Понятия не имею, как я оказалась в кровати, но, видимо, как-то все-таки оказалась, потому что проснулась я в своей комнате под одеялом. У окна сидел Ансельм и читал. Я так и подскочила.

– Джейми? – прохрипела я.

– Спит, – ответил Ансельм, отложив книгу на столик, и глянул на свечу-часы. – Как и вы. А вы находились среди ангелов целых тридцать шесть часов, ma belle[55].

Он налил из глиняного кувшина что-то в чашку и поднес ее к моим губам. Пить вино в постели, даже не почистив зубы, всегда казалось мне верхом разврата. Однако предаваться подобному в обществе францисканца в рясе, да еще находясь при этом в стенах монастыря… Похоже, это не так уж греховно. Кроме того, вино смыло отвратительный вкус во рту.

Я села на кровати, свесив ноги, и стала качаться взад-вперед. Ансельм подхватил меня под руки и уложил обратно на подушку. Мне казалось, что у него четыре глаза и гораздо больше носов и ртов, чем положено.

– Мне немного нехорошо, – проговорила я и закрыла глаза.

Потом осторожно открыла один глаз. Несколько лучше. По крайней мере, я видела перед собой одного Ансельма, хоть и несколько расплывчато. Монах, явно встревожившись, склонился ко мне.

– Может, мне следует послать за братом Амброзом или братом Полидором, мадам? К несчастью, я плохо понимаю в медицине.

– Нет, не стоит, не нужно. Я всего лишь слишком быстро встала.

Я совершила следующую попытку, на сей раз помедленнее. Комната и все, что в ней находилось, не пошевелились. Я оглядела себя и обнаружила множество ссадин и синяков, довольно сильно болевших. Дотронулась до шеи – та болела. Я скривилась от боли.

– По правде говоря, ma chère, мне кажется…

Всерьез обеспокоенный Ансельм сделал несколько шагов к двери, собираясь кликнуть подмогу. Я было протянула руку к зеркалу, лежавшему на столике, но, почувствовав, что еще не готова к этому, передумала, и вместо зеркала взяла кувшин с вином.

Ансельм медленно отошел от двери, встал у кровати и принялся за мной следить. Удостоверившись, что я не лишусь чувств, он вновь сел у окна. Я медленно пила вино, и в голове становилось все яснее. Я хотела как можно быстрее избавиться от остатков опийного отравления. Получается, мы оба выжили. Оба.

Мои сны были сумбурными, полными насилия и крови. Мне все время казалось, что Джейми умер или умирает. Иногда из мглы всплывало пухлое удивленное лицо застреленного мальчишки-солдата, а за ним проступало лицо Джейми, все в синяках и ссадинах. Появлялось и лицо Фрэнка – почему-то с пышными усами. Я твердо знала, что убила всех троих, и чувствовала себя так, будто боролась и билась на ножах ночь напролет; все мышцы ныли от тупой боли.

Ансельм продолжал сидеть неподалеку и следил за мной, сложив руки на коленях.

– Отец мой, существует кое-что, в чем вы можете мне помочь, – проговорила я.

Он моментально поднялся и услужливо потянулся к кувшину.

– Правда? Еще вина?

Я слабо улыбнулась.

– Да, но чуть позже. Сейчас я желаю, чтобы вы меня исповедовали.

Францисканец был явно потрясен, но профессионально быстро овладел собой.

– Разумеется, chère madame, если вы хотите этого. Однако мне кажется, что гораздо вернее в этом случае послать за отцом Жераром? Он чрезвычайно опытный исповедник, а я… – Он пожал плечами с восхитительной галльской элегантностью. – Конечно, я имею право принимать исповедь, но мне весьма редко приходится это делать – ведь я лишь бедный ученый.

– Я хочу исповедаться именно вам, – уверенно заявила я. – И собираюсь сделать это сейчас.

Он вздохнул и покорно вышел, вернувшись с епитрахилью[56]. Надел ее, расправил пурпурный шелк, так чтобы его складки ровно шли до подола черной рясы, уселся на стул, благословил меня и, откинувшись на спинку стула, выжидательно застыл.

И я рассказала ему все. Вообще все. Кто я такая и как оказалась в этом месте. О Фрэнке и о Джейми. И о молодом английском драгуне с побледневшим конопатым лицом, который умер на снегу.

Во время моей речи лицо Ансельма оставалось бесстрастным, лишь глаза все сильнее округлялись. Когда я закончила исповедь, он поморгал, открыл было рот, чтобы что-то сказать, потом закрыл и растерянно помотал головой, как будто пытаясь прояснить мысли.

– Нет, – терпеливо сказала я и в очередной раз закашлялась, потому что говорила я, как и раньше, примерно как охрипшая жаба. – Ничего подобного вы никогда не слышали и не могли себе даже представить. Теперь вы понимаете, почему я решила поведать вам это именно в ходе исповеди.

Он рассеянно кивнул.

– Да. Да, разумеется, понимаю… Если… но да. Конечно же, вы хотите, чтобы я сохранил это в тайне. К тому же, раз вы поделились со мной в ходе таинства, вы рассчитываете, что я вам поверю. Но…

Он почесал в затылке, потом поднял на меня взгляд, и губы его растянулись в широкой улыбке.

– Но это так замечательно! – тихо воскликнул он. – Так необыкновенно и потрясающе!

– Пожалуй, я бы не стала называть это словом «замечательно», – холодно сообщила я. – Но что необыкновенно – точно.

И потянулась за вином.

– Но это же… чудо, – тихо сказал Ансельм словно самому себе.

– Как пожелаете, – вздохнув, согласилась я. – Мне хочется знать лишь одно: как мне быть и что делать? Виновна ли я в убийстве? А в прелюбодеянии? Сделать с этим ничего нельзя, но мне бы хотелось знать. И раз уж я оказалась здесь, как мне себя вести? Могу ли я… то есть должна ли я использовать свои знания и изменять ход событий? Я даже не понимаю, осуществимо ли это. Но если осуществимо, есть ли у меня такое право?

Ансельм опять откинулся на спинку стула и погрузился в раздумья. Медленно подняв указательные пальцы, свел их вместе и очень долго на них смотрел. Затем покачал головой и одарил меня улыбкой.

– Не знаю, ma bonne amie[57]. С такими делами нечасто приходится сталкиваться на исповеди. Мне следует поразмыслить и помолиться. Да, обязательно помолиться. Этой ночью я подумаю о вас и ваших вопросах во время бдения у Святого Причастия. Вероятно, завтра утром или днем я уже смогу что-то вам посоветовать.

Легко дотронувшись до моего плеча, он приказал мне встать на колени.

– Теперь, дитя мое, даю вам отпущение. Каковы бы ни были грехи ваши, верьте, что они будут прощены вам.

Положив руку мне на голову, он перекрестил меня другой, сказал:

– Те absolvo, in nomine Patris, et Filii…[58] – И выпрямился вместе со мной, подняв меня с пола.

– Благодарю, отец мой, – сказала я.

Исповедуясь отцу Ансельму, я, неверующая, всего лишь мечтала, чтобы он отнесся ко мне всерьез, внимательно, и весьма удивилась, когда ощутила в душе облегчение. Впрочем, вероятно, оно появилось после того, как я поделилась всем, что мучило меня, с другим. Однако монах только махнул рукой.

– Я увижусь с вами завтра, дорогая мадам. А сейчас продолжайте свой отдых, если вы того желаете.

Он ровно сложил епитрахиль и пошел к двери. Остановился у порога, повернулся ко мне и улыбнулся. В его глазах светилась подлинная детская радость.

– Возможно, завтра… – начал он, – возможно, вы сможете поведать мне… как это было?

Я улыбнулась ему в ответ.

– Да, отец мой. Я расскажу вам.

Он ушел, а я почти сразу после этого выползла в коридор: хотела увидеть Джейми. Выглядел он в точном соответствии с поговоркой, что краше в гроб кладут, однако грудная клетка размеренно поднималась и опускалась, а грозная зелень на коже пропала.

– Каждые несколько часов я его будил, чтобы он мог выпить пару ложек супа, – тихо сказал мне брат Роджер.

Он воззрился на меня с откровенным изумлением; да, перед приходом мне, вероятно, надо было хотя бы причесаться.

– Возможно, вы хотите… что вы собираетесь делать?

– Что собираюсь… С вашего позволения, я собираюсь еще немного поспать.

Меня уже не терзала вина, по всему телу растеклась какая-то скорее приятная тяжесть. Не знаю, появилась ли она после исповеди или выпитого вина, но я стремилась лишь к одному: как можно скорее лечь в кровать.

Склонившись, я коснулась тела Джейми. Он был теплый, но температура явно была нормальная. Я бережно пригладила свалявшиеся рыжие кудри. Угол рта чуть заметно дернулся. Не больше чем на миг, но дернулся, без всякого сомнения. Я это точно знала.

В зимнем пасмурном небе серые облака слились с серым туманом, севшим на холмы, даже выпавший в последние дни снег казался серым – аббатство будто укутало большое и грязное серое покрывало. Угнетающая зимняя тишина охватила и обитателей монастыря. Из часовни неслись глухие песнопения, мощные стены поглощали любые звуки.

Джейми проспал около двух суток; время от времени его будили, чтобы напоить супом и вином. После того как он пришел в себя, он стал выздоравливать совершенно так же, как все молодые люди, внезапно для себя временно потерявшие силы и возможность передвижения – то есть те способности, которые они по незнанию считали неотъемлемыми. То есть примерно сутки он был смиренным как агнец, а затем стал раздраженным, злобным, нервным, вспыльчивым, занудным и капризным существом с отвратительными манерами.

Рубцы на плечах болели. Шрамы на ногах чесались. Постоянно лежать на животе было невыносимо. В комнате было ужасно жарко. От дыма жаровни болели глаза, поэтому он не мог читать. Ему надоел суп, надоели поссет[59] и молоко. Он требовал мяса.

Все эти признаки выздоровления я отлично знала и радовалась им, но мне все же стоило запастись терпением. Я растворила окно, сменила простыни, наложила на спину компресс из мази календулы и растерла ноги Джейми соком алоэ. Потом кликнула прислужника и попросила его принести супа.

– Я больше не буду есть эту отраву! Я хочу настоящей еды! – воскликнул больной и с такой страстью оттолкнул от себя поднос, что суп вылился на салфетку, которой была накрыта миска.

Я сложила руки и оглядела его. Джейми вытаращил глаза от злости… Боже мой, худ как палка, лицо – череп, обтянутый кожей. Он довольно уверенно шел на поправку, но раздраженный желудок требовал продолжения довольно длительного лечения. Джейми не всегда мог удержать в себе даже суп и молоко.

– Настоящую еду, как ты ее называешь, тебе дадут не прежде, чем я это разрешу, – заявила я.

– Мне дадут ее немедленно! Ты что, думаешь, что можешь решать, чем меня кормить?!

– Да, черт возьми, именно так я и думаю! Не надо забывать, что я врач!

Он свесил ноги с кровати, очевидно, собравшись подняться и куда-то идти. Упершись рукой в грудь, я уложила его на постель.

– Твое дело – лежать в постели и хотя бы единственный раз в жизни слушаться и делать то, что сказано, – прорычала я. – Тебе еще рано вставать и рано употреблять грубую пищу. Брат Роджер сказал, что утром у тебя опять была рвота.

– Пусть брат Роджер займется своими делами, да и ты тоже! – сквозь стиснутые зубы прошипел он, вновь пробуя встать.

Протянув руку, он схватился за край стола, с видимым усилием сумел встать и замер, качаясь из стороны в сторону.

– Ложись в кровать! Ты же сейчас упадешь!

Он сильно побледнел и покрылся холодным потом даже от небольшого усилия, требующегося для того, чтобы удержаться на ногах.

– Не лягу! – заявил он. – А если лягу, то когда пожелаю.

Тут уж я разгневалась всерьез.

– Ах вот как! А кто, по-твоему, спас твою ничтожную жизнь? Кто о тебе заботится, а?

Я схватила руку Джейми, пытаясь уложить его в постель, но он вырвался.

– А я тебя об этом не просил, поняла? Я сказал тебе уехать или не сказал? Не понимаю, для чего ты спасала мне жизнь, если намерена уморить меня голодом! Тебе это нравится!

Нет, это было уже слишком.

– Неблагодарный боров!

– Вздорная баба!

Я распрямила плечи и злобно ткнула рукой на постель. Собрав в кулак всю волю, выработанную за время работы медсестрой, я приказала:

– Немедленно ложись в кровать, ты, дурной, строптивый, полоумный, дикий…

– Шотландец, – закончил он за меня.

Шагнул к двери – и наверняка бы рухнул, если бы не схватился за стул. Сел на него и стал покачиваясь смотреть в никуда косым затуманенным взором. Я стиснула кулаки и оглядела его.

– Великолепно! – сказала я. – Прямо дьявольски превосходно! Я прикажу принести тебе хлеба и мяса, и когда тебя вырвет прямо на пол, ты встанешь на четвереньки и уберешь за собой сам! Я не буду этого делать, а если уберет брат Роджер, то я сдеру с него живьем шкуру.

Я вихрем унеслась в коридор и успела захлопнуть за собой дверь до момента, когда внутри комнаты в нее влетел и вдребезги раскололся фаянсовый умывальный таз. Я обернулась и обнаружила, что за мной наблюдает чрезвычайно заинтересованная публика, которую, несомненно, привлек производимый нами шум. Брат Роджер и Мурта стояли плечом к плечу и глядели на мое пламеневшее лицо и вздымающуюся грудь. Роджер выглядел очевидно огорченным, а Мурта тихонько посмеивался, прислушиваясь к отборной гэльской брани, доносившейся из-за двери.

– Он чувствует себя лучше, – довольно заметил он.

Я прислонилась к стене и ощутила, что мое лицо тоже расплывается в улыбке.

– Пожалуй, да, – согласилась я.

Когда я, навестив утром аптеку – хранилище трав, шла обратно в основное здание, я встретила Ансельма, покинувшего библиотеку. Францисканец чрезвычайно мне обрадовался и торопливо подошел. Беседуя о различных незначительных предметах, мы стали неторопливо прогуливаться по территории аббатства.

– Знаете, ваши вопросы действительно крайне занимательны, – неожиданно произнес он и обломил ветку с куста, росшего возле стены.

Он пристально вгляделся в зимние жесткие почки, отбросил ветку прочь и воздел глаза к небу, где сквозь редкие облака иногда проглядывало бледное солнце.

– Теплеет, но для весны еще рано, – сказал он. – Однако карпы, похоже, уже резвятся; давайте подойдем к рыбным садкам.

Садки эти совершенно не походили на красивые домики, изукрашенные резьбой, как я почему-то их себе представляла, а были находившимися неподалеку от кухни обыкновенными прудами, облицованными камнем. Там жили карпы; по пятницам и в пост, если из-за шторма улов морской рыбы – пикши, сельди и камбалы – не доходил до монастыря, их употребляли в пищу.

В полном соответствии с замечанием Ансельма карпы резвились; упитанные веретенообразные тела так и мелькали, а их серебристая чешуя сверкала под лучами утреннего солнца. Рыбы плавали так бодро, что маленькие волны от их движения плескались о камни. Только наши тени упали на воду, карпы понеслись к нам так же точно и уверенно, как стрелка компаса указывает на север.

– Как только они замечают людей, они сразу же ожидают корма, – сообщил Ансельм. – Не будем обманывать их ожидания.

Он сходил на кухню и вернулся с двумя ломтями черствого хлеба. Мы остановились у края пруда и стали кидать в воду хлебные крошки, которые сразу подхватывали открытые жадные рты.

– Видите ли, ваша ситуация имеет две стороны, два аспекта, – начал Ансельм, не прекращая крошить хлеб; он покосился на меня и неожиданно улыбнулся. – Я до сих пор не могу в это поверить. Вот же чудо! Бесконечна милость Господня, раз он показал его мне.

– Это замечательно, – довольно холодно проговорила я. – Не уверена, впрочем, что Его милость была проявлена ко мне.

– Неужели? Думаю, что да. – Ансельм опустился на корточки и стал разминать хлеб пальцами. – Конечно, случившееся доставило вам много личных неудобств…

– Похоже, что да, – пробормотала я.

– Но ведь их можно считать и знаком Божественной любви, – продолжил Ансельм, не обратив внимания на мою реплику. Он посмотрел на меня своим ясным взглядом и сказал: – Стоя на коленях перед Святыми Дарами, я молил Господа, чтобы Он наставил и вел меня. И там, в тиши нашей часовни, вы привиделись мне путешественником, потерпевшим кораблекрушение. Ведь это очень похоже, признайте, что сравнение удачное. Мадам, вообразите человека, внезапно попавшего в чужую страну, лишенного друзей и семьи, не имеющего средств к существованию – кроме тех, что он может раздобыть в новом для него краю. Разумеется, это ужасное несчастье, но, однако, оно способно привести к появлению новых возможностей и к счастью. Что, если новая страна окажется богатой? Найдутся новые друзья, начнется новая жизнь.

– Да, но… – начала было я.

– Итак, – убежденно сказал Ансельм, ткнув в меня указательным пальцем, – если вы и утратили прежнюю жизнь, то Господь, может быть, пожелал вознаградить вас новой, которая может оказаться и богаче, и полнее.

– Ну, что до полноты, то это совершенно верно, – согласилась я. – Но…

– С точки зрения канонического права, – нахмурившись, продолжил он, – коллизия с вашими браками довольно проста. Оба они действительны и освящены церковью. В строгом смысле ваш брак с молодым шевалье предшествует вашему браку с господином Рэндоллом.

– Вот именно, «в строгом смысле», – сказала я и торопливо договорила, пока он опять меня не перебил: – Но не в мое время. Вообще я не думаю, что каноническому праву приходилось сталкиваться с похожими прецедентами.

Ансельм засмеялся; слабый ветер потрепал его заостренную бородку.

– Куда как верно, ma chère, куда как верно. Я только пытался сказать вам, что с точки зрения закона по отношению к обоим мужчинам вы не совершили ни греха, ни преступления. Однако, как я уже замечал ранее, в вашей ситуации имеются два аспекта: что вы уже сделали и что вам предстоит сделать.

Он протянул мне руку и усадил подле себя.

– Ведь именно об этом вы спрашивали меня на исповеди: «Что я сделала? И что мне делать дальше?»

– Именно так. И вы мне ответили, что я не совершила ничего дурного, так? Но я же…

Мне пришло в голову, что у Ансельма и Дугала Маккензи есть общая черта: они постоянно перебивают собеседника.

– Именно так, не совершила, – уверенно сказал он. – Можно поступать в полном соответствии с волей Божьей и по велению совести и все же оказаться в неприятном или даже трагическом положении. Как ни грустно, мы и сегодня не ведаем, отчего Господь милосердный допускает существование зла, но мы знаем Его слова, что это правда. «Я создал добро, – говорит Он в Библии, – и Я создал зло». Соответственно, даже добрые люди – думаю, в особенности добрые люди, – встречают на своем пути огромные смятения и трудности. Вспомним, например, юношу, которого вам пришлось убить. Нет-нет, ничего не говорите, – он жестом предупредил мои возражения, – я не ошибся. Вам пришлось его убить, будучи ввергнутой в чрезвычайные обстоятельства. Даже Святая Матерь Церковь, что утверждает святость жизни, признает такую степень защиты человеком собственной жизни и существования семьи. Если мы вспомним положение и состояние вашего мужа, в котором он в тот момент пребывал, – он коротко глянул на гостевое крыло, – невозможно отрицать, что вы прибегли к насилию вынужденно и вам не в чем упрекать себя. Само собой, мадам, вы испытывали и испытываете жалость и раскаяние, так как вы по природе милосердная и жалостливая.

Сказав это, он чуть коснулся моей руки, лежавшей на колене.

– Иногда наши самые прекрасные поступки объясняются причинами, достойными раскаяния. Однако вы никак не могли поступить по-другому. Мы не знаем, что за участь Господь уготовил этому юноше, и, может быть, Он возжелал забрать его как раз тогда. Но вы не Бог, ваши возможности невелики даже в понимании того, что вы можете ожидать от себя.

Я поежилась от порыва холодного ветра и поплотнее закуталась в шаль. Увидев это, Ансельм показал на пруд и предложил:

– Вода теплая, мадам. Не хотите ли погрузить в нее ноги?

– Теплая?

Я недоверчиво уставилась на поверхность водоема. Конечно, я уже видела, что по краям пруда нет мелких льдинок, подобных тем, что образовывались в цистернах со святой водой, стоявших у церкви. А в рыбном пруду виднелись даже какие-то водоросли, спрятавшиеся в трещинах между камнями.

Чтобы побудить меня, Ансельм первым снял свои кожаные сандалии. У него были лицо и речь весьма образованного человека и конечности как у нормандского крестьянина – крупные и крепкие. Приподняв до колен подол, он свесил ноги в воду. Карпы отпрянули, но быстро вернулись и стали обследовать новый для них предмет.

– А они не кусаются? – осторожно спросила я, наблюдая за множеством прожорливых ртов.

– Нет, им не интересна живая плоть, – успокоил меня Ансельм. – У них не сильные челюсти.

Я скинула сандалии и погрузила ноги в воду: к моему удивлению, она была приятной для кожи температуры. Не горячей, а именно теплой – превосходный контраст с неприятным холодом снаружи.

– О, как это славно!

Я пошевелила в воде пальцами, что вызвало среди карпов маленькую панику.

– Неподалеку от аббатства из-под земли бьет несколько источников, – объяснил Ансельм. – Их горячая вода имеет целебные свойства.

Он показал на небольшое отверстие в каменной ограде в дальнем конце пруда, что было полуприкрыто водорослями.

– Из ближайшего источника сюда по трубе идет теплая вода. Поэтому в монастыре круглый год на стол подают рыбу. Без этого в обычной воде карпы бы не выжили.

Мы недолго помолчали, болтая в воде ногами; иногда на нас наталкивались рыбы, нанося своими телами довольно чувствительные удары. Из-за туч проглянуло солнце и одарило нас слабым теплом. Ансельм зажмурился, подставил лицо лучам и, оставаясь в таком положении, вновь начал:

– Вашего первого мужа – его, помнится, зовут Фрэнк? – тоже следует причислить к тем печальным обстоятельствам, с которыми вы ничего не можете сделать.

– Напротив, я могу кое-что сделать, – возразила я. – Я могу вернуться – наверное, могу.

Ансельм приоткрыл один глаз и с сомнением глянул на меня.

– Именно что «наверное». А может, и нет. Не нужно корить себя за то, что вы не стали рисковать жизнью.

– Дело не в риске, – заметила я и тронула пальцем пестрого карпа. – Точнее, не только в нем. В каком-то смысле я, разумеется, боялась, но главное… я не могла оставить Джейми.

Я растерянно пожала плечами.

– Не могла, и все.

Ансельм улыбнулся и открыл второй глаз.

– Хороший брак – один из самых драгоценных даров Господа, – сказал он. – Если вам хватило ума увидеть и принять этот дар, то вам не в чем каяться. А если поразмыслить…

Он оборвал свою речь и, как птичка, склонил голову на плечо. Помолчал и стал рассуждать дальше:

– Вы оставили ваши края приблизительно год назад. Ваш первый муж, вероятнее всего, почти смирился с утратой. Как бы он вас ни любил, терять свойственно всем людям без исключения, и это свойство мы умеем обращать себе на пользу. Очень может быть, что он уже начал вести новую жизнь. Правильно ли будет, если вы бросите человека, которому так нужны, которого любите и с которым связаны священными узами брака, чтобы вернуться туда и разбить его новую жизнь? В особенности если вы вернетесь, руководствуясь исключительно долгом, оставив здесь свое сердце… Нет, конечно!

Он решительно помотал головой.

– Никто не может служить двум господам одновременно, тем более женщина. Если тот брак был истинным, а этот, – он опять кивнул на гостевое крыло, – лишь временной привязанностью, то долг приказывает вам вернуться. Но вас связал Господь, и я полагаю, что вы обязаны посвятить себя шевалье. Теперь о другом вопросе: как вам следует себя вести. Это требует дискуссии.

Ансельм вытащил ноги из воды и вытер их подолом.

– Предлагаю перенести наш разговор в кухню. Надеюсь, брат Евлогий не откажет нам в теплом питье.

Подняв с земли упавший кусочек хлеба, я покрошила его рыбам и тоже стала обуваться.

– Вы не можете себе представить, насколько легче мне стало после того, как мы с вами об этом поговорили, – сказала я. – Тем не менее мне не до конца верится, что вы восприняли мой рассказ как правду.

Он пожал плечами и, пока я завязывала грубые шнурки сандалий, вежливо держал меня за руку.

– Ma chère, я слуга того, кто умел увеличить число хлебов и рыб[60]. – Он улыбнулся и кивнул на пруд, в котором по-прежнему подбирали крошки карпы. – Тому, кто исцелял болящих и воскрешал мертвых. Отчего же мне удивляться тому, что предвечный Господь по собственной воле переместил молодую женщину сквозь камни, стоящие на земле?

Я решила, что сказанное в любом случае предпочтительнее прозвища «блудница вавилонская».

Кухня в монастыре была очень теплым местом, напоминавшим пещеру; от векового жирного дыма купол потолка стал полностью черным. Брат Евлогий, сунувший руки в чан с тестом по локоть, приветственно кивнул Ансельму и по-французски попросил одного из братьев накормить нас. Мы нашли место в уголке, удаленном от поварской суеты, и уселись там с двумя кружками эля и тарелкой с пирогом. Слишком занятая собственными мыслями, чтобы есть, я подвинула тарелку ближе к Ансельму.

– Позвольте мне спросить вас следующим образом, – начала я, аккуратно подбирая выражения. – Как вы думаете, если бы я, к примеру, знала об опасности, угрожающей большому числу людей, должна ли я попробовать ее предотвратить?

Ансельм автоматически утер рукавом нос, потекший в теплой кухне после холодного двора.

– Вероятно, да, – ответил он. – Однако это зависит от массы обстоятельств. Скажем, велик ли риск лично для вас, имеете ли вы другие обязательства, а также насколько велики шансы на успех?

– Не знаю ни о каких подобных обязательствах, конечно же, кроме моего долга перед Джейми. Однако он относится к этому большому числу людей, которым грозит опасность.

Ансельм отломил кусок горячего пирога и протянул мне. Я так глубоко задумалась, уставившись в кружку, что даже не заметила этого.

– Я убила двоих человек, – начала я. – Если бы не я, у каждого из них могли родиться дети. Они могли совершить…

Я растерянно отодвинула от себя кружку.

– Кто их знает, что они могли в жизни совершить. Я могла повлиять на будущее… да я точно на него повлияла, но не знаю как, и это меня пугает.

Ансельм хмыкнул и махнул рукой бежавшему мимо нас монаху; тот сразу же притащил новый пирог и еще один кувшин эля. Ансельм наполнил наши кружки и только после этого заговорил:

– Одну жизнь вы отобрали, а чью-то другую спасли. А скольких больных вы вылечили – это те люди, что без вашей помощи умерли бы! И это тоже оказывает влияние на будущее. А вдруг человек, которого вы спасли, впоследствии сделает нечто очень злое? Разве в этом будет ваша вина? Разве вы могли допустить его смерть, даже учитывая это обстоятельство? Разумеется, нет.

Для большей убедительности Ансельм даже постучал по столу кружкой.

– Вы говорите, что опасаетесь совершить здесь какие-то поступки, поскольку боитесь повлиять на будущее. Мадам, это нелогично. На будущее влияют все поступки каждого из нас. Если бы вы остались там, у себя, ваши поступки, без сомнения, оказывали бы на течение событий не меньшее влияние, чем они повлияют на него здесь. Вы несете за них такую же ответственность, что несли бы там, – в той же мере, что и все остальные. Есть лишь одна разница: здесь вы точнее понимаете, какие именно последствия повлекут ваши поступки, а там у вас такого преимущества не имелось бы.

Он покачал головой и уверенно глянул на меня через стол.

– Пути Господни для нас неисповедимы, что прекрасно. Вы правы, ma chere, церковь не могла предвидеть ситуации вроде вашей, поэтому единственное, чем вы можете руководствоваться, это ваше собственное разумение и помощь Божья. И я не смею учить вас, что вы должны делать и чего не должны. У вас есть свободный выбор – как и у любого человека на земле. А история, как мне кажется, представляет собой совокупность всех поступков человеческих. Отдельных рабов своих Бог наделяет возможностью влиять на судьбы многих других. Возможно, вы одна из них, а возможно, нет. Мне неизвестно, почему вы здесь оказались, и вам это неизвестно. Похоже на то, что мы оба никогда этого не узнаем.

Он насмешливо вытаращил глаза.

– Порой я сам не имею представления, для чего я тут!

Я рассмеялась, а он пригнулся ко мне через стол, и его лицо оказалось возле моего.

– Ваше знание будущего – орудие, данное вам так же, как Провидение дает жертве кораблекрушения нож или леску, чтобы ловить рыбу. Пользоваться этим орудием вполне нравственно, если вы действуете согласно законам, что дал нам Господь, и не употребляете его во зло.

Он помолчал, глубоко вдохнул и сделал резкий выдох, от которого его шелковистые усы взлетели вверх.

– Я могу сказать вам, дорогая мадам, те же слова, что говорю всякому, кто приходит ко мне за советом в минуту смятения: положитесь на Бога и молите Его, чтобы он вас направил.

И Ансельм придвинул ко мне свежий пирог.

– Однако какое бы решение вы ни приняли, вам потребуются силы. Поэтому примите еще один небольшой совет: когда вас охватывают сомнения, ешьте.

Вечером я зашла навестить Джейми; он спал, положив голову на локоть. На подносе аккуратно стояла пустая миска из-под супа, подле нее уместились тарелки, полные нарезанного хлеба и мяса. Я посмотрела на спавшего с невинным видом больного, на тарелки, потом обратно. Потрогала хлеб. На корочке осталась вмятина от пальца. Хлеб свежий.

Я вышла из комнаты и отправилась на поиски брата Роджера, обнаруженного в кладовой.

– Он ел хлеб с мясом? – спросила я с места в карьер.

Брат Роджер улыбнулся в свою лохматую бороду.

– Да.

– Удержал в себе?

– Нет.

– Надеюсь, вы не убирали за ним?

Мой вопрос его насмешил: пухлые щеки монаха порозовели.

– Я бы не осмелился. Нет, он на всякий случай заранее приготовил таз.

– Ну, хитрый шотландец!

Я против воли рассмеялась. Затем вернулась в комнату и легко поцеловала Джейми в лоб. Он зашевелился, но не проснулся. Припомнив совет отца Ансельма, я взяла с подноса тарелки с хлебом и мясом и отправилась с ними в свою комнату, чтобы там поужинать.

Мне казалось, что нервность Джейми и его желудочная болезнь пройдут быстрее, если я меньше стану его беспокоить, поэтому почти весь следующий день я сидела у себя и читала выданный мне братом Амброзом «Травник». Во второй половине дня я все же отправилась проведать своего буйного пациента, но вместо Джейми обнаружила в комнате лишь довольно смущенного Мурту, который сидел на стуле, придвинутом к стене.

– Где он? – спросила я, оглядываясь.

Мурта ткнул пальцем на окно. День был морозный и пасмурный, в комнате горели свечи. Холодный воздух, проникавший сквозь незанавешенное окно, колебал маленькие язычки пламени.

– Он пошел во двор? – с сомнением спросила я. – Куда? Зачем? И что он на себя надел, черт бы его побрал?

Все предыдущие дни Джейми, как правило, лежал в постели обнаженный: в комнате было тепло, а прикосновение ткани к ранам было весьма болезненно. Если ему по необходимости требовалось ненадолго выйти из комнаты, с помощью и поддержкой брата Роджера он надевал широкую монашескую рясу – но аккуратно свернутая ряса лежала в ногах кровати.

Мурта вместе со стулом подвинулся чуть вперед и совершенно как сова на меня уставился.

– Сколько вопросов? Четыре? – Он поднял указательный палец. – Значит, первый: да, он ушел. Второй. – Мурта прибавил к указательному пальцу средний. – Куда? Черт меня возьми, коли я знаю. Третий. – Вверх поднялся безымянный палец. – Зачем? Он заявил, что сил его больше нет торчать взаперти. Четвертый. – Поднялся мизинец. – Тоже черт меня возьми, коли я знаю. Когда я видел его в последний раз, на нем ничего не было.

Мурта сложил четыре пальца и выставил вверх большой.

– Вы не спросили, но говорю: ушел приблизительно час тому назад.

От полнейшей беспомощности я вскипела. А раз уж злоумышленник пропал, накинулась на Мурту:

– Вы что, не знаете, что на дворе мороз! Снег идет! Почему вы его не задержали? И что вы подразумеваете под утверждением, что на нем ничего не было?

Маленький человек хранил совершенную невозмутимость.

– Разумеется, знаю. Думаю, и он знал, чай, не слепой. Остановить я пробовал. Когда он собрался выйти, я сказал, что он к этому еще не готов и что вы мне голову оторвете, если он уйдет. Схватил его рясу и загородил спиной дверь. Сказал, что он выйдет только через мой труп.

Мурта помолчал и абсолютно некстати сказал:

– У Элен Маккензи была самая замечательная улыбка из всех, какие я видел. Любого мужчину пробирала до нутра.

– И поэтому вы разрешили ее сыну-кретину выйти, чтобы замерзнуть до смерти? – взвилась я. – Какое отношение к этому имеет улыбка его матери?

Мурта задумчиво потер нос.

– Да, вот как я ему сказал, что не пропущу, он на меня этак и поглядел. Улыбнулся точь-в-точь как матушка и прямо как был голый выбрался в окно. Когда я опомнился, он уже был таков.

Я в совершенном ужасе воздела очи горе.

– Он приказал сообщить вам, куда он направился, и сказать, чтобы вы о нем не тревожились, – закончил объяснение Мурта.

– Чтобы я о нем не тревожилась! – в бешенстве приговаривала я под нос, когда неслась к конюшне. – Надо бы ему самому о себе потревожиться, когда окажется в моих руках!

В тех краях от побережья во внутренние области страны вела только одна большая дорога. Я скакала по ней крупной рысью, время от времени осматривая окрестные поля. Французские земли вокруг монастыря были плотно населены крестьянами, и леса, к счастью, неплохо вырублены; там не было серьезной опасности нападения ни волков, ни медведей.

Джейми обнаружился приблизительно в миле от монастыря. Он сидел на мильном камне – дорожном знаке, одном из многих оставленных древними римлянами по всей стране.

Он был бос, но одет в короткую куртку и тонкие штаны – судя по пятнам, принадлежавшим кому-то из конюхов. Я натянула поводья и несколько минут смотрела на него, опершись о переднюю луку седла; затем как бы между делом проговорила:

– У тебя нос посинел. Ноги, между прочим, тоже.

Он ухмыльнулся и утер нос тыльной стороной ладони.

– И яйца. Может, ты мне их погреешь?

Может, он и замерз, но настроение у него было явно неплохое. Я сошла с лошади и встала перед ним, укоризненно качая головой.

– Выходит, это бессмысленно? – спросила я.

– Что?

– Сердиться на тебя. Тебя, погляжу я, вовсе не волнует, что ты можешь схватить воспаление легких, что тебя съедят медведи, что меня ты извел до полусмерти…

– О медведях я совершенно не волнуюсь. В это время года они спят в берлогах.

Я окончательно потеряла самообладание и замахнулась, чтобы дать ему по уху, но он перехватил мою руку и без труда отвел ее, потешаясь над моим гневом. После нескольких мгновений безуспешного противостояния я сдалась и тоже расхохоталась.

– Ты намерен возвращаться? – спросила я. – Или будешь что-то еще доказывать?

Он подбородком показал мне на дорогу:

– Поезжай к тому старому дубу и жди меня там. Я желаю сам до него дойти.

Я хотела было съязвить, но придержала язык и села в седло. Встала у дуба и стала следить за дорогой, но сразу же поняла, что просто не в силах спокойно смотреть на мучительные попытки Джейми. Когда он упал в первый раз, я крепко сжала поводья руками, одетыми в перчатки, а затем уверенно повернулась к нему спиной.

До гостевого крыла мы еле добрались, однако прошли по коридору вдвоем; Джейми тяжело опирался рукой о мои плечи. В коридоре я увидела брата Роджера и немедленно послала его за грелкой, а сама с трудом дотащила тяжкую ношу до комнаты и уронила на кровать. От толчка Джейми застонал, но пока я снимала с него грязные лохмотья, тихо лежал с закрытыми глазами.

– Слава богу, ты на месте.

Он послушно завернулся в одеяло. Я торопливо сунула в постель грелку и принялась двигать ее верх и вниз, чтобы простыни нагрелись. После того как я ее убрала, Джейми вытянул длинные ноги, почуял тепло и, блаженно вздохнув, расслабился.

Я мирно ходила по комнате: подбирала с пола одежду, наводила порядок на столике, подбросила в жаровню угля и высыпала немного девясила, чтобы добиться приятного запаха дыма. Мне казалось, что Джейми уснул, поэтому удивилась, когда он меня окликнул:

– Клэр.

– Да?

– Я тебя люблю.

– Ой! – Я удивилась и обрадовалась одновременно. – Я тоже тебя люблю.

Я легла в постель усталая, но довольная. Джейми обязательно выздоровеет. Когда я испытывала сомнения на этот счет, я не смотрела в будущее – сначала больше чем на час, потом на несколько часов, до следующего приема пищи, до следующего приема лекарств… Но сейчас мне следовало подумать о грядущем и более отдаленном.

Аббатство стало для нас приютом, но приютом на время. При всем радушии монахов нам не следовало задерживаться там надолго. Шотландия и Англия для нас были надолго закрыты, там нам грозила опасность. Нам мог бы помочь разве что лорд Ловат… Но это вряд ли, особенно с учетом сложившихся обстоятельств. Наше будущее – здесь, на этом берегу Ла-Манша. Поскольку теперь я знала, что Джейми страдает от морской болезни, мне стало хорошо понятно его нежелание эмигрировать в Америку. Кто угодно испугался бы перспективы три месяца кряду страдать от тошноты и рвоты. Что нам оставалось?

Пожалуй, все же лишь Франция. Мы свободно знали французский. Джейми мог также говорить по-испански, по-немецки и по-итальянски, но такие лингвистические способности мне не достались. У Фрэзеров во Франции имелись многочисленные родственники; вполне вероятно, мы бы сумели устроиться в имении кого-то из родни или друзей и жили бы тихо и мирно. Довольно заманчивая идея.

Как обычно, все упиралось в вопрос времени. На дворе стояло начало 1744 года – две недели назад встретили Новый год. А в 1745 году красавчик принц Чарли прибудет из Франции в Шотландию, чтобы как младший претендент на отцовский престол заявить о своих правах. Вместе с ним в страну придет беда: война, резня, уничтожение хайлендских кланов, то есть уничтожение всего, что дорого Джейми… и мне.

От будущих бедствий нас отделял всего год. Всего год… Что можно сделать, чтобы предупредить беду? Как ей помешать, какими средствами? Я понятия об этом не имела, но не сомневалась в том, что будет, если я не предприму ничего.

Могла ли я таким образом изменить ход истории? Вполне возможно. Я потрогала золотое кольцо на безымянном пальце левой руки и вспомнила слова, которые в страхе и гневе бросила в лицо Джонатану Рэндоллу в подземелье Уэнтуортской тюрьмы.

– Я проклинаю вас, – проговорила тогда я. – Я назову час вашей смерти.

И я сказала, когда он умрет. Назвала дату, вписанную каллиграфическим почерком Фрэнка в родословную. 16 апреля 1745 года. Джонатан Рэндолл должен был погибнуть в Куллоденской битве. Но ведь это не случится. Джонатан Рэндолл погиб спустя несколько часов после нашего разговора, растоптанный моей местью.

Он умер бездетным холостяком. Во всяком случае, я так думала. В родословной – проклятая родословная! – указывалась дата его свадьбы, около 1744 года. И дата рождения его сына, предка Фрэнка в шестом колене, чуть позже. Если Джек Рэндолл умер бездетным, то как мог родиться Фрэнк? Однако вот оно, его кольцо, у меня на пальце. Фрэнк существовал, то есть будет существовать. Я пыталась успокоиться, потирая кольцо, будто в нем был заключен джинн, способный дать мне ответ.

…Чуть позже меня с криком вырвало из глубокого сна.

– Тш-ш, это всего лишь я.

С моего рта убралась крупная ладонь. Свеча не горела, в комнате царила кромешная тьма. Я шарила руками вслепую, пока не наткнулась на что-то большое.

– Тебе же нельзя вставать с постели! – еще не вполне проснувшись, вскричала я.

Пальцы коснулись гладкой, совершенно ледяной кожи.

– Ты совсем замерз!

– Конечно, замерз, – брюзгливо проговорил он. – Я совершенно голый, а в коридоре адский ледник. Пусти меня в постель!

Я, насколько могла, отодвинулась к краю узкой кровати, а он прильнул ко мне обнаженным телом в жажде тепла. Он неровно дышал и сотрясался от крупной дрожи – от холода и слабости, было решила я.

– Боже, какая же ты теплая! – Он прижался ко мне теснее. – Как славно с тобой обниматься, англичаночка!

Я не стала интересоваться его намерениями – они и так были ясны. Не спросила я также, уверен ли он в своих возможностях. Относительно этого у меня имелись определенные опасения, но я смолчала, не желая выступать пророчицей.

Неожиданно и скоро настал миг слияния, такой привычный и вместе с тем незнакомый. Джейми глубоко вздохнул – удовлетворенно, а может быть, с облегчением. Мы ненадолго замерли в неподвижности, будто опасались неосторожным движением разрушить хрупкую связь между нами. Джейми нежно ласкал меня здоровой рукой, раздвинув пальцы словно невероятно чувствительные кошачьи вибриссы. Наконец он задвигался, словно спрашивая, а я отвечала ему на таком же языке.

Мы начали осторожную медленную игру, соблюдая баланс между желанием и его слабостью, между болью и возраставшим наслаждением. На краю сознания проскочила мысль, что мне обязательно нужно поделиться с отцом Ансельмом открытием о существовании еще одного способа остановить время; впрочем, я сразу же сообразила, что делать этого не нужно, так как этот способ духовному лицу недоступен.

Я обнимала Джейми, пытаясь не дотрагиваться до рубцов на спине. Он вел ритм, но оставил мне возможность определять силу наших движений. До самого конца мы молчали, лишь тяжело дышали. Почувствовав, как он устает, я обняла его покрепче и прижала к себе, ускоряя кульминацию.

Викторианцы называли оргазм «маленькой смертью»; такое название они дали вполне обоснованно. Джейми лежал рядом, тяжелый, неподвижный, как покойник, и лишь медленные удары сердца возле моей груди свидетельствовали, что он жив. Мне казалось, что, прежде чем он пошевелился и пробормотал что-то мне в плечо, прошла целая вечность.

– Что ты сказал?

Он повернул голову и прикоснулся губами к моему уху. Я почувствовала на шее теплое дыхание.

– Я говорю, – проговорил он негромко, – что у меня совсем сейчас не болит рука.

Здоровой рукой он погладил меня по щеке.

– Ты за меня боялась?

– Да, – ответила я. – Ты, пожалуй, с этим поспешил.

– Это правда, – тихо и весело сказал он. – Я почти что умер. Да, я тоже боялся. Но я проснулся от того, что у меня болела рука, и никак не мог опять заснуть. Метался, ощущал себя ужасно одиноким. Чем дольше я думал о тебе, тем сильнее тебя хотел, и только на полпути в твою комнату, в коридоре, подумал, как мне поступить, когда я доберусь до места. И когда я так подумал…

Он остановился и еще раз погладил меня по щеке.

– Ну что, англичаночка, я, может, не слишком хорош, но трусом меня не назовешь, правда?

Я повернулась, чтобы ответить на поцелуй, но неожиданно у него громко заурчало в животе.

– И нечего смеяться, – жалобно протянул он. – Сама виновата, моришь меня голодом. Это вообще чудо, что я управился с тобой на одних бульонах да эле.

– Хорошо, – смеясь, ответила я. – Ты победил. Получишь на завтрак яйцо.

– Ха, – удовлетворенно отреагировал он. – Я так и знал, что, если я предложу тебе подходящую приманку, ты станешь лучше меня кормить.

И мы уснули, крепко обнявшись, лицом друг к другу.