно, то незабвенное время тоже дало немало выдающихся ученых умов, двигавших науку вперед, а не назад. Однако, если смотреть истине прямо в глаза… Многим молодым, честолюбивым ученым коллеги откровенно отказывали в признании и в помощи, столь необходимых начинающим на первых порах для расцвета их талантов. Большинство же искусственно поднятых на пьедестал корифеев блуждало на ощупь в беспросветном тумане схоластики, обскурантизма — и ничего путного не предлагало вливавшимся в аудитории любознательным студентам. Заприметив одаренного юношу, профессора не мытьем, так катаньем старались либо направить его исследования на проторенную, пыльную тропу написания заумных, отвлеченных диссертаций, либо вообще отбить у него вкус к науке и желание заниматься ею. И так заведено было не только в средневековом Авиньоне. Ученых-конкурентов не жаловали и ранее, даже в Древней Греции. Впрочем, справедливости ради надо обмолвиться: тогда во Франции и завзятым лодырям и тупицам вместо ордена принято было надевать колпак с ослиными ушами.

Празднества, подобные авиньонскому, устраивались и в России. Спустя полгода после коронации Екатерина II решила провести в Москве пышный праздник. За месяц до него расклеили афишы, возвещавшие, что в Москве 30 января — 2 февраля 1763 года пройдет большой маскарад под названием «Торжествующая Минерва», в ходе которого «изъявится гнусность пороков и слава добродетели». Для посрамления невежества придумали специальный знак: черные сети, нетопырь и ослиная голова, — а также надпись «Вред и непотребство». Невежество ехало на осле.

Античный «праздник дураков» (сатурналии) нашел продолжение в Средние века — в особом ритуале чествования осла: ведь именно на осле Иисус Христос, по преданию, въезжал в Иерусалим. «Ослиным богом» называли в античном мире любое животное, с ритуальными целями забиваемое в середине зимы, во время сатурналий. В Средние века обычай этот получил отголосок в символическом убийстве «рождественского дурака», что возвращает нас к теме умирающего бога и к мифологеме, отождествляющей жертвенное животное — осла — с божеством.

Первые сведения о «празднике осла» — типичной части смеховой культуры Средневековья — восходят еще к V веку. С 633 года начинаются запреты на это празднество, ужесточившиеся в XII–XIII веках. Однако сама Сорбонна рьяно отстаивала эту традицию вплоть до ее окончательного осуждения в 1544 году.

Самые колоритные праздники во Франции — не официальные, «табельные», а местные, сохранившие остатки былой, фольклорной многокрасочности. Их предок — средневековый «день шутов», или «день безумцев», и он еще отмечается кое-где в измененном, но узнаваемом виде вскоре после Рождества или на само Рождество. К примеру, в «день осла», или на «праздник осла», шумная толпа ряженых и просто мирян, напялив наизнанку рваное тряпье, изображающее собой пышные облачения епископов, вываливается на улицы. Дети-хористы и ряженые захватывают местную церковь, заменяют собой епископа и священников; направо и налево благословляют рыдающую от хохота толпу, гнусавят, пародируя псалмы и молитвы, поют при этом не совсем пристойные песни.

В Бовэ, к северу от Парижа, во время подобных праздников ездит по улицам на осле, пестро, но безвкусно разукрашенном попонами со священными орнаментами, какая-нибудь молодая симпатичная девица, прославленная на всю округу вольным поведением, и именует себя Богоматерью. Ее эскортирует дюжина мальчиков, одетых якобы под апостолов. За ними с гомоном движется процессия, состоящая из шлюх, бродячих лицедеев, нарядившихся в маски фантастических зверей, а также прочих представителей люмпен-пролетариата. Кортеж останавливается у каждого кабачка, потом направляется к церкви, где девушку чествует бутафорский священник с бутылкой вина. Затем прямо на улице устраивается бал. В разгар бесшабашного веселья полунагих актеров обливают из ведер водой. Для таких шутовских, отдающих дьявольщиной обрядов, которых ныне на Западе становится все больше и больше, разработаны специальные протоколы.

Во Франции, главным образом на севере (и в Бовэ тоже), каждый год 14 января, в память Бегства в Египет, издавна справлялся «праздник осла». По словам французского писателя Пьера Мореля, во время этого праздника в Средние века в Бургундии в некоторых районах самая красивая девушка округи с ребенком в руках взбиралась на покрытого попоной осла, ведомого старцем, который изображал святого Иосифа. Их до церкви сопровождали священнослужители, и во время службы они же пели ритмичную прозу. В конце каждой строфы при чтении молитвы служителем культа его помощники подпевали хором: «Иан! Иан!» Вместо обычного завершения молитв: «Ite, messa est» («Ступайте, месса кончена»), — пастырь, совершавший богослужение, как пишет Пьер Морель, троекратно издавал во всю мощь своих легких ослиные крики, а ликующая толпа поддерживала его.

Разыгрывалась литургия шиворот-навыворот, использовались библейские тексты, в которых фигурировал осел (Бегство в Египет, Въезд в Иерусалим и т. д.). Священник завершал некоторые песни ослиным ревом.

зачинал мессу пастырь. Толпа, бушуя от восторга, подхватывала отдельные его слова и перекрывала его пение ослиным «И-a, и-a, и-а…».

В Отоне на подобном празднике четыре каноника, сопровождая осла-именинника, держали за уголки вышитую золотом попону, которой тот был покрыт. У входа в церковь на осла набрасывали еще и мантию.

Следы этой традиции фиксируются еще у христианского писателя Тертуллиана (155–220). Прежде чем спешить с осуждением явных кощунств в церкви, полезно вспомнить, что язычники в качестве наименования первых христиан использовали слово asinarii — ослы. В Мюнстере была скульптура, изображавшая двух ослов, один из которых читал проповедь, а другой держал требник.

Однако приписывать упомянутой традиции лишь кощунственный смысл было бы проявлением невежества, даже прегрешением против более глубинного религиозного, предназначенного исключительно для посвященных, эзотерического ее характера. Тогда пришлось бы толковать, почему в орденских правилах святого Франциска Ассизского приверженцу его учения прямо вменялось в обязанности обращение в осла, то есть признание себя таковым. Когда будущий блаженный — Джакопоне да Тоди пожелал облечься в одеяние францисканца, приор напутствовал его в том духе, что если он хочет жить среди последователей учения, то должен стать ослом и вести себя как осел среди ослов. В ответ Джакопоне напялил на себя шкуру осла и пошел, приговаривая: «Смотрите, братья, я стал ослом, примите меня, осла, к вам, ослам!» Так же и Савонарола во Флоренции предписывал братьям обращаться в ослов, безропотно сносящих побои. Джордано Бруно написал похвалу ослу в виде специального сочинения «Cabala del Cavallo Pegaso con l’aqqiunta Cillenico» и увенчал его тремя вдохновенными сонетами в честь осла. В каббалистическом толковании осел — символ мудрости; некоторые талмудисты находили в нем добродетели познания: трезвость, терпеливость, упорство и скромность.

— Такого рода праздники — реванш за моральную дисциплину, которую нам навязывает общество! — пытаются оправдать их исследователи истории французских народных празднеств. — Это временное отрицание общепринятых ценностей помогает нам соблюдать в повседневной жизни социальную дисциплину, выносить нелепость или несправедливость, которые иногда подавляют нас.

Подобную же задачу выполняли еще древнеримские сатурналии, когда в течение нескольких дней рабы могли не подчиняться своим господам и даже для вида наказывать их.

В период позднего Средневековья и в эпоху Возрождения любимым зрелищем горожан в Европе были маскарадные шествия «дураков», или «беззаботных ребят». Шествия возглавляли Князь Дураков, Папа-Дурак и Дурацкая Матерь. Процессии ряженых изображали Государство, Церковь, Науку, Правосудие, Семью. Без ослов при этом не обходились. У карнавалов был общий девиз: «Число глупцов несчетно». В Луврском музее Парижа у картины нидерландского художника XV века Иеронима Босха «Корабль дураков», актуальной и сегодня, всегда людно — тому я лично могу быть свидетелем. Вдохновленный одноименной поэмой Себастьяна Бранта, художник образно передает на холсте тезис о неисчислимости глупцов. Утлый корабль без руля и ветрил перегружен пассажирами, которые, кажется, потеряли не только остатки разума, но и соответственно цель и смысл своих действий. Бессмыслица подчинила себе людей, диктует им нелепые поступки. Забыв о благопристойности, монахиня и монах горланят песни — под стать остальному люду. Несуразно ведут себя и другие их попутчики.

В библиотеке Музея естественной истории в Париже мне показали иллюстрацию из изданной в 1642 году книги Улисса Альдрованди «Монстры в истории». На ней во весь рост красуется Глупость. Художник философски осмыслил этот бездонный образ. У нее подстриженная голова осла, груди и живот женщины, остальная часть тела чешуйчатая, как у змеи, левая нога кончается коровьим копытом, правая — птичьей лапой, и позади ягодиц торчит петушиная голова.

«День шутов», или «день дураков», на который всегда бросали косые взгляды религиозные и светские власти, официально «приказал долго жить» в XVI веке, но в ряде городов Франции, как уже упоминалось, традиция все-таки выжила на уровне местных обычаев. Нечто похожее имеет сегодня место и кое-где в Италии. К слову сказать, было бы не лишним ежегодно торжественно отмечать подобный праздник как национальный и в России наших дней. Это мое личное мнение.

В Средние века осел при определенных обстоятельствах становился героем особой, окутанной таинственностью церемонии (в стиле бурлеска), смысл которой так и не был до конца разъяснен учеными. О ней упоминается в «Книге символов» Ж. Ланов-Виллена. По словам ученого, отец Теофил Рейн свидетельствовал, что в День образования (1 января) когда-то пели «литургию осла» и что он сам совершал этот обряд в одной из не названных им церквей; эта служба называлась также «литургией сумасшедших». Скорее всего, думается, многие мессы такого рода были проделками сатанистов, пытавшихся обеспечить триумф царства дьявола. Ни в чем не повинного мирного осла нередко ничтоже сумняшеся связывали даже с самим сатаной. Святому Хильдегарду из Бингена однажды даже приснился Антихрист с ослиной головой. Ослиная голова в Средневековье намекала на зло.

В России существовали официально свои, освященные церковной традицией ритуалы — типа «пасхального отъезда патриарха на осляти» в Москве XVII века. В Средние века осел связывался с Вербным воскресеньем и со святым Николаем Чудотворцем.

Когда-то у кельтов и германцев, а также, по мнению французского историка Дельрио, у «неверных» евреев, был распространен обряд угадывания преступника, тоже связанный с культовым отношением к ослу. Голову умерщвленного животного клали на горящие угли и произносили определенные слова, наподобие молитв, одновременно повторяя имена подозреваемых в преступлении. Жрецы зорко наблюдали за головой, пытаясь уловить миг, когда челюсти с легким лязгом сомкнутся: считалось, что этот лязг совпадал по времени с произнесением имени истинного виновного.

Итак, в старину ослов если не любили, то и не отвергали. Гийом Нормандский писал о диких ослах как о «крайне наивных и милых существах, которые очень любят пустыни и уединенные места». К поведению ослов порой предъявляли (и предъявляют) такие же критерии, как к поступкам людей. Лет двести назад на всю Францию прогремел процесс над ослицей, обвинявшейся в «безнравственности». Суд оправдал ее — благодаря заступничеству епископа, письменно удостоверившего благонравное поведение этой особы и поручившегося за нее. Однако чаще осел олицетворял невежество. Скульпторы Средневековья украшали порталы кафедральных соборов изображениями ослов, вставших на задние ноги и играющих на арфе или виоле. Однажды, будучи в Олней-де-Сентоне, что в Приморской Шаранте, я вошел в церковь XII века, сооруженную в романском стиле. Среди росписей в портике поперечного нефа выделялись два сюжета: осел, играющий на виоле, и рядом другой, читающий мессу.

Рене Жиль в книге «Символизм в религиозном искусстве» объяснил, что этот образ означает невежду, который делает вид, будто и впрямь пользуется инструментом или преподносит какой-то иной неожиданный сюрприз, причем столь же легко и непринужденно, как и те, кто реально овладел подлинным знанием или каким-то секретом. Но осел не знает, что виола или арфа, равно как и лира, неподвластны тому, кто не чувствует ритма. Играя на виоле, он извлечет только диссонирующие звуки, поскольку осмелился взяться не за свое дело.