Две недели после этого события прошли так: Джейми выздоравливал, а я предавалась размышлениям. То мне казалось, что мы должны отправиться в Рим, где с двором претендента считались, и… зачем мы туда отправимся? То я всей душой стремилась лишь к тому, чтобы отыскать надежное и незаметное место, где бы мы мирно жили.

Стоял теплый солнечный день, с сосулек, за зиму наросших на страшных носах горгулий, лилась капель, пробивая в сугробах у стен узкие колодцы. Дверь к Джейми была открыта настежь, окна открыты – комнату проветривали, чтобы изгнать дым и запахи болезни.

Я тихо посмотрела внутрь из-за двери – не хотела будить спящего, – но узкая кровать была пуста. Джейми сидел у открытого окна, вполоборота к двери, так что лицо было почти скрыто.

Он был еще крайне худ, но плечи под грубой тканью одеяния послушника уже широко расправились, вновь появилась и аристократическая осанка; Джейми сидел ровно, уверенно, выпрямив спину и заведя ноги под стул; вся его фигура излучала гармонию. Поддерживая здоровой левой рукой, он осторожно поворачивал правую, согревая ее на солнце.

На столе лежала гора бинтов: Джейми снял повязку с больной руки и теперь пристально и тщательно ее разглядывал. Я остановилась на пороге; с этой точки мне хорошо была видна его рука. Шрам от раны гвоздем на ладони был почти не виден, она на удивление хорошо зажила: осталась лишь маленькая розовая точка, которая должна была потом пропасть совсем. На тыльной стороне руки дела обстояли не так хорошо: из-за присоединившейся инфекции и последующего воспаления шрам был с шестипенсовик, и корка еще не окончательно сошла.

На среднем пальце выделялись изломанные края свежего розового шрама, тянувшиеся от основания пальца до сустава. Большой и указательный пальцы, вынутые из лубков, выглядели обычно, но мизинец оказался ужасно скрючен; я помнила, что он был сломан не меньше чем в трех местах, и я не сумела точно соединить кости. Безымянный палец сросся не очень удачно, и когда Джейми положил на стол руку ладонью вниз, он несколько поднимался вверх.

Джейми перевернул руку ладонью вверх и попытался пошевелить пальцами. Никакой из них не сгибался больше чем на пару дюймов, а безымянный вообще не двигался. Было похоже, что мои опасения оказались верными: второй сустав окончательно потерял мобильность.

Он крутил рукой в разные стороны, подносил к глазам, изучая неподвижные, изогнутые, скрюченные пальцы, покрытые шрамами, которые при ярком свете солнца были прекрасно видны. Потом неожиданно склонил голову, прижал искалеченную руку к груди и накрыл здоровой рукой, будто пытаясь ее от чего-то спасти. Джейми не произнес ни звука, лишь быстро передернул плечами.

– Джейми! – Я зашла в комнату и встала возле него на колени. – Джейми, прости меня. Я сделала все, что могла.

Он удивленно взглянул на меня. На густых темных ресницах сверкали слезы, которые он быстро стер ладонью.

– Что? – сказал он растерянно (было понятно, что я появилась слишком неожиданно). – Простить? За что, англичаночка?

– За твою руку.

Я взяла его руку в свои ладони, бережно провела пальцем по рубцам, коснулась шрама на тыльной стороне.

– Она станет лучше, поверь. Честное слово, станет. Это сейчас рука кажется такой недвижимой и бесполезной, но это потому, что пальцы долго лежали в лубках и кости еще не окончательно срослись. Я покажу, как делать массаж и разные упражнения. Ты сможешь очень неплохо ею владеть, поверь мне, тебя…

Он прервал мои уверения, положив руку мне на щеку.

– Так думаешь… – начал он, потом затих и покачал головой. – Ты подумала…

Он еще раз замолк, но сразу же продолжил вновь.

– Англичаночка, ты что, решила, что я плачу над негнущимися пальцами и несколькими шрамами? – усмехнулся он. – Возможно, я и тщеславен, но, надеюсь, не настолько.

– Но ты… – начала я.

Он взял мои руки в свои и поднял меня на ноги. Я потянулась к его щеке и стерла с нее единственную слезу – маленькую теплую каплю.

– Я плакал от радости, моя англичаночка… – тихо сказал он и медленно прижал свои ладони к обеим моим щекам. – Я благодарил Господа за то, что у меня две руки. Две руки, чтобы обнимать тебя. Помогать тебе. Любить тебя. Слава богу, с твоей помощью я остался нормальным человеком.

Я накрыла его ладони своими.

– Но как же иначе? – спросила я и тут же вспомнила набор пил и ножей, как у палача, который я нашла в ящике Битона, когда разбирала кабинет в Леохе.

И поняла, что, столкнувшись с тяжелым медицинским случаем, забыла некоторые вещи. В эпоху, предшествовавшую открытию антибиотиков, частым – если не единственным – способом борьбы с сепсисом была ампутация конечности.

– О Джейми, – проговорила я; я ощутила дрожь в коленях и поспешно села на стул. – Джейми, если бы я об этом вспомнила, то, может, поступила бы так, чтобы спасти твою жизнь.

– А в… твое время так не делают?

– Нет. – Я покачала головой. – Существуют лекарства, которые останавливают заражение. Потому я об этом и забыла. А ты?

– А я этого ждал. Вот почему я просил, чтобы ты позволила мне умереть. Я думал об этом в промежутках между приступами, при которых голову мою словно заволакивал туман, и довольно скоро понял, что жить калекой не смогу. Ты знаешь, ведь так произошло с Айеном.

– Правда? – поразилась я. – Он рассказывал, что в него попала крупная картечь, но в подробности не вдавался.

– Да, а потом рана от картечи воспалилась. Доктора отняли ногу, чтобы спасти Айена от заражения крови. С Айеном теперь все прекрасно, все образовалось. Но я-то помню его другим. Он смог выправиться только благодаря Дженни. Это она его поддерживает.

Неожиданно Джейми застенчиво мне улыбнулся.

– Как ты меня. Не понимаю, отчего женщины так поступают.

– Оттого что им так нравится, – тихо сказала я.

Он так же тихо усмехнулся и притянул меня к себе.

– Да, Бог знает почему.

Мы немного постояли обнявшись. Моя голова покоилась на его груди, руки были сцеплены за его спиной, и я слышала, как сильно и громко стучит его сердце.

Наконец он выпрямился и отпустил меня.

– Я хочу показать тебе одну вещь, – сказал он.

Джейми открыл маленький ящик в письменном столе и вынул из него сложенную бумагу, которую подал мне.

Это оказалось письмо от настоятеля Александра, рекомендовавшее шевалье Сен-Жоржу, то есть его величеству королю Якову Шотландскому, племянника настоятеля Джеймса Фрэзера как ученого, сведущего в языках, и переводчика.

– Вот нам и место, – заметил Джейми, наблюдая за тем, как я складываю письмо. – И такое место нам скоро понадобится. Однако помнишь ли ты, что говорила мне тогда на Крэг-на-Дун? Это правда?

– Правда, – тяжело вздохнув, подтвердила я.

Джейми принял у меня письмо и в задумчивости постучал им по колену.

– Это означает, – он помахал письмом в воздухе, – что тут нам может грозить опасность.

– Может.

Джейми вернул рекомендательное письмо в ящик и недолго поразглядывал его. Потом поднял взгляд от стола и встретился своими темно-голубыми глазами с моими.

– Я так и думал, Клэр, – негромко сказал он. – Моя жизнь – в твоих руках. Ты, и только ты должна решить, как нам поступать и куда отправиться. Во Францию, в Италию, может, даже вернуться в Шотландию. Я отдал тебе свое сердце в то мгновение, когда в первый раз тебя увидел, ты держала в своих руках мое тело и мою душу, и ты не выпустила их и спасла. Мы отправимся туда, куда ты скажешь.

В дверь тихо постучали; мы отшатнулись друг от друга, будто любовники, застигнутые на месте преступления. Я с трудом пригладила волосы, решив при этом, что монастырь – отличное место для лечения, но совершенно не убежище для романтических приключений.

С разрешения Джейми в комнату вошел монах-прислужник и поставил на стол огромную кожаную седельную сумку.

– От Макранноха из Элдридж-мэнор, – с улыбкой пояснил он. – Для леди Брох-Туарах.

И с поклоном вышел, оставив после себя запах моря и прохладный ветерок.

Я принялась расстегивать кожаные ремни – очень уж не терпелось выяснить, что же прислал Макраннох. В сумке лежали три предмета: записка без адреса и подписи, маленький пакет, подписанный для Джейми, и выделанная волчья шкура, сильно пахшая дубильными растворами. В записке говорилось: «Добродетельная женщина – это драгоценная жемчужина, она куда ценнее рубинов».

Джейми раскрыл пакет, вынул из него нечто маленькое и блестящее и непонимающе посмотрел на шкуру.

– Довольно странно, англичаночка, что сэр Маркус послал тебе волчью шкуру, а мне жемчужный браслет. Возможно, он перепутал надписи?

Браслет был великолепен: ряд крупных неровных жемчужин, вставленных между перевитыми золотыми цепочками.

– Нет, – ответила я, любуясь браслетом. – Все совершенно верно. Браслет – это пара к жемчужному ожерелью, которое ты подарил мне на свадьбу. Сэр Маркус подарил его твоей матери. Ты об этом знал?

– Нет, не знал, – негромко проговорил Джейми, трогая пальцем жемчужины. – Отец дал мне ожерелье для моей будущей жены, но не сказал, откуда оно у него.

Я вспомнила помощь сэра Маркуса в ту ночь, когда мы без предупреждения ввалились в его дом, и его лицо, когда на следующий день мы уезжали из этого дома. По лицу Джейми я понимала, что и он вспоминает баронета, который мог стать его отцом. Он взял мою руку и застегнул браслет на запястье.

– Но он же не для меня! – сказала я.

– Нет, для тебя, – промолвил Джейми твердым голосом. – Правила приличия запрещают мужчине дарить драгоценности почтенной замужней даме, поэтому сэр Маркус послал браслет мне. Однако он предназначен тебе. К тому же на моей руке браслет все равно не сойдется, как бы я ни отощал.

Он поднял волчью шкуру и встряхнул ее.

– И все же: почему Макраннох послал это тебе?

Джейми накинул лохматую шкуру себе на плечи, и я, громко крикнув, отшатнулась: голова волка была выделана очень искусно, в нее даже вставили желтые стеклянные глаза, которые злобно уставились на меня из-за плеча Джейми.

– Ох! – невольно воскликнула я. – Глядит прямо так же, как когда был жив.

Джейми повернул голову – оскаленная звериная морда уставилась теперь на него. Он вскрикнул, скинул с себя шкуру и отбросил от себя в другой конец комнаты.

– Господи Иисусе!

Джейми осенил себя крестом. Шкура валялась на полу, угрожающе поблескивая шерстью в свете свечи.

– Англичаночка, что означает «когда был жив»? Он был твоим закадычным приятелем, что ли? – спросил Джейми, прищурившись на шкуру.

И тогда я поведала ему о событиях, рассказать о которых до того момента не представлялся удобный случай: о волке, о других волках, о Гекторе, о снеге, о доме, где встретила медведя, о споре с сэром Маркусом, о появлении Мурты, о коровах и о бесконечном ожидании на склоне ночного холма в розовых сумерках, когда я не ведала, жив ли он.

Хотя Джейми и исхудал, его грудь по-прежнему была широкой, а руки – горячими и сильными. Он прижал меня, плакавшую, к своему плечу и стал утешать. Я пробовала овладеть собой, но он лишь еще сильнее прижимал меня к себе и шептал мне что-то ласковое и нежное, – и в конце концов я отпустила себя и зарыдала громко, как дитя.

– Полно, полно, англичаночка, у меня имеется для тебя подарочек, – промолвил он, гладя меня по голове.

Я всхлипнула, шмыгнула носом и вытерла его рукавом – за неимением более подобающего предмета.

– Жаль, что мне нечем тебя одарить, – сказала я, пока он что-то искал в груде измятых простыней на своей кровати.

«Видно, носовой платок ищет», – решила я, продолжая шмыгать носом.

– Ну, ежели не считать таких мелочей, как моя жизнь, мое мужское существо и моя правая рука, – сказал он сухо. – Вполне достойные подарки, mo duinne.

Он выпрямился, держа в руке рясу послушника.

– Раздевайся.

– Что?!

У меня рот открылся от изумления.

– Раздевайся, англичаночка, и надень вот это. – Он улыбнулся и подал мне рясу. – Может, хочешь, чтобы я отвернулся?

Плотно замотав грубую рясу из домотканого полотна вокруг себя, я спустилась по темной лестнице вслед за Джейми; два пролета мы миновали спокойно, третий оказался самым узким. Фонарь, который Джейми держал в руке, отбрасывал на каменные стены слабый свет. Мы продвигались по узкому черному коридору, и казалось, что нас поглощает сама земля.

– А ты сам-то знаешь, куда мы направляемся? – спросила я; мои слова отозвались странным глухим эхом, точно я говорила, находясь под водой. – Ну, тут, наверное, невозможно пойти не в ту сторону и заблудиться, да?

Мы вышли на следующую лестничную площадку и опять отправились вниз. Но в конце очередного пролета мы остановились на маленькой полукруглой площадке перед дверью, вырубленной в толще скалы. Широкая и низкая дверь была сбита из дубовых досок и имела медные петли. Крепкие доски потемнели от времени, площадка была чисто подметена. Очевидно, этим пространством в монастыре продолжали пользоваться. Возможно, это винные погреба?

Возле двери в держатель был вставлен полуобгоревший факел. Джейми помедлил и зажег его, использовав свернутую бумажку, взятую им из кучки подобных, воткнутых в держатель. После этого он толкнул незапертую дверь и юркнул внутрь, жестом позвав меня следом.

Сперва мне не было видно ничего, кроме факела. Все казалось черным. Впереди мерцал огонь и становился все дальше и дальше. Я немного постояла, следя за ним взглядом. Приблизительно каждые пять футов огонь останавливался, и разгоравшееся пламя медленно поднималось вверх. Приспособившись к темноте, я поняла, что факелом зажигают все новые огни в светильниках, которые держались в каменных подставках, высеченных в стене, – и подобным образом получилась цепочка маленьких маяков.

Мы оказались в пещере. Из-за странного черного сияния, отражавшего огни светильников, я решила, что она хрустальная. Но как только я приблизилась к первой подставке, на которой горел светильник, и посмотрела вниз, я сообразила, что это такое.

Чистое черное озеро. Прозрачная вода сверкала, как стекло, над черным вулканическим песком на дне, отражала оранжевые огни светильников. Воздух был влажный и теплый, водяной пар оседал на холодных камнях пещеры каплями, которые стекали по ребристой поверхности.

Горячий источник. В нос мне ударил слабый запах серы. Следовательно, это горячий минеральный источник. Я вспомнила, как Ансельм рассказывал о горячих источниках, пробивающихся из земли возле аббатства и обладающих целебными свойствами.

Джейми стоял возле меня и смотрел на слегка парившую водную гладь в янтарных и рубиновых отблесках.

– Горячая ванна, – гордо сообщил он. – Тебе нравится?

– Еще как!

– Ну пошли.

Он сбросил с себя одежду, и на его обнаженном теле замелькали красные отблески. Сферический потолок пещеры поглощал свет, пропадавший уже в нескольких футах от поверхности. Чуть задержавшись, я тоже разделась.

– Вода горячая? – спросила я.

– Довольно горячая, – ответил Джейми. – Но ты не бойся, она не обжигает.

Я с опаской вошла в воду следом за ним. В камнях были выбиты ступени, ведшие под воду, а вдоль стены была протянута веревка, за которую можно было хвататься руками. Я погрузилась по бедра и даже вздрогнула от приятного тепла. Ступени кончились, я встала на чистый черный песок; и вода там доходила мне до плеч, а груди всплыли, как две стеклянные лодочки. От горячей воды кожа у меня покраснела, маленькие пузырьки газа чуть заметно щекотали шею у корней волос. Это было настоящее наслаждение.

Поверхность воды казалась совершенно гладкой, но внутри вода не оставалась неподвижной: в ее толще все время проходили какие-то несильные, но ощутимые течения, напоминавшие нервные импульсы. В сочетании с замечательным ласковым теплом казалось, что вода живая – теплое, дружелюбное существо, призванное ласкать и обволакивать. Ансельм говорил, что эти источники целебные, и теперь я совершенно не подвергала это сомнению.

Джейми подошел ко мне, создавая по пути небольшие волны. Он взял мою грудь и опустил в воду.

– Тебе хорошо, mo duinne?

Склонившись, он поцеловал меня в плечо. Я поджала обе ноги и прижалась к нему.

– Изумительно! Так отлично я согрелась впервые с августа.

Он стал баюкать меня, отступая все дальше и дальше в воду.

Джейми остановился, повернул меня и усадил на что-то твердое, похоже, деревянное. И вправду, в каменную нишу была встроена деревянная скамья, наполовину скрытая водой. Джейми уселся рядом и раскинул руки по деревянной спинке позади нас.

– Сюда меня приводил брат Амброз, чтобы я посидел в воде. От этого рубцы становятся мягче, – сообщил он. – Здесь хорошо, правда?

– Не просто хорошо…

Вода была такая подвижная, быстрая, что мне подумалось: если я приподнимусь – меня сразу же унесет прочь. Я посмотрела наверх, под своды, туда, где сгущалась тьма.

– В этой пещере кто-нибудь обитает? Например, летучие мыши? Или рыбы?

Джейми отрицательно покачал головой.

– Лишь дух источника, англичаночка. Сквозь узкую щель вон там, – он указал на черный провал в дальнем конце пещеры, – вода пробивается в пещеру и вытекает на поверхность земли через множество маленьких отверстий, при этом другого выхода из пещеры, кроме двери, через которую мы сюда вошли, здесь нет.

– Дух источника? – переспросила я. – Это же что-то языческое, ему нельзя прятаться под монастырем.

Джейми с наслаждением вытянулся и пошевелил под водой длинными ногами; они казались стеблями водяных растений.

– Как его ни называй, он был здесь очень задолго до монахов.

– Да, я понимаю.

Стены пещеры были образованы из блестящего темного вулканического камня, похожего на черное стекло, блестящее от влаги. Подземелье вообще напоминало огромный пузырь, до половины наполненный удивительно живой, хотя и стерильно чистой водой. Мне казалось, мы очутились в земной утробе: прислонишь ухо к каменной стене – и услышишь медленные-медленные удары огромного сердца.

Мы долгое время молчали, в полудреме качаясь на поверхности озера, и невидимые течения то и дело сталкивали нас друг с другом.

Я наконец заговорила, и мой вялый голос звучал словно во сне:

– Я решила.

– А! Ты, наверное, выбрала Рим?

Джейми, казалось, находился где-то очень далеко.

– Да. Я не знаю, может быть, там…

– Это не важно. Мы сделаем все, что в наших силах.

Он протянул ко мне руку. Рука двигалась настолько медленно, что я все не могла дождаться, когда же Джейми меня коснется.

Он притянул меня к себе, так что мои чувствительные соски прижались к нему. Вода была не просто теплая, но и тяжелая, почти маслянистая на ощупь; руки Джейми скользнули по моей спине к бедрам, обхватили ягодицы и приподняли меня.

Он вошел в меня неожиданно. Разгоряченные и скользкие, мы плавали в воде, почти невесомые, но вторжение Джейми было таким твердым и ощутимым, что я коротко вскрикнула от удивления: вместе с ним в меня попало немного горячей воды.

– О, как я это люблю! – вдруг произнес он.

– Что? – спросила я.

– Это твое тихое пищание.

Покраснеть я не могла – я и так уже была вся красная.

– Извини. Я не хотела шуметь.

Он засмеялся, и его смех отозвался под куполом пещеры глубоким и мягким эхом.

– Я же говорю, что мне нравится. И это и вправду так. Я страшно люблю твои крики, когда ты со мной в постели, и все остальное, конечно, тоже.

Он еще крепче прижал меня к себе, так что я уперлась головой ему в шею и вскрикнула еще раз.

– Об этом я непрестанно думал, – сказал Джейми, неторопливо гладя мою спину и лаская бедра. – Ночью в тюрьме, закованный в кандалы в камере вместе с дюжиной других мужчин, я слушал, как они храпят, стонут и громко пускают ветры, и вспоминал те тихие нежные звуки, что вырываются, когда я беру тебя, и мне представлялось, что ты рядом со мной, дышишь сперва размеренно, а потом все чаще и громче, и, когда я вхожу в тебя, ты стонешь, словно принимаешься за работу.

– Джейми, – хрипло сказала я. – Джейми, пожалуйста!

– Еще не время, mo duinne, не торопись.

Он крепко ухватил меня за талию и стал замедлять мое движение.

– Не теперь, у нас есть время. И я хочу, чтобы ты стонала, как нынче стонешь, вновь и вновь. Чтобы ты стонала и всхлипывала, даже против воли, чтобы ты дышала так, словно твое сердце сейчас разорвется, и наконец крикнула громко-громко. И тогда я буду знать, что тебе было со мной хорошо.

Я плыла в его объятиях, чувствуя себя мягкой, как медуза. Я не осознавала, что за звуки издает мой рот, однако к связной речи в те мгновения я точно была непригодна.

Он вновь начал ритмично вбиваться.

– Нет! – молила я. – Нет, Джейми! Я больше этого не вынесу!

– Вынесешь, потому что я тебя люблю.

Он произнес это где-то возле моего уха, глухо сказал куда-то в волосы:

– Вынесешь, потому что я тебя хочу. И на этот раз кончу одновременно с тобой.

Меня, мягкую, расплывающуюся почти как вода, удерживало лишь кольцо его объятий. Я издала сдавленный крик моряка, тонущего в волнах. И когда в ответ я услышала его крик, такой же жалкий, то поняла, что ему со мной хорошо.

Мы выбирались из пещеры наверх, мокрые, потные, расслабленные от тепла и духоты. На первой площадке я упала на колени, Джейми, попробовавший меня поднять, свалился рядом – и мы, босые, валялись на куче сваленной одежды и растерянно хихикали. Опьяненные любовью, мы стали одновременно лезть вверх по лестнице на четвереньках, скорее мешая друг другу, чем помогая, толкались и в конце концов упали на вторую площадку, слившись в объятиях.

Старинное окно в мощной стене, не имевшее стекла, смотрело прямо в небо; нас освещали серебряные лучи полной луны. Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, в потоках холодного зимнего воздуха и ждали, пока сердца прекратят свою дикую гонку и дыхание станет ровным.

Луна была такая большая, что почти целиком заполняла окно. Мне подумалось, что в том, что морские приливы и отливы, а также женские регулы подчинены этому величественному светилу, такому близкому и могучему, нет ничего удивительного.

Однако мое тело больше не подчинялось этой чистой силе, и понимание такой независимости показалось мне очень важным.

– У меня тоже есть для тебя подарок, – внезапно сказала я Джейми.

Он повернулся ко мне; сильная твердая рука провела по пока еще плоскому моему животу.

– Неужто? – сказал он.

И перед нами простерся мир, полный новых возможностей.