Ли с Адамом вышли проводить гостя до конюшни. Ли освещал дорогу жестяным фонарем, так как на дворе стояла ясная ночь, какие случаются в начале зимы, в небе сияли мириады звезд, и от них на земле становилось еще темнее. Окрестные холмы погрузились в тишину, все живое вокруг затаилось, ни хищники, ни травоядные не давали о себе знать ни единым звуком. Воздух словно застыл, и темные ветви и листья виргинских дубов замерли в далеком сиянии Млечного Пути. Мужчины шли молча, и тишину нарушало лишь поскрипывание фонаря, раскачивающегося в руке Ли.

– Когда собираетесь вернуться из путешествия? – поинтересовался Адам, но Сэмюэл ничего не ответил.

Акафист, понурив голову, устремил помутневший от старости взгляд на разбросанную под копытами солому и терпеливо дожидался хозяина.

– У вас эта кляча с незапамятных времен, – заметил Адам.

– Ему тридцать три годочка. Зубы совсем съедены, и приходится кормить его с руки теплой кашей. А еще ему по ночам снятся кошмары, во сне он вздрагивает и будто плачет.

– В жизни не встречал такого уродца, – признался Адам.

– Сам вижу. Потому-то, наверное, и купил, когда он был жеребенком. Да будет тебе известно, тридцать три года назад я заплатил за него два доллара. И все-то у него было наперекосяк: копыта лепешками, бабки короткие, толстые и прямые, будто вовсе без суставов. Голова как кувалда, спина провислая, грудь чахлая, а круп – шире некуда. А какой тугоуздый, к тому же до сих пор брыкается, когда надевают подхвостник. А верхом чувствуешь себя, как в санях, трясущихся по булыжникам. Скакать рысью не может, да и шагом спотыкается. Одним словом, за тридцать три года я не обнаружил у этого коня ни единого достоинства. Даже характер поганый. Вздорное, подлое и своевольное создание. По сей день остерегаюсь идти сзади, ведь непременно лягнет. А когда кормлю его кашей, так и норовит укусить за руку. И все равно люблю паршивца.

– И потому нарекли Акафистом, – уточнил Ли.

– Именно так, – согласился Сэмюэл. – Я решил, что созданию, столь безжалостно обделенному природой, надо дать хоть что-нибудь благородное и возвышенное. Недолго ему осталось носить это звучное имя.

– Может, стоит избавить его от мучений? – предположил Адам.

– Каких еще мучений? – удивился Сэмюэл. – Он – одно из немногих по-настоящему счастливых и живущих в ладу с собой существ, что мне довелось видеть.

– Но он наверняка страдает от боли.

– А вот ему так не кажется. Акафист по-прежнему считает себя первоклассным конем. А ты бы, Адам, его пристрелил?

– Пожалуй, пристрелил бы.

– И взял бы на себя такую ответственность?

– Думаю, да. Ведь Акафисту уже тридцать три года, он давно прожил свой век.

Ли поставил фонарь на землю, а Сэмюэл, присев на корточки, машинально протянул руки, чтобы погреться у светящегося желтой бабочкой огонька.

– Кое-что тревожит мою душу, Адам, – признался Сэмюэл.

– И что же?

– Ты и правда пристрелил бы моего коня, так как считаешь смерть более удобным выходом?

– Ну, я хотел сказать…

– А тебе самому-то жизнь в радость, Адам?

– Конечно, нет.

– А если бы имелось лекарство, которое способно как исцелить, так и убить, как думаешь, следует его тебе дать? Загляни к себе в душу и реши.

– Какое еще лекарство?

– Нет уж. Раз говорю, что оно может убить, то не сомневайся, что так оно и есть.

– Осторожно, мистер Гамильтон, прошу вас, – предостерег Ли.

– Да о чем вы? – настаивал Адам. – Говорите, что у вас на уме.

– Пожалуй, раз в жизни не стану осторожничать, Ли. И если я не прав, слышишь, если я ошибаюсь, то всю вину беру на себя.

– А вы уверены в своей правоте? – В голосе Ли слышалось беспокойство.

– Само собой, такой уверенности у меня нет. Так хочешь получить лекарство, Адам?

– Да. Не знаю, что оно собой представляет, но в любом случае дайте его мне.

– Адам, Кэти живет в Салинасе. Она – хозяйка борделя, самого развратного и грязного в наших краях, где на продажу выставлены все мерзости и извращения, все самое постыдное и низменное, до чего способен додуматься человек. Туда приходят для удовлетворения похоти извращенцы и уроды всех мастей. Но самое страшное, что Кэти, которая теперь зовется Кейт, заманивает неопытных юнцов, прекрасных душой и телом, безвозвратно калеча им жизнь. Вот такое лекарство. Посмотрим, как оно на тебя подействует.

– Вы лжете! – выкрикнул Адам.

– Нет, Адам, у меня много недостатков, но лжецом я никогда не был.

– Это правда?! – обрушился Адам на Ли.

– Что ж, у меня нет противоядия от отравы, – сказал китаец. – Да, мистер Гамильтон говорит правду.

В свете фонаря Адам стоял, пошатываясь, а потом резко повернулся к собеседникам спиной и побежал. Некоторое время только слышался его тяжелый топот. Вот он споткнулся, упал в кустарник, ломая ветви, и тут же пополз по склону наверх. Шум затих, только когда Адам перевалил за гребень.

– Ваше лекарство действует как яд, – заметил Ли.

– Всю ответственность беру на себя, – повторил Сэмюэл. – Эту истину я усвоил давно. Если собака наелась стрихнина и подыхает, нужно взять топор и отнести ее к колоде, на которой рубят дрова, а потом дождаться очередного приступа. И вот в этот самый момент надо отрубить псине хвост, и тогда, если яд не успел разойтись по всему организму, собака может выздороветь. Вызванный болью шок действует как противоядие, а без этого собака непременно издохнет.

– А как вы узнали, что это тот самый случай? – удивился Ли.

– Да никак не узнал. Только без подобной меры Адам точно бы умер.

– Отважный вы человек, – восхитился Ли.

– Нет, я человек старый, и если придется мучиться угрызениями совести, так это ненадолго.

– Как думаете, что он предпримет? – спросил Ли.

– Понятия не имею, – откликнулся Сэмюэл. – Во всяком случае, сидеть ко всему безучастным и хандрить не станет. Будь добр, Ли, посвети мне.

В желтых отблесках фонаря Сэмюэл вложил в рот Акафисту удила, стертые лошадиными зубами в тоненькую полоску. От мартингала, ремня, удерживающего голову лошади в нужном положении, Сэмюэл давно отказался, и Акафист мог при желании брести, уронив похожую на кувалду голову, или, притормозив, щипать травку у дороги. Сэмюэла это не раздражало. Он принялся с любовью прилаживать подхвостник, и лошадь, изловчившись, едва не лягнула хозяина.

Сэмюэл уже запряг лошадь, когда Ли неожиданно предложил:

– Не возражаете, если я немного с вами проедусь? Домой вернусь пешком.

– Давай, садись, – согласился Сэмюэл, делая вид, что не замечает, как Ли подсаживает его в повозку.

Ночь выдалась очень темная, и Акафист демонстрировал отвращение к ночным путешествиям, спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу.

– Давай, Ли, не тяни, выкладывай, что хотел сказать, – не выдержал Сэмюэл.

Ли нисколько не удивился.

– Возможно, я, как и вы, любопытен и везде сую свой нос. Я-то думал, что умею просчитывать вероятность и знаю, чего можно ждать от человека, но сегодня вечером вы меня попросту одурачили. Ведь я был готов поспорить на что угодно: уж кто-кто, а вы никогда не расскажете Адаму правду.

– А ты знал о его жене?

– Разумеется, – признался Ли.

– А мальчики знают?

– Думаю, нет, но это всего лишь вопрос времени. Вы же знаете, какими жестокими бывают дети. Однажды кто-нибудь в школьном дворе выкрикнет им правду о матери в лицо.

– Может быть, ему лучше увезти отсюда детей, – предположил Сэмюэл. – Подумай над моими словами, Ли.

– Мой вопрос остался без ответа, мистер Гамильтон. Как вы отважились на такой поступок?

– Думаешь, я поступил неправильно?

– Нет, я не то хотел сказать. Но я всегда считал, что вы не из тех людей, что всеми силами отстаивают свою точку зрения, не желая ее менять. Так мне казалось. Скажите, вам интересна моя болтовня?

– Покажи мне человека, которому неинтересно слушать, как обсуждают его персону. Давай продолжай.

– Вы добрый человек, мистер Гамильтон. И я всегда полагал, что именно из-за своей доброты вы не любите треволнений и всячески стараетесь их избегать. А ваш гибкий и легкий ум подобен ягненку, что резвится на усыпанном ромашками лугу. Насколько мне известно, вы никогда не прибегали к бульдожьей хватке, о чем бы ни шла речь. И вот сегодня вечером вы совершаете поступок, который разбивает вдребезги созданный мною образ.

Сэмюэл намотал вожжи на кнутовище, вставленное в специально приспособленное для кнута углубление. Акафист неторопливо ковылял по изрытой колеями дороге. Старик погладил бороду, серебрящуюся в свете звезд, снял черную шляпу и положил на колени.

– Этот поступок удивил меня не меньше твоего, – признался Сэмюэл. – Однако если желаешь знать причину, загляни себе в душу.

– Не понимаю.

– Если бы ты только рассказал о своих изысканиях чуть раньше, многое могло бы пойти по-другому.

– Я все-таки не понимаю смысла ваших слов.

– Берегись, Ли. Ты будишь во мне желание поговорить. Я уже упоминал, что ирландец во мне пробуждается временами, и вот сейчас как раз наступает такой час.

– Мистер Гамильтон, вы уезжаете и не собираетесь возвращаться. На долгую жизнь вы не рассчитываете.

– Верно, Ли. Как ты догадался?

– Вокруг вас веет смертью. Она исходит от вас сиянием.

– Не думал, что кто-нибудь заметит, – усмехнулся Сэмюэл. – Знаешь, Ли, мне моя жизнь представляется музыкой, не всегда хорошей и красивой, но все же она имеет мелодию и ритм. И уже давно эту мелодию исполняет неполный оркестр, а звучит неизменно всего одна нота – нота вечной, неизбывной печали и скорби. И тут я не одинок, Ли. По-моему, слишком многие из нас считают, что жизнь неизменно заканчивается поражением.

– Возможно, люди стали слишком богатыми, – предположил Ли. – Я заметил, что сильнее всего от неудовлетворенности страдают богачи. Стоит человека накормить, одеть и поселить в хороший дом, и он умирает от отчаяния.

– Все дело, Ли, в двух заново переведенных словах: «дозволено господствовать». Они схватили меня за горло и встряхнули. А когда прошло головокружение, мне открылся путь, новый и светлый. И моя жизнь, которой приходит конец, движется к прекрасному финалу, зазвучав новой прощальной мелодией, похожей на песнь соловья в ночи.

– Такое же действие эти слова оказали и на моих престарелых родственников, – ответил Ли, стараясь рассмотреть в темноте лицо Сэмюэла.

– «Тебе дозволено господствовать над грехом», Ли. В этом-то и заключается вся суть. Не верю, что под конец жизни все люди чувствуют себя сломленными. Могу назвать с десяток вышедших победителями, и именно на них держится мир. В противоборстве силы духа, как и в любом сражении, помнят только имена победителей. Несомненно, большинство людей терпят поражение, но есть и другие, кто, подобно столпу огненному, ведет за собой испуганный народ, освещая во мраке путь. «Тебе дозволено. Ты можешь господствовать!» Какое величие! Какое торжество силы духа! Да, мы слабы, немощны, бранчливы и вздорны, но если этим и ограничивались наши возможности, человечество давно бы исчезло с лица земли. Единственным напоминанием о его существовании стала бы окаменелая челюсть с выбитыми зубами, погребенная в пласте известняка. Но возможность выбора, Ли, в корне меняет все дело! Возможность одержать победу! Раньше я этого не осознавал и не принимал. Понимаешь теперь, почему я сказал Адаму о жене? Просто взял и воспользовался возможностью выбора. Возможно, я поступил неправильно, но, рассказав правду, я либо заставлю его жить как положено, либо пусть убирается на тот свет и не мешает жить другим. Ли, а как звучит это древнееврейское слово?

– «Тимшел», – ответил китаец. – Будьте добры, остановите повозку. Мне пора.

– Далеко же тебе придется идти до дома.

– Сэмюэл! – окликнул Ли Гамильтона, спрыгнув с повозки.

– Вот я, – с усмешкой откликнулся старик. – Лайза страшно сердится, когда я отвечаю, как библейский пророк Самуил.

– Сэмюэл, ты превзошел меня во всем и возвысился.

– Настал мой час, Ли.

– Прощай, Сэмюэл.

Ли поспешно двинулся в обратный путь по темной дороге, прислушиваясь к скрежету железных колес по камням. Через некоторое время он оглянулся, посмотрел вслед взбирающейся по склону повозке и увидел выделяющуюся на фоне неба фигуру старого Сэмюэла. Его седые волосы сияли в мерцании звезд подобно нимбу.