Ну вот и пришло время очередного отпуска. В прошлом году отпуск был зимой, и мы с Галей и маленькой Лилей ездили в Вертиевку, а в этом Лиля уже подросла, два года исполнилось, да и отпуск летом, поэтому решили съездить и в Вертиевку, и в Шелудьковку. Галя сильно соскучилась по дому, поэтому сначала едем в Шелудьковку. Прямого поезда из Перми на Харьков нет, поэтому едем с пересадкой в Москве, самолетом решили не лететь, так как на Харьков летает АН‑24, с двумя промежуточными посадками, а у Лили при посадках сильно болят уши. Лиле в поезде нравилось, она всю дорогу пела песни, особенно «Катюшу». Наш дом в Бершети стоит возле части строителей, которые и утром и вечером поют эту песню, вот Лиля ее и выучила. Под вечер наш поезд остановился посреди поля, и мы простояли там часов шесть. Впереди произошла какая-то большая авария, но ничего конкретного мы не знали. Когда потом поехали дальше, мы видели перевернутые грузовые вагоны и цистерны, с оторванными колесными парами, которые валялись под откосом. Пассажирских вагонов там не было, может без жертв обошлось. Поскольку наш поезд выбился из графика, то нас в дальнейшем по долгу держали на каждой станции, пропуская те поезда, которые шли по расписанию. В итоге мы прибыли в Москву с опозданием часов на десять, наш поезд на Харьков давно ушел, а на другие билетов не было, летний сезон в разгаре. С большим трудом, через шоколадку, удалось закомпасировать билеты на поезд, который будет идти через двенадцать часов, в котором нашлось два места в вагоне СВ. Доплата за СВ составила больше стоимости самого билета, но деваться было некуда. В комнате матери и ребенка мест также не было, поэтому эти двенадцать часов промаялись с Лилей в общем зале ожидания вокзала. Лиля уже не пела, она жутко устала, да и нам с Галей было ненамного легче. Когда, наконец-то, дождались поезда и зашли в наше СВ-купе, где стояли два симпатичных диванчика, обитых красным бархатом, Лиля залезла на один из них, сказала «моя кроватка», и тут же уснула. Нам с Галей пришлось вдвоем спать на втором диванчике.

В Харьков приехали поздно вечером, троллейбусом добрались до Левады, вокзала, с которого шли электрички в направлении на Змиев. Нам повезло, на последнюю электричку мы еще успели. Теперь уже было совсем близко, 45 минут электричкой до Занок, это третья станция после Змиева, а там еще двадцать минут автобусом до Шелудьковки. На станции Занки, кроме довольно просторного здания вокзала, был еще общественный туалет на улице, и элеватор, больше ни одного дома не было. Народ называл эту станцию Спортивной, и не без основания, уж очень любил этот народ здесь бегать. Автобусы привозили на эту станцию людей из трех сел: Гинеевка, Шелудьковка и Скрипаи. Равномерных рейсов у этих автобусов не было, они ходили только под электрички, сразу два или три автобуса, потом перерыв, до следующей электрички. Приезжающие на станцию Занки жадно вглядывались в стоянку автобусов, если стоят три автобуса, то это уже хорошо, по крайней мере стоячее место в одном из них может достаться, а вот если стоят только два, то мест всем не хватит, и кому-то придется часа два околачиваться на станции, дожидаясь следующего рейса. Поэтому, как только электричка останавливалась, народ высыпал из вагонов, прыгал с высокой платформы на пути, и со всех ног со спринтерской скоростью мчался к автобусам, не обращая внимания на рев сирены встречного поезда. Народ на беге был настолько натренированный, что некоторые старые бабки добегали до автобусов быстрее молодых. Занять сидячее место было счастьем, ведь потом в проход людей набивалось столько, что повернуться было невозможно. Естественно, сидячие места опоздавшим бабкам потом никто не уступал, ну не для того же он или она бежали стометровку и выиграли этот приз, чтобы уступить его какой-то бабке. Я как-то спрыгнул с этой платформы вместе с тяжелой сумкой, от рывка при приземлении обе ручки сумки оборвались, и пока я с сумкой без ручек добирался до автобуса, все автобусы ушли, ждать опоздавших здесь было не принято, два часа прождал, пока эти автобусы опять приехали. Вот так ненавязчиво здесь и воспитывали сильных и здоровых людей, способных преодолевать любые трудности, поэтому станция и называлась Спортивной.

Когда приехали на Спортивную, уже совсем стемнело, но из окна вагона было видно, что на автобусной остановке, где на столбе горела одинокая лампочка, автобусов нет. На станции вышли только мы, больше никого не было, значит этой электричкой никто из местных не ездил, и, следовательно, автобусы под нее не ходили. Это был сюрприз. Начинался дождь, который постепенно усиливался. Я предложил Гале переночевать в здании вокзала, а уже утром автобусом ехать в Шелудьковку. И тут я обнаружил, что хотя Галино тело еще и здесь, но душа ее уже давно дома, в Шелудьковке.

– Нет, – сказала она, – мы пойдем пешком. Здесь раньше автобусы вообще не ходили, и люди до электрички всегда пешком добирались. Мой отец каждый день на электричку пешком ходил, здесь напрямую всего семь километров.

– Но по дороге ведь все десять будут, – возразил я.

– Ну и что. Ты что, чемоданы не донесешь? – не сдавалась жена. – Я понесу сумку, а Лиля сама пойдет.

– Так дождь ведь усиливается, промокнем все, – пытался я урезонить жену. Я не пойду пешком.

– Ну и оставайся, а мы с Лилей пойдем, – сказала Галя, взяла Лилю за руку, схватила сумку, и пошла по дороге.

Переубедить в чем-то мою жену было невозможно, как тогда, так и сейчас. Обычно мы всегда оставались при своем мнении, и каждый делал так, как считал нужным. Но здесь я не мог остаться ночевать на вокзале, в то время, как жена будет ночью под дождем идти домой с маленьким ребенком. Пришлось брать в руки два довольно увесистых чемодана и идти за ними. Пройдя с полкилометра дошли до высоковольтной линии, проходящей над дорогой. Дождь еще больше усилился, вся спина у меня уже была мокрая. Зонтики у нас с собой были, но вот свободных рук, чтобы их держать, у нас не было. Не зря раньше люди в плащах ходили, и не мокнешь, и рук не занимают, но плащей у нас не было. А с высоковольтной линией творилось что-то невообразимое, наверно это и был тот коронный разряд, о котором я раньше слышал, но не представлял, как он реально выглядит. Вокруг проводов была светящаяся область диаметром около полуметра, такие висящие светящиеся столбы вместо проводов, и все это сопровождалось жутким треском электрических разрядов. Иногда проскакивали разряды между проводами. Под этими разрядами страшно было проходить, а вдруг на нас пробьет, когда мы будем проходить под ними. Сказал Гале, чтобы подождала меня, оставил чемоданы и пошел на разведку под провода. Непосредственно под проводами треск от электрических разрядов стоял жуткий, но самих разрядов я не чувствовал. Вернулся назад и мы вместе потихоньку прошли опасный участок. Еще через полкилометра я начал перекладывать чемоданы из руки в руку, так как один из них был немного полегче, и одна рука не так сильно уставала. Вскоре и это перестало помогать, пришлось ставить чемоданы на землю и давать рукам немного отдохнуть, Галя тоже все чаще и чаще ставила на землю свою сумку. У Лили заболели ножки, и она попросилась к маме на ручки.

– Ну что? – спросил я. – Еще не жалеешь, что пошли?

– Ничего страшного, дойдем, – был ответ упрямой жены.

Пошли дальше, миновали первый поворот дороги и вошли в Гинеевку, чемоданы становились все тяжелей и тяжелей, остановки становились все чаще, а продолжительность отдыха все больше. Поскольку интенсивность движения уменьшилась, у меня начала промерзать мокрая спина.

– Лиля, а тебе не холодно, – спросил я.

– Холодно, – сказала Лиля.

Из-за упрямства жены положение становилось опасным, мы могли простудить ребенка. А ведь мы были еще только в Гинеевке, до Шелудьковки еще идти и идти. Нужно было проситься к кому-то переночевать, но свет нигде в домах не горел, все давно уже спали. С трудом прошли еще с километр и дошли до следующего поворота, в одном из домов за поворотом в окошке горел свет. Это было наше спасение. Я и постучался в это окошко. Нам долго не открывали, не могли понять, что нам среди ночи нужно. Хозяйка открыла только тогда, когда мы показали ей в окно Лилю. Оказалось, что она живет одна, поэтому и боялась открывать. Попросились переночевать, но хозяйка сказала, что у нее только одна койка и диван, на всех места не хватит. Я ее успокоил, что на всех и не нужно, я просто посижу, главное Лилю переодеть и положить спать. Лилю переодели и положили на диване спать. Мы с Галей тоже выкрутили мокрую одежду, и верхнюю одежду повесили сушиться. Галя пристроилась на диване возле Лили, а я спал на кухне, сидя на стуле и положив голову на стол. Несмотря на неудобства, я тоже уснул. Проснулся, как только забрезжил рассвет. Майка на мне полностью высохла, рубашка и свитер тоже немного подсохли, брюки были еще мокроваты, но холод от них уже не ощущался. Дождя уже не было. Я быстренько оделся, предупредил хозяйку, что я ухожу один, для чего пришлось ее разбудить, и налегке пошел в Шелудьковку, до дома оставалось еще километров пять.

Дома уже все были на ногах, теща, баба Паша, даже корову успела подоить.

– А где Галя? – хором спросили меня.

Сказал, что она вместе с Лилей заночевала в Гинеевке, дойти домой сил не хватило. Описал дом, в котором они находятся. Дед Филипп побежал к двоюродному брату дяде Мише, чтобы съездить за Галей на мотоцикле с коляской, а мне теща предложила попить тепленького парного молочка. Молочко я конечно попил, но попросил еще и водки, так как озноб у меня уже чувствовался. Домой мою неразумную жену вместе с Лилей и чемоданами привезли без меня. Потом долго обмывали наш приезд, прилагая все усилия, чтобы мы не заболели. Самогон у тещи действительно был как чудодейственный бальзам, сама его гнала, поэтому все обошлось без последствий. Одна только Лиля лечилась исключительно молоком, без самогона, но и ей удалось не заболеть. В общем хорошо все то, что хорошо кончается, эта поездка, на наше счастье, закончилась для нас благополучно.