– Я могу стать ещё больше похожим на него, – добавил Джоэль. – Если у тебя есть какие-нибудь фотографии, то я изучу их и постараюсь усилить сходство.

Элизабет, казалось, потеряла дар речи, но, когда она наконец покачала головой, Джоэль понял, что она имеет в виду. Дело не в том, что он не должен становиться похожим на Джонатана, и даже не в том, что она не хочет показывать ему снимки, а в том, что их просто-напросто нет.

– Но что-то ведь должно было остаться? – спросил он. – Что-нибудь, на что я могу посмотреть?

Элизабет вышла из кухни, и он отправился вслед за ней на верхний этаж. Там она открыла дверь в комнату, в которую он никогда не заглядывал. Внутри всё было заставлено чайными чашками – сгущённое молоко на донышках издавало сладковатый запах гнили.

Джоэль молча смотрел, как Элизабет подошла к зеркальным дверям и открыла одну из них. Из ящика почти у самого пола она, порывшись, извлекла нечто, сильно смахивавшее на магнитофонную кассету, только толще и больше по размеру.

Видеокассета.

* * *

В начале была муравьиная война. Несколько долгих секунд муравьиной войны. Джоэль сидел и тихо считал про себя: один, два, три, четыре.

Исчезла, сменившись темнотой. Мелькнули отдельные светлые пунктиры, но из-за дёрганого движения камеры сфокусироваться на чём-то было трудно. На экране появлялись и исчезали вспышки и крапинки света. Когда число крапинок сократилось до одной, показалось, что по экрану летает огненная муха, но иллюзия пропала, когда их стало несколько и все они задвигались синхронно. Это были не насекомые, а лампа на верхнем этаже Заброшенного Дома, которую снимали или через замочную скважину, или с отражения на блестящей поверхности.

Тот, кто снимал, споткнулся о край ковра в конце коридора и врезался в лестничные перила, послышалось сдавленное ругательство. Голос был мужским. Отец Джонатана.

Бесконечно скорбим. Торбьёрн.

Торбьёрн старался не шуметь, хотя его явно разбирал смех, и дальше ступал аккуратно.

Поблизости от лестницы окон не было, но Джоэль всё равно догадался, что время – середина ночи или около того, и его догадка подтвердилась, когда Торбьёрн спустился на нижний этаж, где за окнами было темно.

Проходя мимо, он не старался специально заснять комнаты, но и того, что было заснято, вполне хватило, чтобы убедиться: всё выглядит в точности как сейчас.

Джоэль почувствовал, как у него засосало под ложечкой, когда камера заглянула в салон. Единственное отличие между тем, что он видел сейчас на экране, и тем, что было вокруг него в жизни, сводилось к тому, что на экране диван стоял пустым и телевизор был выключен, а в жизни рядом с Джоэлем сидела Элизабет и телевизор работал. Джоэль кинул взгляд в коридор, и на долю секунды ему показалось, что в дверном проёме стоит Торбьёрн.

Но его там не было. Между прошлым и настоящим пролегали двадцать лет разницы. Несмотря на это, изображение на экране казалось Джоэлю реальнее самой действительности. Было что-то будничное в этих кадрах – отец семейства снимает домашней видеокамерой, – и он подумал, что это-то и есть то самое настоящее, которое просто притворяется прошлым. Диван на самом деле пуст, а телевизор выключен. И его самого не существует.

Джоэлю стало интересно, чувствует ли то же самое Элизабет, но он побоялся снова отрывать взгляд от выпуклого экрана старомодного телевизора. Он ждал, что в любую секунду кто-то может появиться в кадре, и если он отведёт взгляд хоть на мгновение, то обязательно это пропустит.

«Ведь меня тогда не существовало, – думал Джоэль. – Если действительность – там, а не здесь, то в чём моя роль?»

«Если меня не существует, то я не могу жалеть о том, что меня не существует».

Наверное, он прямо сейчас и вправду хотел, чтобы его не существовало. По крайней мере, за этими четырьмя стенами уж точно. Всё, чего Джоэлю хотелось, – продолжать смотреть эту пиксельную действительность, которая была по-настоящему реальна.

Камера сфокусировалась на дверном проёме в кухню, где горел свет и две человеческие фигуры, то и дело появляясь и исчезая из кадра, двигались так быстро, что Джоэль не успевал разглядеть их подробнее.

Наконец в первой фигуре он узнал Элизабет. Вторая по своим очертаниям больше походила на подростка, чем на взрослого. Подростка, который, казалось, вырос из собственного тела и теперь не знал, что ему делать со своими длинными руками и ногами.

Но это и был подросток.

Джонатан.

На нём не было рубашки и брюк, как сейчас на Джоэле; на нём было надето то же, что и на прежнем Джоэле – том Джоэле, которого больше не существовало: джинсы и футболка. Но Джоэль никогда не видел подобной одежды в гардеробе Джонатана. Почему Джонатан не надел вещи из гардероба?

Торбьёрн устремился на кухню, и в кадр снова попал Джонатан, но сейчас он сидел спиной к камере.

«Повернись», – пронеслось у Джоэля в голове.

И затем, словно можно было разговаривать с прошлым через экран телевизора, он громко повторил вслух:

– Повернись.

Джонатан не послушался. Он стоял у стола и что-то резал на разделочной доске. Кажется, он готовил еду. Элизабет достала пакет молока и мерную ёмкость, и тогда Джоэль понял, что они собираются что-то выпекать.

Тогдашняя Элизабет посмотрела на мужа через плечо.

– Тебе обязательно нужно снимать именно здесь и сейчас? – произнесла она театральным шёпотом в камеру, и это больше походило на обвинение, чем на вопрос.

– Всё должно быть задокументировано, – ответил Торбьёрн.

– Время – четверть седьмого утра, – заметила Элизабет. Джоэль вдруг подумал: несмотря на то что фильму уже лет двадцать, на экране она выглядит старше, чем сейчас. Хотя «старше» было бы неправильным словом; скорее она выглядела более живой, со всей своей усталостью и морщинками.

Джоэль перевёл взгляд на Элизабет, сидящую рядом с ним на диване, чтобы убедиться, что не ошибся, но увидел совсем не ту Элизабет, которую он знал, Элизабет, будто выпавшую из времени. Сейчас она выглядела лет на сто старше женщины в телевизоре. Она сидела, зачарованно уставившись в прошлое, и казалось, что голубоватый свет, льющийся с экрана, высасывал из неё жизнь. Теперь она была больше похожа на высохшую мумию.

– Не волнуйся, ты всё равно очень красивая, – сказал Торбьёрн, должно быть, решив, что Элизабет боится выглядеть недостаточно хорошо для съёмки.

Его предположение оказалось верным. Тогдашняя Элизабет рассмеялась:

– Даже не пытайся.

Торбьёрн направил объектив камеры на спину подростка.

– Джонатан? – обратился он к сыну.

Джонатан не повернулся.

– Джонатан? – повторил отец, но Джонатан даже ухом не повёл, делая вид, что не слышит. – Джонатан? – повторил Торбьёрн в третий раз. – Посмотри сюда.

Слова эхом прозвучали в голове Джоэля: «Посмотри сюда».

– Может, оставишь его в покое? – сказала Элизабет из прошлого. – Видишь, он не хочет.

– Милая, он же не глухонемой пенёк. Если не хочет, пусть так сам и скажет. Умеет же он говорить. Тебе не нужно всё за него делать.

– Он-то, может, и не пенёк, а вот ты точно глухой. Оставь. Его. В покое.

– Джонатан, давай же, посмотри сюда.

«Посмотри сюда», – подумал Джоэль.

– Тс-с-с, – прошипела Элизабет из прошлого. – Если будешь продолжать в том же духе, разбудишь Хенрика.

– Прости, – сказал Торбьёрн, понизив голос, но не сдался. – Джонатан? – прошептал он. – Джонатан?

И тут Джонатан ответил:

– Чего?

У Джоэля в груди ухнуло сердце. Он впервые услышал голос Джонатана, и его поразило сходство этого голоса с его собственным.

Джонатан продолжал сидеть спиной к камере.

– Ответь-ка, каково это, когда твоему старшему брату исполняется шестнадцать?

– Понятия не имею.

– Джонатан?

Джонатан повернулся.

– Что? – спросил он и посмотрел прямо на Джоэля.

– Вот и ты! – воскликнул Торбьёрн.

Вот он, Джонатан Андерссон. Рыжие волосы и чёлка, закрывающая один глаз. Выглядит как самый обычный подросток – самоуверенный, надутый и одновременно скучающий.

– Привет, – сказал отец с улыбкой в голосе. Часть его руки попала в кадр, когда он помахал сыну.

– Ну и что ты делаешь? – устало поинтересовался Джонатан таким тоном, будто вопрос был не о том, «что ты делаешь прямо сейчас», а о том, «что ты делаешь со своей жизнью вообще», но Торбьёрн выбрал первый вариант, более конкретный и понятный.

Он бодро ответил:

– Твоя мама уже несколько раз задавала мне этот вопрос, и я каждый раз отвечал. Вам двоим, заметь. Иногда вы, правда, так похожи, словно один человек.

– Не можешь убрать эту камеру отсюда? – вздохнул Джонатан.

– Сначала оставь своему брату поздравление с днём рождения.

– А разве не достаточно будет поздравить его, когда он проснётся?

– Сейчас тоже давай, – настаивал Торбьёрн. И когда Джонатан ничего не ответил, добавил: – Ну же, придумай что-нибудь.

Джонатан уставился в пол, размышляя. Он вдруг криво улыбнулся, но, когда поднял голову, лицо его было серьёзным. Он помолчал несколько секунд, и Джоэль почувствовал, как окаменела рядом с ним Элизабет. Она, должно быть, сотни раз видела эту запись и знала, что будет дальше. Джоэль наклонился ещё ближе к экрану.

– Ну здравствуй, дорогой брат, – сказал Джонатан в камеру и сделал маленькую паузу. – Если ты сейчас это смотришь, значит, я уже мёртв…

– Джонатан! – воскликнула Элизабет, и Джоэль засомневался, какая из Элизабет вскрикнула, из прошлого или из настоящего. Джонатан среагировал на голос, и Джоэль понял, что это была Элизабет из прошлого.

Джонатан, хоть и старался, больше не мог оставаться серьёзным. Когда он продолжил, его голос булькал от едва сдерживаемого смеха.

– Мне грустно, что я больше не могу ничего сделать. Теперь тебе придётся продолжать борьбу с пришельцами в одиночку. Я только надеюсь, что, умирая, мне удастся ещё многих забрать с собой на тот свет.

Элизабет шлёпнула его тряпкой для посуды, и Джонатана прорвало от долго сдерживаемого смеха.

– Ай! Помогите! Они атакуют. Я не знаю, сколько я ещё продержусь.

В воздухе опять появилась тряпка, и он притворился тяжелораненым.

– Они убили меня! Эти твари убили меня! Я сейчас умру. Я умираю.

Он сполз по ножке стола, изображая умирающего.

– Их слишком много. Они приближаются… Спасайся сам, братец. Спасайся. Спасайся…

Булькающий звук напоследок – и Джонатан перестал двигаться.

Камера поймала в кадр лицо Элизабет, на нём была написана смесь раздражения и удовольствия.

– Представление окончено, – констатировала она. – Теперь выруби эту чёртову камеру.

Торбьёрн пробурчал что-то неразборчивое, и в кадре появился кухонный пол.

А потом снова началась муравьиная война.

Джоэль довольно долго сидел молча. Элизабет тоже.

– А что вы делали? – спросил он наконец.

Вместо ответа Элизабет подошла к телевизору и выключила его. Она стояла к нему спиной, и Джоэль мысленно спросил себя, что она пытается скрыть, пряча от него своё лицо.

– Что вы делали на кухне? – повторил он.

Если на её лице и были написаны какие-то эмоции, то, когда она повернулась к нему, от них не осталось и следа.

– Пекли, – ответила она. – Шоколадный торт.

– Бисквит в шоколадной глазури?

Элизабет покачала головой.

– Тогда с начинкой из шоколада? – спросил он.

– Нет.

– Значит, облитый шоколадом?

Она кивнула.

– А в чём разница?

– Это старый рецепт, который из поколения в поколение передавался в нашем роду. Я получила его от своей бабушки.

– А ты научишь меня, как его делать?

* * *

Джоэль стоял у разделочной доски и резал шоколад, совсем как Джонатан, когда его отец вошёл на кухню с видеокамерой. Совсем как Джонатан, Джоэль стоял спиной к дверному проёму. Ему было весело притворяться, будто его снимают.

– Джонатан? – спросит его папа, и Джоэль-Джонатан не ответит.

По крайней мере ответит не раньше, чем на пятый или седьмой раз.

Шоколад, который ему дала Элизабет, был одним из самых дорогих, но когда Джоэль развернул фольгу, то увидел поседевшую от времени плитку. Сухой и крошащийся, шоколад, должно быть, пролежал в шкафчике несколько лет, но Джоэль испугался, что если пожалуется, то Элизабет откажется печь. Он подумал, что если она может притворяться, что он и есть Джонатан, то он может притвориться, что шоколад свежий.

Закончив резать, Джоэль положил кусочки в чашу и водрузил её на кастрюлю с водой, которую Элизабет уже поставила греться на плиту. Вода ещё не начинала кипеть.

– А что мне теперь делать? – спросил он.

– Когда шоколад растает, его нужно остудить. Только смотри, чтобы он снова не затвердел.

Джоэль потыкал в кусочки шоколада ножом для масла и попытался растопить их силой взгляда, но быстро заскучал и подошёл к Элизабет, чтобы посмотреть, что делает она.

– Я отделяю желтки от белков, – пояснила Элизабет и разбила яйцо. – Белки мы собьём в крепкую пену, а желтки смешаем с шоколадом и маслом.

Джоэль случайно заметил срок годности на пачке масла и понял, что тот закончился несколько месяцев назад. Но он даже об этом ничего не сказал.

Элизабет перелила белок в одну половинку скорлупы, желток остался в другой.

– Можно я тоже попробую? – спросил Джоэль.

– А что с шоколадом?

– Он ещё не готов.

Она отступила на шаг, уступая ему место. Он взял из картонной коробки яйцо.

– Будь осторожен, – предупредила она. – Если желток попадёт в белок, то пены не получится.

Руки Джоэля задрожали. Элизабет стояла за его спиной, и он хотел сделать всё правильно. Он попытался сконцентрироваться, хотя это было всего-навсего одно яйцо. И осторожно ударил им о край миски. Она накренилась.

– Ой! Бывает же такое, – улыбнулся Джоэль, но ответной улыбки не увидел – Элизабет была серьёзна.

Он придержал миску левой рукой, а в правой повертел яйцо, чтобы найти место, где оно должно было треснуть, но скорлупа осталась совершенно целой. Он опять ударил о край посудины, и скорлупа треснула. Половинки получились не такими равными, как у Элизабет, – одна была больше, с торчащим кончиком, – но и так сойдёт. Джоэль принялся переливать желток из одной половинки в другую, пока весь белок не вытек.

Элизабет одобрительно кивнула.

– Понадобится шесть яиц, – сказала она и отошла к плите, чтобы проверить шоколад. – Два я уже разбила, нужно ещё три.

Теперь, когда Джоэлю удалось разделаться с одним яйцом и Элизабет больше не стояла у него за спиной, руки тряслись уже меньше. Он легко разбил второе яйцо, и половинки скорлупок получились равными.

– Ты же вымыл руки? – неожиданно спросила его Элизабет.

Джоэль рук не мыл. Он закончил с яйцом и подошёл к раковине. Где-то он слышал, что руки нужно держать намыленными около десяти секунд, пока не погибнут все бактерии, и, пока он ждал, случайно бросил взгляд в окно. Через щели в жалюзи виднелся его дом.

«Мой бывший дом», – мысленно поправил себя Джоэль.

Только он собрался отвернуться, как над входом зажёгся фонарь и на крыльце дома появилась его мама. Она вышла за ворота, подошла к краю дороги и огляделась по сторонам, как будто кого-то высматривая, и Джоэль чуть не рассмеялся при мысли о том, что он так близко, гораздо ближе, чем она может себе представить.

Мама выглядела обеспокоенной, и он подумал, что так ей и надо. Она достала телефон, набрала номер, и в кармане его брюк зазвонил мобильный.

– Что это? – спросила Элизабет.

– Ничего.

Руки были всё ещё в пене, и, пока он смывал мыло, телефон продолжал сердито названивать. Джоэль поискал носовой платок, не нашёл и вытер руки о брючину.

Потом достал мобильный и заставил его замолчать.

– Что это? – снова спросила Элизабет.

Джоэль не был уверен, задан вопрос чисто риторически или она действительно не знает, что такое мобильный телефон.

– Откуда это у тебя? – спросила она прежде, чем он успел ответить. – У тебя раньше такого не было.

Джоэль вспомнил, что уже показывал ей мобильный, когда они встретились в первый раз. Она ещё тогда смогла убедиться, что на нём можно слушать музыку.

– Я уже выключил его, – сказал он, не вдаваясь в подробности.

На самом деле он перевёл телефон в беззвучный режим, но объяснять сейчас разницу между обычным режимом и беззвучным не собирался. Джоэль запихал телефон обратно в карман и ещё раз глянул сквозь жалюзи. Мама опустила руку с телефоном, посмотрела в последний раз по сторонам и пошла обратно в дом. Фонарь на крыльце не погас – лестница перед входной дверью была освещена.

Лестница перед входной дверью.

Как магнитофонная кассета оказалась на лестнице перед его домом?

Едва Джоэль успел это подумать, как его рот сам открылся, и он громко произнёс:

– Как могла магнитофонная кассета оказаться на лестнице перед моим домом?

Элизабет двигала тающие кусочки шоколада ножом для масла и, казалось, ничего не слышала.

– Элизабет?

– Прости, что ты сказал?

На её лице появилась ничего не значащая улыбка.

– Магнитофонная кассета, – повторил Джоэль. – Пакет с магнитофонной кассетой и моей одеждой.

– Что с ним?

– Как он очутился перед моим домом?

Элизабет кинула на него быстрый взгляд и отвернулась к плите, где закипала вода.

– Через несколько минут он остынет, смотри, чтобы яйца были готовы.

Джоэль продолжал упорно смотреть на неё.

Элизабет подхватила с кастрюли чашу с растаявшим шоколадом, ошпарив при этом руку.

– Ай!..

И наткнулась на его недоумевающий взгляд.

– Яйца! – крикнула она и подула на обожжённые пальцы. – Торт не получится, если мы вовремя не добавим желтки.

Джоэль взял яйцо из картонки, но остался стоять с ним в руке.

– Что теперь? – недовольно спросила она.

– Ты же говорила, что никогда не покидаешь дом.

– Мы уже обсуждали это. Что с тобой?

– Если ты никогда не покидаешь этот дом, то как пакет с кассетой и одеждой смог оказаться перед моим домом?

– Ты собираешься заниматься яйцами или так и будешь стоять тут и болтать?

Всё её дружелюбие куда-то испарилось.

– Я только спросил… – начал было Джоэль.

– Ради всего святого, давай доведём всё до конца и не будем начинать ссориться!

Джоэль удивлённо моргнул. Что значит «начинать ссориться»? Он всего лишь задал простой вопрос.

– Я не ссорюсь.

– ТОГДА ЗАКОНЧИ, НАКОНЕЦ, С ЯЙЦАМИ!

И Элизабет принялась нервно размешивать шоколад, громко стуча ложкой.

– А я-то думала, что ты всё уже сделал, – пробормотала она.

– Я сделаю.

– ТОГДА ДЕЛАЙ!

Джоэль почувствовал что-то сырое и липкое и раскрыл ладонь. По руке текло раздавленное яйцо.

Он опять подошёл к раковине и смыл липкую массу.

– Ну как? – спросила Элизабет, не поднимая головы. Она как раз принялась просеивать муку.

– Уже скоро, – ответил Джоэль и метнулся обратно к картонке с яйцами. Для торта оставалось разбить только два – и готово. Он взял яйцо и замер над миской с белками. Дрожь в руках была ещё сильнее, чем раньше, и он, как ни пытался, не мог унять её.

«Я справлюсь, – подумал он. – Вот слегка стукну, и всё».

И разбил яйцо о край миски.

– Ой!

– Что там у тебя опять?

Прежде чем он ответил, Элизабет была уже около него.

– Что ты наделал?

Желток, закручиваясь в спираль, тоненькой струйкой стекал в белковую массу.

– Это не страшно, – сказал Джоэль. – Можно исправить.

– Ты всё испортил.

– Я сейчас выловлю его ложкой.

Он метнулся к ящику со столовыми приборами, достал чайную ложку и попытался выловить желток.

– Поздно, – фыркнула она и выдернула миску из его рук. – Хорошей пены теперь не получится. – И она вылила белки в раковину. – Мы должны начать всё сначала.

Джоэль заглянул в картонку, осталось только три яйца. Три – это слишком мало.

– Значит, ничего не будет, – констатировала Элизабет и принялась сметать со стола все остальные ингредиенты. – Надеюсь, теперь ты доволен. Это целиком и полностью твоя вина. Ты, как всегда, всё испортил.

Она стремительно засовывала кастрюли и миски в раковину, так что они гремели. Джоэль мог только стоять и беспомощно смотреть на неё.

– Я могу сбегать в магазин и купить ещё, – робко предложил он. – Тут недалеко. Пять минут.

– Нам теперь нужно всё. Шоколад. Масло. Всё, – она наклонилась к кухонной стойке. – Чёрт, и это тоже!

Она не сказала «лакричные палочки».

– Мы можем сделать торт по половинчатому рецепту, – предложил Джоэль.

– Это не сработает.

– Почему не сработает?

– Потому что ты не можешь всё испортить, а потом сказать, что наполовину получилось хорошо. Не понимаешь? Идеальный наполовину – это ничего хорошего. Идеальный наполовину – это полное дерьмо.

Джоэль подумал, что как раз с тортом это могло бы ещё сработать. Он покажет ей, что у них всё получится, и она опять будет счастлива. Он достал из мойки миску и насухо вытер её бумажным полотенцем.

– Всё получится, обещаю. Положись на меня.

– Положиться на тебя? – рассмеялась Элизабет. – Как можно положиться на того, кто всё время лжёт?

Внезапно Джоэль засомневался, что она разозлилась только лишь из-за яиц. Было похоже, что она только искала повод, чтобы накричать на него. И он почему-то почувствовал себя виноватым. «Ты всё время лжёшь» – обвинение, против которого трудно защититься. У лжи много градаций. Что на самом деле есть ложь?

Носить эту одежду – ложь?

Или цвет волос?

Притворяться Джонатаном? Это ложь?

«Это не ложь, – подумал Джоэль. – Это игра. Всё это только игра».

– Я не лгу, – твёрдо сказал он.

Элизабет опять засмеялась.

– Назови мне хоть один случай, когда я солгал тебе.

– Только один?

– Что ты имеешь в виду?

– Что ж, мы можем начать с обсуждения того, где ты шлялся в последние дни.

– Чего?

– Отвечай, где ты был вчера?

Каждое предложение, которое она произносила, всё больше сбивало Джоэля с толку.

– Вчера ты меня не впустила.

Правда, вчера он не пытался попасть в дом, но полагал, что дверь, скорее всего, была закрыта.

– Я ждала тебя, – сказала Элизабет.

– Но дверь же была заперта.

– Ты рассказал всё своему маленькому другу.

– Что?

– Да, именно так. Это был наш с тобой секрет, и ты растрепал его.

– Я никому ничего не говорил.

– Не лги.

– Я не лгу.

– Почему же он тогда пришёл сюда?

– Кто?

Он никому о ней не рассказывал. А уж своим друзьям и подавно.

– Я не лгу, – повторил он.

И получил пощёчину.

* * *

Левая щека вспыхнула. Потом Джоэль вообще перестал чувствовать всю левую половину лица. От неожиданности он шагнул назад и, врезавшись в кухонную стойку, обрушился на пол. Правое плечо обожгло, он почувствовал привкус металла во рту, но боли не было. Пошла носом кровь, верхняя губа сразу намокла. Тут лицо обрело прежнюю чувствительность, и он ощутил резкую боль. Тысячи нервных окончаний разом взвыли, вторя Элизабет.

– Не лги!!! Думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься?! Бог мой, ты же только и делаешь, что пялишься на стены своей комнаты! У тебя там всё. Ты рисуешь ВСЁ!

Джоэль попытался подняться. Его била дрожь, и он чувствовал подступающую дурноту.

– И куда это ты теперь? – прошипела Элизабет, когда он, ковыляя, направился к выходу из кухни.

Она двинулась за ним следом.

– Ты не уйдёшь отсюда, пока я не поговорю с тобой!

Джоэль шёл, опираясь вытянутыми руками о стены в коридоре, чтобы не потерять равновесие. Пол кренился. Стены скользили. В животе поднималась тошнота.

– Ты слышишь, что я тебе говорю, Джонатан?

Её последние слова заставили Джоэля очнуться.

Джонатан.

Он прибавил скорости.

– Вернись обратно.

Он был уже перед входной дверью. Нажал на ручку и повернул её. Нет, попытался её повернуть, но она не поддалась. Закрыто. Джоэль потрогал защёлку и опять надавил. Ничего.

– Я заперла её, – сказала Элизабет за спиной.

– Открой.

– Не раньше, чем ты расскажешь, кто она.

– Я не знаю, о ком ты говоришь.

– ПЕРЕСТАНЬ ЛГАТЬ!

Джоэль бросился было к двери в подвал, но на полпути догадался, что она тоже заперта. Это он понял по реакции Элизабет: она не сделала ни малейшей попытки помешать ему. Да и если бы даже подвал был открыт, Хенрик всё равно успел заколотить окно доской.

Элизабет приблизилась к нему ещё на шаг и попыталась его успокоить. Положение её тела, жесты, голос – всё было успокаивающим. Всё, кроме слов, вылетавших из её рта.

– Милый Джонатан, скажи только, как её зовут, чтобы мы смогли поговорить об этом.

Джоэль побежал в единственном направлении, которое ему оставалось. Вверх по лестнице. Едва его ноги коснулись первой ступени, как он сообразил, что эта дорога ведёт в тупик, нет никакого способа выбраться из дома с верхнего этажа. Элизабет, казалось, тоже об этом подумала. Она не торопясь поднималась по лестнице и остановилась на полдороге между этажами.

– Пожалуйста, не усложняй всё больше, чем нужно. Только перестань лгать, и всё станет таким же, как прежде. Я обещаю.

Джоэль спешил. Он мог бы забежать в какую-то из комнат, но ни одна дверь не запиралась. Разве что ванная, но что ему там делать?

Потом он вспомнил про массивную квадратную дверь, за которую ещё ни разу не заглядывал. Она была без ручки. Её можно открыть, лишь повернув ключ в замке. Значит, она запирается. А если запереть её не получится, то можно выдернуть из замочной скважины ключ, и тогда туда точно никто не войдёт.

Джоэль отыскал взглядом эту дверь, и с лица Элизабет как будто стёрли все краски. Она попыталась помешать ему, но не успела.

* * *

Джоэль чувствовал, как сотрясается дверь под ударами Элизабет. Он слышал в её голосе нарастающие рыдания, и ей всё труднее становилось говорить. Вибрации от ударов спускались всё ниже и ниже и у самого пола совсем стихли.

– Мой милый Джонатан, хороший Джонатан, не ходи туда, – услышал он. – Я стану лучше себя вести. Обещаю. Я буду следить за собой. Только выйди оттуда.

Джоэль понял, что даже позабыл, как дышать, и сделал глубокий вдох. Поискал в темноте выключатель и обнаружил его справа от входа. Под потолком загорелась одна лампочка без абажура.

– Я не знаю, что со мной такое, – доносился из-под двери скулящий голос. – Ты должен простить меня.

Он оказался в чём-то наподобие гардеробной. Никаких обоев или настенных панелей. Прямо перед ним возвышались горы картонных коробок, достававших почти до самого потолка. Но только почти. Сквозь просвет вверху на него легла тень, и Джоэль понял, что там, дальше, есть ещё один источник света. За картонками комната продолжалась.

Он протянул руку и почти что сдвинул первую коробку, прежде чем понял, что они все пустые. Они стояли тут не для того, чтобы в них хранили вещи, и даже не для того, чтобы храниться самим, – тогда бы их поставили покомпактнее, для экономии места. Они стояли тут, чтобы перекрывать проход к чему-то, и Джоэлю на ум пришло только одно помещение в этом доме, доступ к которому следовало бы так прятать.

Он съел свой обед и сделал домашнее задание. Потом поднялся на чердак и повесился.

Джоэль нажал на гору коробок, и вся конструкция развалилась. Открылась лестница, ведущая на чердак.