Извлечение ингредиентов из туши спрута и кусков его щупалец прошло при содействии Журба, а значит, с величайшими выгодами для нас. Настолько крупными, что я таки пожертвовал богу реки четверть добычи. И половину отдал бы, как первоначально хотел, — улучшать отношения так улучшать! — однако Журб на мое великодушие ответил своим и больше двадцати пяти процентов брать отказался. Короче, все наше дальнейшее общение свелось к обмену любезностями, расшаркиваниям и заверениям в вечной дружбе. И при прощании я чувствовал себя если не его сыном, как он меня сгоряча назвал, то по крайней мере племянником.

Отдалившись от храма на дневной переход, мы наконец вышли точно на проложенный духами лабиринта маршрут к некрополю. Мне показалось, будто деревья и кусты на нашем пути растут как-то не так — слишком редко, в отличие от того, что наблюдалось справа и слева. В одном месте, где ливнем смыло верхний слой почвы, заметил выступающие из земли массивные каменные плиты вроде тех, что служили покрытием Разбойничьего тракта.

«Западная военная дорога Гинкмарского королевства, — выскочило описание. — Будь осторожен, странник! Она давно не охраняется богами-покровителями путешествующих. Вместо следящих за порядком патрулей ты встретишь лишь злобных тварей, алчущих крови разумных, а на десятиверстовых заставах здесь дежурят демоны тьмы».

Я сверился с маршрутом — почти на всем протяжении он совпадал именно с этой дорогой. Еще одна тропа войны. Только не тайная и ныне действующая, как Южная в Оргое, а официальная, очень старая и всеми забытая.

— Если идти ею до конца, она выведет нас к заброшенной столице Гинкмара, — сказал Люцифер, уловивший мои мысли. — Военные дороги любых держав всегда ведут только в столицы.

— Почему же тогда в Оргое такие дороги сходятся к Каритеку? — удивился я.

— Потому, что когда-то он и был столицей королевства. И само оно называлось Каритекским, а не Оргойским. Разве тебя не удивляло, что Генриха принято именовать «его высочество», хотя такое обращение используется лишь по отношению к членам королевских семей, в основном к принцам и принцессам?

— Ну-у-у, знаешь ли! Я в подобных тонкостях и близко не разбираюсь!

— А пора бы уже, — ворчливо заметил Люцифер. — Так вот: Генрих — принц крови, последний из представителей старого королевского дома. Его мать умерла при родах, а отец — когда мальчику было всего два года. Опекуном стал Бальдур — и оттерев законного наследника, сам сел на трон.

— Вон оно что! И как восприняли смену династии оргойские… то есть тогда еще каритекские дворяне?

— Многие были недовольны. Более того — возмущены. Однако к тому времени, когда стало ясно, что Бальдур узурпировал престол и по доброй воле от власти не откажется, он уже успел показать себя великолепным правителем, за что и получил свое прозвище. Собственно, лучшего владыки у государства не было за всю его историю. Число сторонников достигшего совершеннолетия принца постепенно уменьшалось, а Бальдура — наоборот, росло. С каждым годом становилась реальнее угроза войны с империей. Все знали, что столкновение неизбежно произойдет, а перед этим случилось еще несколько войн, в каждой из которых Бальдур показал себя блестящим главнокомандующим… В общем, в конце концов Генрих оказался вынужден отречься от короны. Под его рукой осталась лишь бывшая столичная область. Доходы с нее не могли обеспечить равное былому благополучие Каритека, привыкшего жить на широкую ногу. Раньше в город стекались деньги со всей страны, экономить их не очень умели. Пришлось научиться, а пока учились, Каритек изрядно обветшал.

— А потом?

— Потом Генрих нашел Герхарда, и вскоре тот стал главным магом. Бальдура запустение бывшей столицы и бедность Генриха вполне устраивали. И герцогу пришлось изворачиваться как ужу в петле, чтобы поправлять свои дела, одновременно избегая королевских санкций. Понятно, что Бальдур был бы не прочь совсем избавиться от претендента на престол, и не сделал этого лишь потому, что сделать никак не мог. А теперь попал в зависимость от него, словно чересчур увлекшийся курением талмифоры колдун. Генрих полностью себя обезопасил постоянной отправкой рекрутов на войну и бесчисленных накопителей с маной в столицу. Без того и другого державе уже не обойтись. Дворянство вновь воздает Генриху королевские почести, вместе с тем выражая преданность Бальдуру, и молится всем богам, чтоб эта пара не вздумала делить престол сейчас. Покойный Филипп, граф Хармский, не раз заявлял, что в случае конфликта следует немедленно казнить обоих и отдать корону кому-нибудь третьему. Ибо любая усобица в Оргое тут же принесет победу Мадуару.

— Солидарен с Филиппом. Хотя согласно официальной версии как раз я его и отравил, порушив в самую тяжкую для страны годину сей столп пламенного патриотизма. Я, видишь ли, несмотря ни на что, в том числе и на сей гнусный поклеп, поддерживаю оргойцев. Не они ведь напали на империю — она на них. А они выстояли. И продолжают держаться, хоть слабее.

Впереди показалась вроде бы полянка. На самом деле — перекресток Западной военной дороги с еще какой-то. Тоже мощеной, а значит, бывшей некогда важной. Невидимые каменные плиты мешали растительности полностью захватить и ее. Слева возвышался обелиск с надписями, заменявший дорожный указатель. Но не он привлек мое внимание, а легкое дрожание воздуха на перекрестке, словно над асфальтом в солнечный день. Чего происходить точно не могло. Лесная подстилка не нагревается как асфальт. Особенно под кронами деревьев, и когда небо в тучах

— Ты это видишь? — спросил я, останавливая некрокиборга.

— Что именно? — уточнил Люцифер.

— Значит, не видишь. Иначе понял бы, что мне не нравится.

— Если тебе что-то не нравится, мне оно тоже не нравится. Объехать его можно?

— Можно. Однако я хочу знать, что это такое. Постоянно тут висит или только возникло? Как бы не поволочилось за нами следом, если вздумаем его избегать.

Я вытащил из колчана стрелу и приготовил лук для стрельбы через смотровую щель. Искать потом по зарослям арбалетный болт было бы проще — так он и стоит дороже, и расстроишься больше, коли все же не найдешь. А если предчувствие меня не обманывает, после пролета по перекрестку любой снаряд окажется потерян.

— Отойди назад! — приказал я Люциферу. — За костомеха.

Конь послушался. Я выпустил стрелу — она нырнула в подозрительное марево и исчезла в ярчайшей вспышке. Громыхнуло как при взрыве крупнокалиберного снаряда. Деревья вокруг качнулись, точно пытаясь уклониться от летящих в них языков пламени. Когда рассеялся легкий дымок, ничего подозрительного впереди уже не было. Воздух вел себя как обычно. То есть стал прозрачным. Не дрожал, не искажался, не напоминал о своем существовании другим образом.

Я подождал возобновления убийственного феномена. Не дождался, и вывел костомеха на перекресток. «Говорящие часы» поздравили меня с улучшением сверхчувственного восприятия и предложили посмотреть прогресс отдельных навыков, подкорректировать приоритеты при необходимости. Я отказался. Мне еще с этим восприятием разбираться и разбираться. Пока и так шикарно, без коррекции. А изменишь что-нибудь от балды — может, уже не настолько шикарно будет. И на следующем перекрестке от нас мокрого места не останется — все испарится.

Надписи на обелиске были сплошь на незнакомых языках: обычай писать сперва на общем языке, а уж потом на остальных, в Гинкмарском королевстве игнорировали. Ковыряться в базах и мучаться с переводом я не стал — все равно написанное давно не актуально, а лингвистических способностей у меня как у землекопа. Но сам обелиск напомнил кое-что читанное в детстве. О витязе на распутье.

— И поехал он по дороженьке, где убиту быть, — пробормотал я.

— Это ты какое-то сказание цитируешь? — спросил Люцифер.

— Да. Был в моем мире один славный воин — звали его Илья Муромец. Он с равным удовольствием дрался с врагами родины и монстрами, раздавал военную добычу вдовам и сиротам или пропивал ее в кабаках стольного града Киева с первыми попавшимися алконавтами. Время от времени хамил великому князю Владимиру, за что тот сажал его в темницу лет на двадцать или тридцать. Потом выпускал досрочно — когда очередная половецкая, татарская или еще какая орда шла на Русь, а останавливать ее было некому. Илья, бывало, подолгу ломался, но все же выходил, потому что сидеть на казенных харчах ему было скучно, да и руки чесались кому-нибудь навалять. Делать-то он больше ничего не умел, кроме как воевать, потому что силищей обладал непомерной, в мирных областях неприменимой. Когда-то давно, в самом начале, он пробовал поля пахать, однако так сильно налегал на соху, что выворачивал наружу глину и прочую неплодородную геологию из самых глубин матушки-земли. На полезные ископаемые спросу в округе не было, и родители посоветовали Илье попробовать себя в ратном деле, пока он им все земледелие не угробил. Илья попробовал — понравилось. Он совершил множество подвигов и прославился, но однажды впал в депрессию, сел на коня и потащился куда глаза глядят. Дотащился до распутья. Видит — камень. А на камне том написано: «Кто направо поедет — тому убиту быть, кто налево поедет — тому богату быть, а кто прямо поедет — тому женату быть». Ну, он взял и поехал направо.

— Зачем же? — удивился Люцифер. — Если заранее проведал, что там ждет смерть?

— Это надо русским родиться, чтобы понять. А объяснить даже и русские не смогут. Естественно, на самом деле Илья не хотел умирать — иначе пошел бы да повесился. И в глубине души он не верил, что его убить могут, поскольку уже черт знает сколько народу пыталось… Короче, он просто поехал направо. Надо же было куда-то ехать, а бабло и бабы ему остохренели.

— Ну и как — Илью убили?

— Да нет конечно! На него напало сорок тысяч разбойников, но он их всех победил.

— Сорок тысяч? Какая большая шайка! Разве бывают такие?

— Вообще-то не бывают. Когда у главаря столько бандитов под началом, обычно он именуется королем, царем, императором, а сами бандиты — богохранимым доблестным воинством, или типа того. Однако события, о которых я тебе рассказываю, происходили на Руси, а у нас обычно все было не просто большим, а самым большим. Самый большой колокол, самая большая пушка, самая мощная бомба… Ну и страна по итогам дружеских потасовок с соседями и их добровольного к нам присоединения тоже получилась самая большая. Поэтому и шайки старались соответствовать остальному. Например, уже в мое время у нас была самая страшная в мире русская мафия. Правда, колокол никогда не звонил, пушка не стреляла, страна периодически разваливалась, а мафия почти сплошь состояла из евреев и кавказцев с иностранным гражданством. Зато бомба вышла на славу. Если б такую взорвали в Каритеке, в столице снесло бы все крыши, а от Каритекского герцогства остались лишь упоминания в летописях. Так что, думаю, если бы мы на повседневку работали не спустя рукава, и половину дней с похмелья, а взялись как следует, то довели бы до ума и пушку с колоколом, и страну, и даже мафию. И стало бы у нас все не только самое большое и страшное, но и самое лучшее.

— Отчего ж не взялись?

— Откуда мне знать? Кстати, может, и взялись — уже после того, как я сюда попал.

— А что дальше делал Илья?

— Вернулся к камню на распутье и написал на нем, что сказанное о первой дороге — брехня. И поехал по второй. Потом по третьей.

— Так ведь бабло и бабы ему остохренели?

— Экий ты дотошный! Я ведь тебя сразу предупредил: не пытайся ты в мотивах русских людей разобраться. И пошли уже с этого перекрестка. Илья по трем дорогам проехал, а мы с тобой пока и одну не одолели.

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!