Кэлу казалось, что день тянется бесконечно долго. Ему хотелось пройтись, но какая-то сила удерживала его дома. Часов в одиннадцать Адам отправился на призывной пункт посмотреть списки очередной партии молодых людей.

Арон внешне был совершенно спокоен. Он сидел в гостиной, разглядывая карикатуры в старых номерах «Обозрения обозрений». Из кухни по всему дому разливались сочные запахи поджариваемой индейки.

Кэл пошел к себе, достал из комода подарок и положил его на стол. Он хотел прикрепить к пакету карточку с надписью «Отцу от Кэла». Нет, лучше так: «Адаму Траску от Калеба Траска». Он порвал карточки на мелкие кусочки и спустил их в уборную.

Почему именно сегодня? – думал он. Не лучше ли вручить подарок завтра? Просто пойти к нему, сказать спокойно: «Это тебе» – и уйти. Так проще. «Нет, – сказал он вслух. – Я хочу, чтобы остальные тоже видели». Только так. Но страх теснил Кэлу грудь, у него повлажнели ладони – как у молодого актера перед выходом на сцену. И тут ему вспомнилось то утро, когда отец пришел за ним в полицейский участок. Взаимная близость, тепло и, главное, отцовское доверие – такие вещи не забываются. Отец поверил ему. Он ведь даже сказал: «Я верю в тебя, сын». Да, тогда ему было куда как легче.

Около трех часов Кэл услышал, что вернулся отец, и из гостиной донеслись негромкие голоса. Он пошел вниз, там беседовали отец и Арон.

– Времена переменились, – говорил Адам. – Теперь молодому человеку надо иметь специальность, иначе он ничего не добьется. Поэтому я рад, что ты учишься в колледже.

– Последнее время я как раз об этом думаю, – отвечал Арон. – Засомневался я, честно говоря.

– Нечего тут думать и сомневаться. Ты правильно решил. Возьми, к примеру, меня. Я о многом знаю, но все понемногу, а этого совсем недостаточно, чтобы в наше время зарабатывать на жизнь.

Кэл тоже присел. Адам не обратил на него внимания. Он был целиком занят своими мыслями.

– Это же естественно, когда человек хочет, чтобы его сын добился успеха, – продолжал Адам. – И вообще мне, наверное, виднее.

В комнату заглянул Ли.

– Кухонные весы неправильны, – объявил он. – Блюдо будет готово раньше, чем указано в рецептурной таблице. Боюсь, в индейке нет восемнадцати фунтов.

– Ничего, держи пока на медленном огне, – отозвался Адам и продолжал, обращаясь к Арону: – Сэм Гамильтон это предвидел. Помню, он говорил, что время универсальных умов кончилось. Запас знаний так велик, что ни один человек не в состоянии овладеть ими. Приходит пора, когда каждый ученый будет знать только крошечную область, зато досконально.

– Да, он говорил это, – заметил Ли, стоя в дверях, – но говорил с сожалением. Не нравилось ему это.

– Разве? – сказал Адам.

Ли ступил в комнату. В правой руке он держал большую соусную ложку, подставив под нее левую горсть, чтобы не капало на ковер. Но, войдя в гостиную, он забыл о предосторожности и начал размахивать ложкой, роняя капли жира на пол.

– Вы вот спросили, и я тоже засомневался, – говорил он. – То ли он огорчался из-за этого, то ли я ему свое отношение приписываю.

– Чего ты так разволновался? – сказал Адам. – Словом нельзя обменяться – сразу на свой счет принимаешь.

– Может быть, не наука стала большой, а человек – маленьким? – горячился Ли. – Люди падают на колени перед атомом, а душа у них при этом разве уменьшается до размеров атома? Может быть, узкий специалист – это просто трус, который боится высунуться из своей скорлупы? Он дальше своего участка ничего не видит, а за забором-то – целый мир!

– Мы же о другом говорим, – возразил Адам. – Только о том, как на жизнь заработать.

– На жизнь заработать, деньги заработать, – возбужденно продолжал Ли. – Деньги заработать – легче легкого, если тебе только деньги нужны. Но людям не деньги нужны. Большинству роскошь подавай, преклонение, власть…

– Хорошо, ты что – против учения в колледже возражаешь? Мы же только о колледже говорим.

– Прошу прощения, – сказал Ли. – Вы правы, я в самом деле чересчур разволновался. Нет, я не возражаю против учения в колледже. При условии, что колледж – это то место, где человек обретает связь с миром. Стэнфорд – это то место, Арон?

– Не знаю, – задумчиво откликнулся тот.

На кухне что-то зашипело.

– Боже ты мой! – воскликнул Ли. – Проклятые потроха убежали. – И стремглав кинулся из гостиной.

Адам тепло посмотрел ему вслед:

– До чего замечательный человек. И друг замечательный.

– Хорошо, если бы он до ста лет прожил, – сказал Арон.

– Откуда ты знаешь? – фыркнул Адам. – Может, ему уже сто?

– Как дела на холодильной фабрике, отец? – спросил Кэл.

– Неплохо. Вполне себя окупает да и прибыль кое-какую дает.

– Я кое-что придумал, чтобы она настоящий доход приносила.

– Не будем сегодня о делах, – сразу же возразил Адам. – Отложим на понедельник, ладно?.. А знаете, – продолжал он, – до чего же хорошее у меня сегодня настроение. Давно такого не было. Такое чувство, будто… как бы сказать… будто исполнились все мои желания. Может, просто выспался как следует, и душ подбодрил. А может, оттого, что мы все вместе и в доме покой. – Он улыбнулся Арону: – Мы и не знали, что будем так скучать без тебя.

– Я тоже скучал, – признался Арон. – Первые дни вообще казалось, что умру без вас.

Вошла запыхавшаяся Абра. Щеки у нее порозовели, глаза радостно сияли.

– Видели? – воскликнула она. – На Бычьей горе – снег.

– Я тоже заметил, – сказал Адам. – Говорят, это обещает удачный год. А удача никогда не помешает.

– Я дома едва притронулась к еде, – заявила Абра. – Берегла аппетит.

Ли церемонно извинялся за то, что обед получился не такой, как хотелось бы. Он бранил газовую плиту, которая жарит не так, как дровяная. Ругал новую породу индеек, у которой нет чего-то такого, чем славилась индюшатина в прежние времена, но его дружно перебили, сказав, что он ведет себя, как старая хозяйка, напрашивающаяся на похвалу, и он засмеялся вместе со всеми.

Когда был подан грушевый пудинг, Адам открыл шампанское. Настал торжественный миг. За столом воцарился дух изысканной вежливости и доброжелательности. Всем хотелось сказать тост. По очереди выпили за здоровье каждого, а Адам даже произнес небольшой спич в честь Абры.

Глаза ее сияли. Арон под столом пожал ее руку. Вино успокаивающе подействовало на Кэла, и он перестал нервничать из-за подарка.

Покончив с пудингом, Адам сказал:

– Такого замечательного Дня благодарения я просто не помню.

Кэл достал из кармана пиджака пакет, перевязанный красной тесьмой, и положил его перед отцом.

– Что это? – спросил тот.

– Подарок.

Адам был доволен.

– Не Рождество, а смотри-ка – подарок. Интересно, что это может быть?

– Носовой платок, – сказала Абра.

Адам снял тесьму, развернул бумагу и в изумлении уставился на деньги.

– Что это? – спросила Абра и привстала посмотреть. Арон тоже нагнулся вперед. В дверях напрасно старался сохранить спокойствие на лице Ли. Он кинул на Кэла быстрый взгляд и увидел в его глазах ликующее торжество.

Медленно, словно нехотя, Адам развернул банкноты веером.

– Что это?.. – будто откуда-то издалека донесся его голос и оборвался.

Кэл судорожно сглотнул.

– Это тебе… я заработал… ты так много потерял на салате…

Адам тяжело поднял голову:

– Заработал? И каким же образом?

– Мистер Гамильтон… мы вместе… на фасоли, – выжал из себя Кэл и торопливо продолжал: – Мы заплатили по пяти центов под будущий урожай, а когда цены подскочили… Тут пятнадцать тысяч… это тебе.

Адам выровнял банкноты, завернул их в папиросную бумагу и вопросительно поглядел на Ли. Кэл чувствовал, что надвигается беда, вот-вот случится что-то непоправимое, и ему стало нехорошо. Отцовский голос сказал:

– Ты должен их вернуть.

Тоже словно издали Кэл услышал собственный голос:

– Вернуть? Кому?

– Тем, у кого получил.

– Британской закупочной компании? Как же они обратно возьмут? Они всем за фасоль по двенадцать с половиной центов платят.

– Верни фермерам, которых ты ограбил.

– Никого мы не грабили! – воскликнул Кэл. – Мы же на два цента больше рыночной цены за каждый фунт платили. – У него было такое ощущение, будто он повис в воздухе, а время медленно обтекает его.

Отец долго молчал, потом заговорил – тяжело, с остановками:

– Я отбираю таких, как ты, в армию. Ставлю свою подпись, и они идут на войну. Одни гибнут, другие останутся без рук, без ног. Вряд ли кто вернется целый и невредимый. Сын, неужели ты думаешь, что я мог бы наживаться на их жизнях?

– Я сделал это ради тебя, – сказал Кэл. – Я хотел вернуть тебе то, что ты потерял.

– Нет, Кэл, мне не нужны деньги. А что до истории с салатом – не ради наживы я ее затеял. Это было вроде игры… мне хотелось посмотреть, можно ли перевозить салат на большие расстояния. Затеял игру и проиграл, вот и все.

Кэл смотрел прямо перед собой. Он чувствовал, что под взглядами Ли, Арона и Абры у него краснеют щеки, но не мог оторвать глаз от шевелящихся отцовских губ.

– Мне приятно, что ты решил сделать мне подарок. Спасибо тебе, сын, что ты подумал…

– Я уберу, я сохраню их для тебя, – перебил его Кэл.

– Нет, я никогда не возьму эти деньги. Я был бы счастлив, если бы ты подарил мне… ну, например, то, чем гордится твой брат, – увлеченность делом, радость от своих успехов. Деньги, даже честные деньги, не идут ни в какое сравнение с такими вещами. – Лоб у Адама разгладился, он добавил: – Ты рассердился на меня, сын? Не надо. Живи правильно – это будет мне самый дорогой подарок. Я буду беречь его.

Кэл чувствовал, что задыхается, во рту было горько, по лбу струится пот. Он вскочил и, опрокинув стул, выбежал из гостиной, сдерживая рыдания.

– Не сердись, сын! – крикнул Адам вдогонку.

Никто не полез утешать Кэла. Он сидел у себя за столом, подперев голову руками. Он думал, что вот-вот расплачется, но глаза его оставались сухими. Ему было бы легче от слез, но они будто испарялись от раскаленного чугуна, который заливал ему голову.

Немного погодя Кэл отдышался и почувствовал, как потихоньку, словно украдкой, зашевелились в мозгу нехорошие мысли. Сделав усилие, он вытеснил их в дальний угол сознания, однако и там, в глубине, они продолжали свою коварную работу. Кэл оборонялся от них как мог, но ненависть разливалась по всему телу, отравляя каждый его нерв и каждую клеточку. Он со страхом чувствовал, что теряет самообладание.

Потом настал момент, когда он перестал владеть собой, но и страх тоже прошел, и, превозмогая боль, торжествующе вспыхнул мозг. Рука Кэла потянулась к карандашу и сама собой начала выписывать на блокноте тугие спиральки. Когда часом позже в комнату вошел Ли, бумага была сплошь изрисована спиральками, десятки и десятки – одна другой меньше. Кэл даже головы не поднял. Ли тихонько притворил за собой дверь.

– Я вот кофе тебе принес.

– Я не хочу… впрочем, давай. И спасибо тебе, Ли. Так мило с твоей стороны.

– Перестань! – сказал Ли. – Немедленно перестань, слышишь?

– Что «перестань»? Что я должен перестать?

Ли заговорил, словно нехотя:

– Ты вот однажды пожаловался, что это есть в тебе самом. Помнишь, что я ответил? Я ответил, что это можно побороть… при желании.

– Что побороть, Ли? Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ты меня совсем не слушаешь, Кэл. Не желаешь слушать. Неужели ты на самом деле не понимаешь, что я хочу сказать?

– Я слушаю тебя, Ли. Что ты хочешь сказать?

– Он просто не мог поступить иначе. Это у него в натуре, а против собственной натуры не пойдешь. У него нет другого выхода, а у тебя есть. Слышишь меня? У тебя есть выход.

Спиральки делались все мельче и мельче, линии соприкасались, соединялись, сливались, образуя одно черное блестящее пятно.

– Тебе не кажется, что ты поднимаешь шум по пустякам? – хладнокровно проговорил Кэл. – Неизвестно что воображаешь. Послушать тебя, можно подумать, что я кого-то убил. Брось придумывать, Ли, честное слово, хватит.

Ли ничего не ответил. Кэл обернулся – его уже не было в комнате. На столе стояла дымящаяся чашка. Кэл чуть ли не залпом выпил горячий кофе и спустился в гостиную.

Адам поднял на него жалостный взгляд.

– Прости меня, отец, – сказал Кэл. – Я не знал, что ты так к этому отнесешься. – Он взял пакет с деньгами с камина, куда его положили, и сунул обратно во внутренний карман пиджака. – Я подумаю, что сделать с этими деньгами. – Потом добавил как бы между прочим: – А где все?

– Абре надо было домой, Арон пошел ее провожать А Ли куда-то вышел.

– И я, пожалуй, пройдусь, – сказал Кэл.