Стефания Сергеевна Вейкина — женщина интеллигентная и порядочная — свою жизнь строила по правилам. У нее были муж и приёмный сын, который стал для нее смыслом существования. Она растила его как самое любимое и важное существо на свете. Можно было сказать, что мать души в нём не чаяла. Кстати, и Мартин отвечал ей тем же. Они жили в центре Санкт-Петербурга, в шикарной трёхуровневой квартире, в доме с лепниной и парадной со стеклянными витражами. Стефания Сергеевна ходила в театры, посещала выставки и была знакома со многими известными людьми в Питере, которые являли собой культурную богему, начиная от работников Эрмитажа и заканчивая популярными актёрами.

Она любила книги, интересовалась новинками, иногда вместе с сыном они устраивали поэтические семейные вечера, читали Байрона в оригинале. Она понимала, что у сына немного другие интересы, но его абсолютное владение иностранными языками давало возможность уважить мать. Она любила ходить с ним на светские рауты. Мартин был настолько красив и обаятелен, что женщины сворачивали шеи, глядя на него, и Стефания Сергеевна в такие моменты испытывала небывалое чувство гордости и материнского счастья. Это были ее минуты триумфа.

А вот к его женщинам она относилась сложнее. Конечно, многих она и не знала, не все ей были представлены. Но Стефания Сергеевна давно разделила их на две группы. Первая весьма многочисленная группа — девушки для развлечений и сексуальных утех. Вторая группа — деловые, хваткие дамы, которым что-то надо было от Мартина. И только одна женщина, абсолютно не вписывающаяся в эту классификацию, ни на кого не похожая, однажды вошла к ним в дом в нелепом ростовом костюме коровы и сразу же сразила Стефанию своим поведением и непосредственностью.

Стефания долго к ней приглядывалась и поняла: этой красотке ничего от ее сына не надо, кроме его любви. Но у них что-то не ладилось. Яна исчезла из жизни Мартина, забрав его сердце. Шло время, Стефания Сергеевна втайне надеялась, что «время лечит», что влюбленные обретут счастье порознь, но понимала, что обманывает сама себя. Ничего не менялось, Мартин так больше никем и не увлёкся, хотя его окружали очень достойные девушки. Но Стефания Сергеевна даже не представляла, насколько глубоко и душераздирающе горе сына. А вот вчера узнала.

Ночью Мартин заявился домой в синяках и в абсолютно непотребном виде, его сопровождал импозантный пожилой мужчина с крашеными волосами. На них была какая-то невообразимая рванина, словно с помойки, и оба были пьяны в стельку.

— Мой друг Ваня, — только и смог членораздельно произнести Мартин и ушёл в небытие, дотянув всё-таки до своей комнаты.

А вот Ваня, Иван Демидович, устроил ей целое представление: читал стихи, пел песни, играл какие-то сценки, громыхая своим бархатных баритоном на весь дом.

Стефания Сергеевна сначала испугалась такого ночного напора от незваного гостя, и даже подумывала о полиции, но потом даже заинтересовалась. Одно было плохо — гость активно вонял помойкой. Стефания Сергеевна предложила ему принять ванну и вручила полотенце. Гость долго и путано благодарил, обслюнявил ей руку и пал с полотенцем к ее ногам замертво. Захрапел прямо на ковре в гостиной, так сказать, по-походному, по-гусарски…

Всю ночь Стефания Сергеевна не могла сомкнуть глаз, ей мешал душный перегар и храп, а в голове до сих пор звучал голос Головко, сотрясающий стены. Утром она сидела на кухне с чашкой кофе, погруженная в свои не очень весёлые мысли, когда в дверях нарисовался Иван Демидович. К положительному фактору можно было отнести то, что он всё же принял душ, а к отрицательному — что не оделся, а всего лишь обмотал чре ела полотенцем и в таком виде предстал перед хозяйкой дома.

— Доброе утро, фея моих снов, — поприветствовал он Стефанию Сергеевну.

— Здравствуйте, — ответила фея сухо.

— Вы так смотрите на меня, строгая леди, словно удивлены, что я жив, — улыбнулся Иван Демидович. Его лицо, старое и отёкшее, сморщилось.

— Такой печальный конец был бы весьма логичен, — ответила Стефания Сергеевна и добавила: — Чего изволите? Сразу предупрежу — минеральной воды, куриного бульона, рассола нет. Могу предложить чай и кофе.

— А вы оригиналка, — задумчиво посмотрел на нее Иван Демидович.

— Интересно, в чём выражается моя оригинальность? Вроде бы за собой не замечала. А вот вы…

— Понимаю вас, — Иван Демидович сел на табурет и положил ногу на ногу, обнажая бедро. — Курить у вас можно?

— Можно. Я и сама этим балуюсь иногда, когда сын не видит. Ругается, боится за мое здоровье, — протянула ему сигареты и зажигалку Стефания Сергеевна.

— Благодарю, даже не ожидал, — затянулся Иван Демидович. — И кофейку бы.

— Сердечко выдержит? — уточнила хозяйка.

— До этого выдерживало. А вот ваша красота сразила меня наповал.

— Неужели? Это где же вы так научились с дамами беседовать? — тонко улыбнулась Стефания Сергеевна, включая кофеварку и тоже закуривая.

— Это врождённое. Этому невозможно научиться, — пояснил Иван Демидович. — Я, так сказать, самородок.

— Вот как? Скромностью, как вижу, вы тоже не страдаете.

— А кому она нужна, эта скромность? Человек должен преподносить себя окружающим, так сказать, во всей красе. Тем более актёр. Можно молока? — несколько смутился он.

— Можно, — Стефания Сергеевна встала и подошла к холодильнику. — А вы актёр?

— Заслуженный.

— Вот как? И где же вы служите?

— В данный момент в детском театре.

— Бедные дети… — прошептала Стефания Сергеевна.

Но Головко ее не слышал, он наливал в кофе молоко. Он пригубил кофе и сказал:

— Жизнь, она штука опасная. Часто приводит к смерти.

— Ну, жизнь разная, — поправила причёску Стефания Сергеевна. — Но здесь я с вами согласна на сто процентов.

— Это точно, — рассмеялся Иван Демидович. — А вы все-таки сварили бы сыночку бульон или разыскали бы рассол. Я — старая гвардия, — выдержу и так. А вот вашему сыну, с непривычки употреблявшему дешёвую водку с дешёвым пивом, будет ой как плохо.

Стефания Сергеевна на секунду задумалась, вытащила из морозильника лёд в пакете и курицу, чтобы потом сварить бульон. Лёд она протянула Ивану Демидовичу.

— Положите на лоб, полегчает.

— Да? Большое спасибо, — Головко приложил лёд ко лбу и застонал. — Лицо с утра отекло. Лёд в этом деле помогает. Как вы догадались?

— Достаточно на вас посмотреть.

— Я вижу, вы курочку выложили. Не забудьте в бульончик перчика и лаврушечку кинуть.

— А я вижу, вы еще и кулинар?

— Приходится, один живу. — Он прикладывал пакет со льдом к лицу и тихонько постанывал.

— Что вас связывает с моим сыном? Где вы могли познакомиться?

— Не поверите! Мы любим одну женщину. Она нас и познакомила.

— Дайте догадаться… Уж не Яна ли это Цветкова? — спросила Стефания Сергеевна.

— Яна! Она! Вы ее тоже знаете? Так вот, она ко мне хорошо относится, в отличие от вас.

— Я к вам никак не отношусь, слава богу.

— Мы с вами еще подружимся, — не согласился Иван Демидович. — Пивко есть?

— Ну, вы и нахал. Есть, в холодильнике, — буркнула Стефания Сергеевна.

— Мартину дайте. А я пойду, загостевался я. Извините, если что не так. Мартину привет. Хороший он у вас парень.

— Спасибо, я знаю. Погодите, сейчас что-нибудь из одежды Мартина вам подберу. А ваши шикарные шмотки нужно в пакет — и на помойку. — Стефания Сергеевна ушла и через пару минут вернулась, держа тренировочные брюки на резинке, футболку и старую растянутую кофту Мартина. — Вот, держите. Должно налезть. До дома доедете, а там разберётесь.

Головко принял подношение с поклоном:

— Спасибо, премного благодарен.

Часа через полтора из своей комнаты показался всклокоченный Мартин. Да, выглядел он тоже не лучшим образом. Бледное лицо, круги под глазами. Мать молча поставила перед ним тарелку с бульоном и холодное пиво.

Мартин усмехнулся, налил себе холодной воды из кулера и жадно выпил.

— Лёд дать? — услужливо спросила Стефания Сергеевна.

— Зачем?

— Ну, мало ли. Может, у тебя тоже отекло лицо, как у твоего приятеля.

— Кстати, а где он? — спросил Мартин, пробуя горячий бульон.

— Уже соскучился? Отбыл домой, — ответила мать.

Мартин положил ложку на стол.

— А я Яну вчера видел. Она здесь, в Питере.

— Понятно! — вздохнула Стефания Сергеевна. — Это объясняет твой срыв.

Мартин вспомнил, как они с Иваном оказались в каком-то баре-подвале. Сидели на старых, снятых с автобусов сиденьях с лопнувшим кожзаменителем. Дышать в тесном зальчике было нечем, здесь словно и не слышали о законе, запрещающем курить. Публика была маргинальная, пьяная и шумная. Усталая официантка с суровым взглядом и сильно накрашенными бровями подозрительно посмотрела на новеньких. От посетителей пахло явно не шанелью. Не предлагая меню, она спросила:

— Деньги есть?

— Карточка, — махнул пластиковой международной картой Мартин.

— Такую и я могу найти, — не растопилось сердце официантки. Она принесла аппарат для карты. — Положите депозит и потом заказывайте.

— Сколько? — спросил Мартин.

— Тысячи две, — с вызовом сказала официантка.

— Я положу пять, с чаевыми, — улыбнулся Мартин и провёл картой по аппарату.

Только после подтверждения перевода официантка стала с ними полюбезнее, и скоро на их столике, накрытом грязноватой клеёнкой, появились жареная картошка, кстати, вкусная, пицца, тоже достаточно сносная, гренки, солёные огурцы и водка с пивом.

— Не палёная, — заверила их официантка, поставив графинчик на стол. — Отдыхайте, мальчики!

— Давай за встречу! Расслабься, — поднял рюмку Иван Демидович. — Я тоже струхнул, если честно. О чём думаешь? О словах твоей Ольги, что Яна сейчас с князем?

— Откуда догадался?

— Чего я, не мужик, что ли? Ты бы себя со стороны видел! Я думал, что тебя удар хватит после этих слов. Я тоже переживал не меньше твоего, не думай. Врагу не пожелаешь! Но за Янку я ручаюсь, она с ним не будет.

— Откуда такая уверенность? Меня успокоить хочешь?

— Яну знаю с детства. Ее нельзя заставить делать то, чего она не хочет. Она упрямая. Ее из комсомола исключили уже на развале Советского Союза, она парнишку одного не сдала. Карьера, институт — всё могло накрыться. Только имя надо было сказать, но Яна — кремень. Она с этим князем из-за ребёнка, она не любит его, а его это бесит. Он сам себе роет яму. Даже просто рядом находиться с любимой женщиной, которая увлечена другим, тяжело. А уж жить с ней под одной крышей! — ухватил рукой огурец Иван Демидович. После третьей рюмки он посмотрел на Мартина совсем другими глазами. — А знаешь, ты мне нравишься.

— Ты мне тоже, — сморщился Мартин. — Извини! Не в то горло пошла.

— Что? Не привык пить народный напиток? Всё небось «Хеннеси ХО»? Или как там? А тут наша родная, и в ней вся правда!

— Да я вообще особо не пью. Я спортом занимался, а это вещи несовместимые. Потом служба. Боевые сто граммов принимал, но не более и по желанию.

— Да что ты оправдываешься? Знаешь, что любит Яна?

— Брют и клубнику. Туфли на шпильках и украшения. Она обожает прогулки по морю и боится самолётов. — Мартин помотал головой. — На яхте с Ольгой я всё время представлял, что она — Яна. Так глупо.

— Успокойся, — похлопал его по плечу Иван Демидович. — Я тебе серьёзно говорю, что я за тебя, ты мне нравишься. Ты подходишь Яне, а она — тебе.

— Вашими бы устами… Что же всё против нас? — Мартин залпом опрокинул в себя рюмку.

— Ты сделал ошибку. Ты отступил в сторону под благовидным предлогом.

— Она не бросит ребёнка из-за меня. Тут и думать нечего.

— Выбор в жизни всегда есть, мы просто не видим дальше собственного носа. Я в своё время отказался от любимой женщины, чтобы не мешать ей, чтобы она была счастлива, и ты не представляешь, во что превратилась моя жизнь. Я с годами понял одно: отступать нельзя! Своей мечты надо добиваться, чтобы потом не стало мучительно больно. Я хочу помочь вам с Яной.

— Спасибо, Иван Демидович… Ты — человек!..

Мартин встряхнул головой и вернулся из воспоминаний в сегодняшний день.

— Мы так классно поговорили с Иваном Демидовичем вчера, — сказал он матери.

Стефания Сергеевна подняла брови.

— А вы могли говорить? Когда ты явился домой, язык у тебя уже не ворочался, а вот у господина Головко красноречие сохранилось, он не давал мне спать почти до утра.

— Прикольный мужик, — улыбнулся Мартин.

— Не хочешь посмотреть свой телефон? Там сто пропущенных звонков.

— От Ольги?

— От нее. И еще сообщения от твоего администратора.

— А ты берёшь чужие телефоны?

Стефания Сергеевна сделала вид, что не услышала вопроса.

— Чёрт! Я же вчера пообещал одной девушке посмотреть шоу, — вспомнил Мартин.

— Какое шоу? — полюбопытствовала Стефания Сергеевна.

— То, которое ты не любишь, — хитро прищурился Мартин.

— С голыми девицами? Господи, свят-свят-свят! Зачем тебе это надо? Не наигрался еще?

— Мама, я бизнесмен. Если стрип-шоу приносят заведению деньги, значит, они этому заведению нужны. Если поставлены умелым режиссёром, с умом и без пошлости — это высокий класс. Если звёзды зажигают, значит, это какому-то нужно. Тебе стриптиз не нравится, а кто-то без него жить не может. Нужно, мамочка, учитывать все запросы трудящихся, — засмеялся Мартин.

— Я согласна. Но мне всё равно эти танцы у шеста не нравятся.

— А они и не должны тебе нравиться, мамочка. Они должны нравиться гостям моего клуба.

— И Яне твоей они не нравятся.

— Ну вот! В ход пошла тяжёлая артиллерия! Мне пора по делам.

— Надеюсь, что в таком состоянии ты не сядешь на мотоцикл?

— Нет, мам. Я ноги плохо чувствую, да и голова кружится. Поеду в кабриолете, проветрюсь заодно. Спасибо за бульон. Теперь у меня хватит сил даже встать под душ.

Он надел тёмно-синие брюки от костюма и лёгкую черную рубашку без рукавов, которая контрастировала с его излишне бледным лицом. Галстуком Мартин пренебрёг, надел чёрные очки. У него после вчерашнего возлияния развилось что-то типа светобоязни. А также шумобоязнь — головной болью отзывался каждый громкий звук, но это было закономерно.

Через полчаса Мартин отправился по делам.

У Яны с Карлом всё складывалось не так миролюбиво. В машине Карл шипел на нее, словно плюнули на раскалённую сковородку:

— Позор! Как ты не понимаешь, что позоришь меня? Что ты вообще творишь, отдаёшь себе отчёт? Я людям в глаза не могу смотреть, а тебе хоть бы хны! Ты это специально делаешь? Чтобы злить меня, да? Скажи!

— Нам угрожала опасность, мы спасались как могли. Почему-то тебя это не беспокоит. Зато как волнует собственная репутация! Так радуйся, что я не хожу с тобой на светские мероприятия, меня не знают в лицо. За мной не следует толпа журналистов, и тебе ничто не угрожает, — ответила Цветкова.

— Ты целовалась с этим орангутангом прямо у меня на глазах! Он бил меня, и ты что-то тоже не поинтересовалась, больно ли мне? Как я себя чувствую?

— Ты первый набросился на него.

— Замолчи! Ты меня спровоцировала!

Дома скандал продолжался. Карл бегал в столовой из угла в угол.

— Тебе самой не надоело?! — орал он. — Тебя всё устраивает? В кого ты превратилась? Как дворовая девка! Потаскуха!

Яна кинулась на него с кулаками, но, получив оплеуху, отлетела в угол.

— Не смей! Слышишь, не смей! — потрясал в воздухе кулаками Карл. — Даже не думай, что я отпущу тебя с сыном! Забудь своего Мартина и занимайся ребёнком! Иначе тебе будет плохо! Я смогу это организовать…

Яна свернулась калачиком на полу и затихла, а когда он вышел, громко хлопнув дверью, заплакала. Через несколько минут к ней подошла няня малышки Лидия Николаевна.

— Боже мой, Яночка! Я всё видела и слышала. Это кошмар! Он избил вас?

— Нет-нет, это не то, что вы подумали. Мы немного повздорили, — срывающимся голосом ответила Яна. — Не волнуйтесь.

Лидия Николаевна помогла Яне добраться до ванной и даже сделала ей расслабляющий массаж головы, после того как Яна вышла из душа.

— Как хорошо. Давно этого хотела, — поблагодарила Цветкова.

Яна обернула волосы полотенцем и пошла к Евочке, сменила ей памперс, напоила тёплым молоком, которое всегда давала дочке на ночь. А затем надела футболку с запахом парфюма Мартина и, как ей казалось, с каплей его запаха, ту самую, которую он снял с себя и отдал ей, и, свернувшись калачиком рядом с кроваткой Евы, заснула на диване.