Речка была неширокая, но на перекатах пенилась и бурлила. Первым вошел в воду лев, за ним львица. Вздернув брезгливо хвосты, они сначала шли по дну, борясь с силой течения, потом поплыли.
Лекуле стоял за кустом, шагах в десяти от них, и, когда они поплыли, вошел в воду и он. И как только почувствовал ее холод у пояса, поплыл, подняв над головой палку с узелком. Так и плыли: лев, львица и Лекуле — метрах в двадцати за ними.
Раз львы вошли в воду, значит, нет поблизости крокодилов, потому и Лекуле отважился здесь на переправу. Львов он не боялся: он не дитя и знает, что одной чешуи кгвары, которая на тонком шнурке висит у него на шее, достаточно, чтобы их не опасаться.
Шип кгвары дала ему мать, когда уходил он на юго-запад, в Йоханнесбург. Но лучше о тех днях не думать… Черный костюм белого человека, купленный у миссионера за пять коз, не помог. А шип кгвары спасает, похоже, только от львов. Овчарок и полицейских его магическая сила не пугала…
Домой, домой возвращался он. Шел и степью, и перелесками, что росли у высохших и наполненных мутными потоками русл рек, плутал в камышах, когда обходил болота. Прошел двести миль по саванне, с узелком на палке, в котором лежал непригодившийся костюм. До деревни в стране Лобеду осталось немного
Выбравшись на берег, он запел. Львы оглянулись и ушли своей дорогой, а Лекуле пошел своей.
Шел и пел, радуясь. А солнце обжигало голую спину, и зимородки искрились над рекой. И буйволы паслись большим черным табуном — за редкими деревьями саванны. А там, где лес был погуще, с треском ломали сучья слоны. Он видел только хоботы, сокрушавшие ветвистую опору листвы, и огромные уши, чутко подвижные.
Он оглянулся, когда услышал, что слоны гневаются. Раскинув уши и хоботом ловя ненавистный дух человеческий, один уже бежал к нему. Тогда и Лекуле побежал. Бежал и смеялся, хотя дразнить слона не хотел. Просто смешно, что старый тембо думает здесь поймать Лекуле. Он перебегал от дерева к дереву, и, когда прятался за них, слон крутился на месте и зло кричал нелепо жалким для такого воплощенного в костях и мясе могущества голосом.
Слон ушел к слонам, а Лекуле снова запел.
И вдруг замер с занесенной для шага ногой…
Тот, кого он увидел там, куда хотел наступить, тот напугал и опечалил его больше слонов и львов, больше черной мамбы, которая вчера чешуйчатой молнией проскочила через тропу у самых его ног.
И зачем судьба свела их пути! О, Муджаджи, королева дождя, тяжела твоя ноша!
Лекуле стоял и думал: нелегок будет его груз в узелке. Он вздохнул безрадостно, снял с палки и развернул свой черный костюм, закатал в пиджак свернувшегося у его ног зверя, связал поверх брюками, вскинул на плечо негаданную ношу и зашагал дальше, уже без песни, сетуя на свою судьбу.
— О, кгвара, тяжелый ты. Почему не сидел в своей норе? О, бвана-мганга, я спешу домой! Встречу ли любопытного?
До деревни — день пути, но если не встретит Лекуле никого из своего народа и если никто не спросит его, что несет он в узле, то еще три дня идти ему с кгварой на плече до крааля главного вождя…
И путь показался дальним, и петь Лекуле уже не хотел.
Ночь проспал он на баобабе, а утром вчерашние тревоги рассеялись. Не знал он в своем народе нелюбопытных, а встретить земляка совсем не трудно. Так решил Лекуле и с легким сердцем и нелегкой ношей отправился в путь.
Когда подходил к холму, за которым была его деревня, повстречался ему человек. Они приветствовали друг друга, как у них принято. Они поговорили о том, о чем говорят при встрече. А потом, конечно, незнакомец спросил Лекуле, что несет он в узле. Лекуле, улыбаясь (потому что очень хотел домой), ответил: «Кгвара!» И развязал узел.
— Но мне не во что его завернуть. — сказал незнакомец, досадуя на свое любопытство.
— Возьми это, — сказал Лекуле и отдал пиджак (штаны были нужнее).
Разошлись они: Лекуле без груза домой, а незнакомец — в дальний путь с кгварой в узле и надеждой в сердце, что, быть может, скоро встретит и он любопытного, которых в их стране немало, и тот спросит, что он несет, и отдаст тогда ему кгвару. Без обиды разошлись — таков обычай на севере Трансвааля, в стране Лобеду.