Воняло здесь ужасно. Как раз по этой причине Джоэль и Калле избегали бывать к востоку от закрывшегося консервного завода. Хотя он уже лет тридцать как не работал, земля вокруг по-прежнему хранила специфический запах, и морской ветер, дувший с запада, разносил по всей округе «ароматную» смесь гниющих водорослей и тухлых яиц. По дороге Калле снова и снова спрашивал Джоэля, что они тут забыли, но Джоэль каждый раз так туманно отвечал, что Калле в конце концов сдался.

Они взобрались на плато, возвышавшееся над морем, и увидели четыре ряда небольших домиков, больше смахивавших на бараки. В своё время их построили, чтобы поселить здесь рабочих с завода. Джоэль попросил Калле подождать перед домом с номером двадцать восемь, а сам тем временем поднялся на крыльцо и нажал на звонок. Никакого звука он не услышал и только собрался было позвонить ещё раз, как дверь открылась.

– У вас звонок не работает, – сообщил Джоэль.

– Просто он подсоединён прямо сюда, – сказал Гуннар и показал на свой слуховой аппарат.

– Я вам помешал?

– Это зависит от того, с чем ты пожаловал. Снова будешь спрашивать про Джонатана Андерссона?

Он улыбнулся и с намёком кивнул на одежду Джоэля. У Джоэля загорелись уши.

– Заходи, – пригласил Гуннар и распахнул дверь.

* * *

Гуннар повёл Джоэля через узкий коридорчик, до потолка забитый книгами. Джоэль поискал взглядом книгу, о которой ему говорила девятиклассница, но в глазах так рябило от названий, что разглядеть здесь что-либо было трудно.

– Я видел в газете сообщение о его смерти, – сказал Джоэль. – Это вы имели в виду, когда говорили, что я должен листать с конца?

– Значит, оно действительно было там… Да, в своё время я находил его. Только не был точно уверен где.

– Но больше я ничего не нашёл.

– А больше ничего и нет.

– Почему нет?

– Смотрю, тебе это действительно интересно, – пробормотал Гуннар таким тоном, что Джоэль сразу понял: тот что-то знает.

– Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? – спросил Гуннар, когда они вошли в гостиную.

– Нет, спасибо, не стоит беспокоиться.

– Чепуха. Ко мне не каждый день гости заглядывают. Что ты хочешь?

– А что у вас есть?

– Хороший вопрос. Надо посмотреть.

Он вышел из комнаты, а Джоэль остался стоять. Если бы он мог, то сел, но все более-менее пригодные для этого места в комнате были завалены различными побрякушками. Книг тут тоже хватало, но кроме них здесь также лежали пластинки, стояли модели кораблей и валялись канаты; по стенам висели картины и рисунки – в основном на морскую тематику, – на полу высились стопки бумаг, доходившие чуть ли не до потолка, и, казалось, малейший сквозняк – и все эти горы тут же обрушатся.

В центре комнаты теснились, чуть ли не врезаясь друг в друга, предметы мебели, совершенно разные по стилю, словно их выдернули из двух гарнитуров: первый – в весёлый цветочек, второй – в строгих чёрных тонах. Под один журнальный столик был задвинут другой, меньшего размера, а напротив окна стоял крепкий письменный стол, которому по своей конструкции посчастливилось не походить ни на один из гарнитуров.

– Кажется, у меня оставался лимонад, – донёсся из кухни голос Гуннара.

– Хорошо, – крикнул Джоэль.

Осторожно обойдя стопки бумаг на полу, он подошёл к письменному столу, где стояла чёрно-белая фотография. Молодые мужчина и женщина обнимали друг друга, стоя в самом центре целого моря людей; воздух пестрел конфетти. В мужчине Джоэль сразу же признал Гуннара, хотя на фотографии тому было лет двадцать, не больше. Выглядел он настоящим красавцем, женщина тоже была хороша собой, и у обоих были добрые, лучистые глаза.

Про глаза Джоэль подумал непроизвольно. Такого он никогда раньше за собой не замечал. Это началось после того, как Элизабет сказала ему, что у него глаза Джонатана. Чем больше он смотрел после того разговора на себя в зеркало, тем труднее ему становилось описать их (за исключением того, что они становились ещё чернее, пока он их изучал). Но об этой паре молодожёнов легко можно было составить мнение по глазам: если бы была возможность выбирать родителей по фотографии, то Джоэль не задумываясь выбрал бы их.

– Седьмое мая сорок пятого года, – сказал Гуннар, входя в комнату.

В одной руке он держал чашку кофе, в другой – стакан лимонада. Он протянул его Джоэлю:

– Надеюсь, не просрочен. Я не знаю, как долго он простоял в холодильнике.

Джоэль сделал глоток: напиток оказался испорченным, но не настолько, чтобы не пить его совсем.

Гуннар убрал с дивана в цветочек гору папок и пригласил Джоэля сесть.

– Я не знал семью Андерссонов лично. Мы вращались в разных кругах. Понимаешь, о чём я?

– Не совсем, – честно признался Джоэль.

Было что-то такое в жилище старика, от чего Джоэлю не хотелось притворяться, что он понимает больше, чем есть на самом деле.

Он уселся на диван, а Гуннар принялся расчищать кресло, чтобы освободить себе место.

– Есть люди, которые живут тем, что работают, а есть те, которые живут тем, что другие на них работают. Эти две группы никогда друг с другом не пересекаются. Как учитель с учеником. Они не ровня друг другу.

Гуннар попытался найти на лице Джоэля признаки понимания.

– Короче говоря, друзьями мы не были, – резюмировал он, и это Джоэль понял. – Сколько поколений твоей семьи жило в Уддвикене? – спросил Гуннар, наконец-то усевшись.

Джоэль призадумался. Его мама родилась здесь. Скорее всего, его бабушка с дедушкой тоже, но в этом он не был точно уверен. Больше он ничего не знал. Как мог он объяснил это Гуннару и задал ему тот же вопрос.

– Одно поколение, – ответил Гуннар. – Мы переехали сюда после войны. Тогда здесь водились рыба и деньги. Я плавал на рыболовецких судах, а Ингер работала в школе.

– В школе Уддвикена? Я как раз учусь в ней.

– Я знаю, – по-дружески улыбнулся Гуннар, а Джоэль понял, что сморозил глупость. Как он мог забыть, что именно там они и встретились. – Это Ингер создала библиотеку. Вот почему я прихожу туда. Раз в неделю.

– Она умерла?

Гуннар прищурил глаза.

– Она дышит. И сердце у неё бьётся. Но она не знает, кто она или кем была раньше. Она сошла с ума.

– Она здесь?

– Слава Богу, нет. Она у себя дома.

– И как долго она такая?

– Как долго… – он тихо посчитал про себя. – В ноябре будет девять лет.

– Вы её навещаете?

Гуннар кивнул. Выглядело это как «да», но больше не было произнесено ни слова. Джоэль попытался сказать что-нибудь более весёлое.

– Уверен, что она всегда вам рада.

– Этого я не знаю. Что бы ты сам подумал, если бы рядом с твоей кроватью стоял незнакомый старик и смотрел на тебя?

Разговор, казалось, расстроил Гуннара, и Джоэль поспешил сменить тему.

– Мой дедушка тоже рыбачил на лодках.

Гуннар поднял голову.

– Какая у тебя фамилия?

– Лундмарк. Но это папина. Маму зовут Густавссон.

– Я знал одного Густавссона. Он жил как раз напротив дома Линде.

– Какого дома?

– Полагаю, вы, молодёжь, зовете его Заброшенным Домом.

– А, вот как. Да, это мой дедушка. Сейчас я там живу. С мамой и сестрой.

– Малышка Хелена Густавссон? Она до сих пор там живёт?

Так звали его маму, но Джоэль недоумевал, как можно называть её малышкой, поэтому только пожал плечами.

– Тогда мне понятно твоё любопытство. И сколько времени ты там уже живёшь?

– Почти с рождения. Мы переехали туда, когда папа от нас сбежал.

– Грустно это слышать. Я имею в виду, про твоего папу.

– Ничего страшного, я его совсем не помню.

Как Джоэль ни храбрился, а с комком в горле он поделать ничего не мог, и Гуннар это заметил.

– Как, напомни мне, зовут твоего мальчишку? – спросил он, и Джоэлю пришлось откашляться, чтобы прочистить горло.

– Джонатан.

– Ну да, Джонатан Андерссон, так его звали…

Он внимательно смотрел на Джоэля.

– Что ты знаешь об Уддвикене?

Джоэль в ответ покраснел.

– Кто основал город? – продолжал спрашивать Гуннар.

– Я не знаю.

– Когда он был основан?

Джоэль мучительно улыбнулся, и Гуннар покачал головой.

– Бог ты мой, вот оно, современное поколение. И вправду ничего не знают. Уддвикен был основан в тысяча восемьсот шестидесятом году человеком, которого звали Вильгельмом Оскаром Линде.

– Линде, который из дома Линде?

– Да. Но построил его не он. Он жил в особняке, где сейчас размещаются курсы для педагогов.

– И он основал Уддвикен?

– Более или менее. Конечно, до тысяча восемьсот шестидесятого года здесь жили люди, но никакого города ещё не существовало.

Гуннар с тревогой посмотрел на Джоэля.

– Будь добр, расскажи мне, что ты знаешь о неурожайных годах?

Джоэль кое-что знал, хотя не был уверен на этот счёт.

– В те годы многие шведы переехали в Соединённые Штаты… – сказал он осторожно, и Гуннар кивнул.

– Возможно, вопреки всему у них была надежда на лучшее будущее. Да, тогда многие шведы переехали в Соединённые Штаты. Во второй половине девятнадцатого века случилось несколько лет, когда зимы были жестокие, а летом царила ужасная засуха, и люди мёрли от голода, как мухи. Семью Линде это, конечно, не затронуло. Чего уж там, голодными они совсем не выглядели. Их даже вялыми назвать было нельзя. После того как отчаявшийся от голода подросток взломал склад и украл немного еды из их запасов, Вильгельм понял, что это только вопрос времени – когда крестьяне нападут на его усадьбу с факелами и вилами.

– И тогда он построил город? – спросил Джоэль, который не совсем понимал, как одно связано с другим.

– Точно! – подтвердил Гуннар. – Он заложил центральную часть города, построил школу, больницу и роскошные дома рядной застройки.

– Зачем?

– Хотел завоевать любовь и популярность, чтобы народ оставил его склады в покое. Он нанял голодающие массы в качестве дармовой рабочей силы и платил им едой. Но не думаю, что он сделал это, потому что был такой добряк…

– Но звучит довольно неплохо.

– Нет, нет и ещё раз нет. Он, как ты понимаешь, был торговцем. Он торговал продовольствием. Его склады могли бы прокормить всю округу на несколько лет вперёд, но вместо этого народу доставались лишь крошки, в то время как он задорого продавал лучшие товары там, где водились деньги.

– Тогда кто же построил Заброш… простите, дом Линде?

– Его сын Карл. Тот получил образование на континенте и, будучи во Флоренции, прямо-таки влюбился в стиль ренессанс. Поэтому он привёз оттуда итальянского архитектора, хотел, чтобы тот построил ему дом, настоящее родовое гнездо. Архитектор прибыл в конце лета тысяча восемьсот восемьдесят шестого года и был, мягко говоря, шокирован. Кругом мрак, холод. Почти полное отсутствие цивилизованного общества. А когда кончился март и начался апрель, а лёд даже не собирался таять, то он собрал вещи и удрал отсюда, дав себе слово никогда больше не возвращаться в этот ад на земле. Он оставил после себя вырытый под фундамент котлован и одиннадцать папок с чертежами в кожаных переплётах.

– И что тогда сделали Линде?

– Ясное дело, они его построили, этот дом, но на это ушло порядочно времени. Семнадцать лет, если быть точным. И когда в тысяча девятьсот третьем году постройка дома была завершена, Карл Линде оказался сломленным человеком. Дом Линде был для него всем. Он организовал большой праздник, на который созвал всю округу, но когда гости прибыли, то нашли новоиспечённого хозяина дома бледным, как покойник, и слабым, как новорождённый жеребёнок. Он даже не мог встать с кресел, чтобы поприветствовать гостей. И когда на следующее утро слуга пришёл разбудить его, то обнаружил хозяина мёртвым в постели.

– От чего же он умер?

Гуннар наклонился вперёд и, понизив голос, сказал:

– Говорили, что это дом убил его.

Он откинулся обратно на спинку кресла.

– Но я в это не верю. Скорее наоборот. Он помер бы гораздо раньше, если бы так отчаянно не цеплялся за свою жалкую жизнь, мечтая увидеть дом построенным. И когда строительство завершилось, у него попросту не осталось больше ничего, ради чего стоило бы жить.

– А как это связано с Джонатаном?

Гуннар улыбнулся нетерпению Джоэля.

– Сейчас ты поймёшь. Старший сын старшего сына Карла Линде был Джонатану дедушкой. У него, в свою очередь, был ребенок, дочка, которую окрестили и нарекли Элизабет. Элизабет Линде вышла замуж за Торбьёрна Андерссона и стала Элизабет Андерссон.

Бесконечно скорбим. Элизабет.

– И если бы ты не знал, что люди думают об этой семье, ты бы никогда не понял, почему город так отреагировал, когда Джонатан умер.

Джоэль встрепенулся.

– А как город отреагировал, когда Джонатан умер?

Гуннар посмотрел на свои руки, а когда опять поднял взгляд, то вся его ребяческая живость куда-то пропала. Сейчас на Джоэля глядел настоящий столетний старик.

– Я хочу сказать, что это началось, когда завод продали.

– Консервный завод? Они им владели?

– А ты не слышал, что я говорил?

– Простите, – сказал Джоэль, хотя был уверен, что Гуннар ничего не говорил о том, что семья Линде владела консервным заводом.

– А зачем они это сделали? Продали его…

– Потеряли к нему интерес. У них появилась полная апатия к тому, что наживали их предки. Что ж, это их право…

Он увидел, что Джоэль снова не понимает.

– Апатия – значит усталость, равнодушие.

– От чего же они устали?

– Ни от чего. Они душой устали. Вот что делает с людьми кровосмешение.

– Кровосмешение? Это когда брат женится на своей сестре?

Одна только мысль о женитьбе на Софии вызвала у Джоэля гримасу отвращения.

Гуннар улыбнулся.

– Ну нет, я не думаю, что кто-то из них женился на своей сестре, но зажиточных людей здесь было мало, и все они вращались в своём тесном кругу, поэтому близкородственные браки были обычным делом.

Джоэль обдумал услышанное, но всё равно не понял, при чём тут Джонатан.

– Мы дойдём до этого, – сказал Гуннар и сделал глоток кофе. – Так, о чём я? Ах да, завод продали…

Он поставил чашку на столик.

– Сначала всё шло хорошо. Завод перекупило предприятие из Бельгии, и за несколько лет всё стало как прежде. И даже лучше. Бельгийцы были гораздо компетентнее в таких делах, нежели семья Линде, чья власть подходила к концу. Но вся Швеция тогда, как поезд, неслась вперёд по пути экономического развития. Бельгийцы не выдержали конкуренции и, собрав свои пожитки, свалили. Завод закрылся, и работы не стало.

Гуннар встал.

– Извини, это всё мои колени. Ты сиди. Я только…

Он принялся ходить по комнате, разминая затёкшие ноги.

– Ты был когда-нибудь внутри?

– Внутри чего?

– Консервного завода.

Джоэль отрицательно мотнул головой.

– Сейчас это лишь пустая оболочка. Скорлупа. Одно предприятие из Кореи скупило всё оборудование. Я был уже стар, когда это случилось, поэтому меня это не так сильно задело, но было много тех, кто не мог смириться с окончанием сладкой жизни. И хотя топор занесли бельгийцы, большинство винило во всём семью Линде. Что ни говори, а Уддвикену с этой семьёй жилось легче ещё с тех пор, как Вильгельм начал сколачивать своё состояние в неурожайные годы.

– Вы хотите сказать, что именно поэтому не было ничего написано о Джонатане в газете? – спросил Джоэль. – Потому что народ не любил его семью?

Странно, до чего же люди порой могут быть мелочными.

– Я солгу, если скажу, что нашёлся хоть один, кто считал, что они этого не заслужили, – ответил Гуннар. – Но не написали не поэтому.

– Тогда почему?

– А зачем писать о том, о чём и так все знают? Денег на этом не заработаешь.

Он остановился у письменного стола и посмотрел в окно. Джоэль ждал продолжения, но Гуннар молчал.

– Гуннар?

Старик не ответил, и Джоэль решил, что в его слуховом аппарате села батарейка. Он поставил пустой стакан на журнальный столик и поднялся, чтобы подойти к собеседнику.

И тут Гуннар обернулся. Вид у него был обеспокоенный.

– Ты знаешь вон того мальчика там, снаружи?

Джоэль покраснел.

– Это Калле.

Гуннар повернулся обратно к окну.

– Не стоит ему здесь так делать.