Со временем я заняла собственное место в неумолчном механизме жизни имения. Дженни уже было не под силу устраивать далекие походы к домам арендаторов, и я вызвалась посещать их самостоятельно; время от времени меня сопровождал молодой конюх, иногда моими спутниками становились Джейми или Айен. Я приносила пищу и медикаменты, как могла врачевала страждущих и давала полезные советы профилактического или гигиенического толка, воспринимавшиеся с различной степенью благодарности.

В усадьбе я или занималась домашним хозяйством, или работала в саду, разбитом за домом, – в общем, пыталась по мере возможностей быть полезной. Помимо небольшого красивого цветника, там имелись грядки с лекарственными травами и посадки репы, капусты и тыквы.

Джейми, казалось, был везде: наверстывая упущенное, в кабинете вел счетные книги, вместе с арендаторами работал в поле, вместе с Айеном – на конюшне. Мне представлялось, что им двигали не только чувство долга и интерес к делам имения: через некоторое время мы собирались уехать, и Джейми желал устроить хозяйство так, чтобы все шло своим чередом вплоть до его, точнее нашего, возвращения.

Я знала, что нам придется уехать, однако в мирном Лаллиброхе, среди мирных людей, в дружеском окружении Дженни, Айена и маленького Джейми мне было так хорошо, как будто я наконец-то оказалась дома.

Как-то раз, поднявшись из-за стола после завтрака, Джейми сообщил, что собирается к дальнему краю долины поглядеть на лошадь, которую продает Мартин Мак. Дженни, нахмурив брови, обернулась к нему от буфета.

– Джейми, ты думаешь, это достаточно безопасно? Около месяца тому назад по всей округе шатались патрули англичан.

Пожав плечами, он взял со спинки стула свой камзол.

– Я буду осмотрителен.

– Слушай, Джейми, – спросил Айен, зашедший в комнату с охапкой поленьев для камина. – Не мог бы нынче заглянуть на мельницу? Вчера там был Джок, сказал, что-то случилось с колесом. Я посмотрел: но нам с Джоком не справиться, по-моему, в колесо попала какая-то дрянь, причем под водой.

Айен пристукнул себя по деревянной ноге и улыбнулся мне.

– Хожу-то я, слава богу, неплохо, в седле держусь, но плавать – никак. Барахтаюсь и кручусь на месте, как таз.

Джейми вновь положил камзол на стул и усмехнулся шутке.

– Было бы о чем печалиться, Айен, зато тебе не нужно будет проводить утро в холодной воде. Хорошо, я схожу.

Он повернулся ко мне.

– Не хочешь со мной прогуляться, англичаночка? Славное утро, ты можешь захватить с собой свою маленькую корзиночку. – Он насмешливо посмотрел на огромную ивовую корзину, в которую я собирала травы и плоды. – Пойду переоденусь, скоро вернусь.

И он взбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Мы с Айеном переглянулись. Если шурин Джейми и грустил, что ему стали недоступны подобные прыжки и многие другие радости движения, то он этого не выказывал и лишь любовался проворством Джейми.

– Как хорошо, что он вернулся, – проговорил Айен.

– Как бы мне хотелось, чтобы мы остались, – внезапно сказала я.

В добрых карих глазах промелькнуло беспокойство.

– Но вы же не сразу уедете?

– Нет, не сразу. Но хорошо бы отправиться до первого снега.

Джейми принял решение, что мы должны нанести визит в Бьюли, основную резиденцию клана Фрэзеров. Возможно, сможет оказать какую-то помощь его дед лорд Ловат, а если нет, то он сумеет переправить нас во Францию.

Айен согласно кивнул.

– Да. Однако у вас есть еще несколько недель.

Стоял прекрасный солнечный осенний день; воздух опьянял, а небо было таким синим, что в нем хотелось утонуть. Мы очень медленно шли, разговаривая о том о сем, поэтому я замечала и запоздалые розы на кустах, и головки венериной купели.

– На следующей неделе – квартальный день[34], – заметил Джейми. – Поспеет ли к нему твое новое платье?

– Думаю, да. Но неужто этот день особенный?

Я выдергивала из земли стебель пижмы, и Джейми на время взял в руки мою корзину.

– В общем, да. Не настолько, насколько такие дни бывают у Колума, однако к нам все-таки придут все наши арендаторы, чтобы внести арендную плату и с почтением приветствовать новую леди Лаллиброх.

– Наверное, они сочтут странным, что ты женился на англичанке.

– Полагаю, парочка отцов испытает разочарование от этой вести. Пока меня не схватили и не увезли в Форт-Уильям, я приударял за несколькими соседскими барышнями.

– Жалеешь, что не женился на местной?

– Если ты думаешь, что я отвечу «да», когда у тебя в руке нож, то твое мнение о моих умственных способностях куда ниже, чем я полагал.

Я бросила нож, которым окапывала корень, и бросилась к Джейми, раскинув руки. Едва он меня отпустил, я подняла уроненный нож и принялась за старое:

– Даже удивительно, что ты так долго был девственником. Или же все девицы в Лаллиброхе некрасивы.

– Нет, – ответил он и прищурился, глядя на солнце. – Это заслуга моего отца. По вечерам мы с ним часто гуляли по полям и разговаривали о всяких предметах. Как-то раз, я тогда был уже довольно большим, отец сказал, что мужчина должен нести ответственность за каждое семя, что посеет, потому что его долг – заботиться о женщине и ее защищать. А если я к этому еще не готов, то и не должен обременять женщину последствиями своих поступков.

Он оглянулся на дом за нашими спинами, затем посмотрел вдаль на подножие скалы: там на кладбище покоились его родители.

– Отец рассказывал, что величайшее событие в жизни мужчины – обладать той женщиной, которую он любит, – тихо проговорил Джейми и улыбнулся. Его глаза синели так же, как небо над нашими головами. – И он был прав.

Я погладила его по щеке.

– Принуждать тебя к столь долгому воздержанию было с его стороны слишком сурово, – заметила я.

Джейми усмехнулся; по его коленям порывы резкого осеннего ветра били килт.

– Церковь учит, что онанизм – это грех, но отец говорил, что, если уж выбирать между тем, чтобы принести вред себе или какой-нибудь бедной женщине, порядочный мужчина предпочтет принести себя в жертву.

Посмеявшись, я тряхнула головой и сказала:

– Нет, не стану спрашивать. Без сомнения, ты остался девственником.

– Лишь благодаря Господнему милосердию и собственному отцу, англичаночка. В четырнадцать лет я ни о чем, кроме девушек, и думать не мог. Но это было, когда меня отдали на воспитание Дугалу в Беаннахд.

– Там не было девушек? – спросила я. – У Дугала же имеются дочери.

– Да, имеются. Целых четыре. Младших я не беру в расчет, но вот старшая, Молли, была очень хорошенькая. Старше меня на пару лет. Внимание, которое я ей оказывал, не очень ее радовало. За обеденным столом я все время на нее таращился, а она как-то с важным видом посмотрела на меня и спросила, нет ли у меня насморка. Если есть, мне нужно отправиться в постель, а если нет, то очень просит меня закрыть рот: во время еды ей совершенно не хочется лицезреть мою глотку.

– Начинаю понимать, почему ты остался девственником, – заметила я и подобрала юбку, чтобы перелезть через камни. – Однако невозможно, чтобы все девицы были такими.

– Да нет, – медленно сказал он, помогая мне слезть. – Они и не были. Младшая сестра Молли Табита оказалась гораздо приветливее.

При воспоминании Джейми улыбнулся.

– Тибби стала первой девушкой, которую я поцеловал. Точнее, первой девушкой, которая меня поцеловала. Она попросила меня принести из коровника на сыроварню два ведра молока. Всю дорогу я думал о том, как прижму ее за дверью, где некуда увернуться, и поцелую. Но в руках я держал ведра, поэтому она должна была открыть мне дверь. Так что в углу за дверью очутился как раз я, а Тиб подошла ко мне, схватила за уши и поцеловала. И пролила молоко.

– Бесценный первый опыт, – засмеялась я.

– Сомневаюсь, что для нее он был первым, – сказал Джейми. – Она ведала об этом гораздо больше меня. Но занимались мы поцелуями недолго. Дня через два ее мать застигла нас в кладовой. Ничего не сделала, только сердито на меня посмотрела и велела Тибби идти обедать. Но, верно, рассказала Дугалу.

Если Дугал Маккензи был готов сражаться за честь сестры, то трудно себе даже представить, что он мог совершить, защищая дочь.

– Трепещу лишь при мысли о том, чем все кончилось, – заметила я.

– Я тоже.

Вздрогнув, Джейми покосился на меня несколько смущенно.

– Знаешь, молодые мужчины иногда утром просыпаются с… ну, с…

Он покраснел.

– Да, знаю, – сказала я. – Так же, как и старые мужчины двадцати трех лет. Думаешь, я не вижу? Моему взору ты предлагал это довольно часто.

– М-м-м. Наутро после того, как мать Тиб застала нас, я проснулся на рассвете. Она мне снилась – Тиб, конечно, не ее мамаша, – и я даже не удивился, когда почувствовал на своем члене руку. Но удивительно не это: рука оказалась не моя.

– И, конечно, не Тибби?

– Конечно. Это была рука ее отца.

– Дугала! Но как же…

– Я вытаращился на него, он с улыбкой со мной поздоровался. Затем уселся на постель, и мы с ним славно поболтали – дядя с племянником, приемный отец с приемным сыном. Он рассказал, как он рад, что я живу у него, – ведь сына у него нет, и все такое прочее. И как вся его семья ко мне расположена. И как ему ненавистна сама мысль, что можно воспользоваться прекрасными, невинными чувствами, которые его дочери питают ко мне, в дурных целях, но он, разумеется, совершенно уверен, что может положиться на меня как на собственного сына и рад этому. Он говорил и говорил, а я лежал и слушал, и все это время одну руку он держал на своем кинжале, а другую – на моей мошонке. Я говорил лишь «да, дядюшка», «нет, дядюшка», – а когда он ушел, закутался в одеяло, уснул и видел во сне свиней. И с той поры не целовал девиц, пока мне не сравнялось шестнадцать и я не приехал в Леох.

Волосы Джейми были собраны на затылке в хвост, перетянутый кожаным шнурком, но голова, как всегда, была обрамлена короной из коротких кудрей, отливавшей в прозрачном, чистом воздухе рыжим и золотым. За время нашего путешествия из Леоха лицо Джейми покрылось бронзовым загаром, и весь он напоминал осенний лист, весело кружащий по ветру.

– А как это случилось у тебя, моя прекрасная англичаночка? – с улыбкой спросил он. – Юноши падали к твоим стопам, охваченные страстью, или ты была скромной недотрогой?

– У меня это случилось раньше, чем у тебя, – сказала я. – Мне было восемь.

– Иезавель! Кто же этот счастливец?

– Сын переводчика. В Египте. Ему было девять.

– В таком случае тебя не в чем винить. Тебя соблазнил мужчина старше. Да еще проклятый язычник.

Впереди возникла красивая, словно на картинке, мельница: оштукатуренная желтым стена увита темно-красным виноградом, ставни, некогда покрашенные в зеленый, а теперь весьма выцветшие, раскрыты навстречу дню. В мельничный пруд под недвижимое колесо весело и громко стекала через шлюз вода. По пруду плавали дикие утки, отдыхавшие по пути на юг.

– Посмотри-ка, – заметила я, остановившись на вершине холма и придержав Джейми. – Как же это красиво!

– Если бы колесо у мельницы крутилось, было бы еще красивее, – сухо возразил он. Затем глянул на меня, улыбнулся и добавил: – Ты права, англичаночка. Здесь очень красиво. Я любил тут плавать – за поворотом река разливается очень широко.

Мы спустились по холму и увидели разлив сквозь прибрежные ивы. Увидели мы и полностью голых четырех мальчишек, которые с громкими криками барахтались в воде.

– Брр, – невольно проговорила я.

Для осени день стоял отличный, но было очень холодно, и я радовалась прихваченной теплой шали.

– От увиденного у меня просто кровь стынет в жилах, – сказала я.

– Неужто? – ответил Джейми. – Давай-ка я ее согрею.

Он обнял меня за талию и увлек в тень высокого конского каштана.

– Ты не первая девушка, которую я поцеловал, – тихо произнес он, – но клянусь, что ты будешь последней.

И наклонил голову к моему запрокинутому лицу.

После того как мне представили мельника, вылезшего из своей берлоги, я отправилась к берегу пруда, а Джейми некоторое время выслушивал рассказ о поломке на мельнице. После этого мельник ушел внутрь, чтобы попытаться повернуть жернов оттуда, а Джейми остался стоять у пруда, уставившись в темную глубину, полную водорослей. Наконец он пожал плечами и с видом покорности непреодолимым обстоятельствам стал раздеваться.

– Ничего не поделаешь, – сказал он мне. – Айен говорил правду: что-то застряло в колесе под шлюзом. Мне нужно нырнуть и…

Его слова были прерваны моим изумленным воплем. Он недовольно повернулся к месту на берегу, где находились я и моя корзина.

– Да что с тобой такое? – поинтересовался Джейми. – Впервые видишь мужчину в подштанниках?

– Не… не в таких! – еле смогла проговорить я сквозь смех.

В предчувствии погружения Джейми поддел под килт крайне ветхое нечто, сшитое из некогда красной фланели, теперь же пошедшее пестрыми пятнами. Было понятно, что эти подштанники предназначались кому-то гораздо более плотной комплекции. На бедрах Джейми они еле держались, а на плоском животе обвисли складками.

– Это одежда твоего дедушки? – спросила я, тщетно стараясь подавить смех. – Или бабушки?

– Отца, – сухо ответствовал Джейми, высокомерно глядя на меня. – Ты же не считаешь, что я могу плавать в присутствии жены и арендаторов голый, словно яйцо?

С чрезвычайно благородным видом он сжал в кулак лишнюю ткань и вошел в воду. Подобрался к колесу, набрался мужества, глубоко вдохнул и нырнул, напоследок продемонстрировав пузырь задней части подштанников. Всякий раз, когда мокрая блестящая голова появлялась из воды, чтобы глотнуть воздуха, высунувшийся из окна мельник подбадривал Джейми и давал руководящие указания.

Вдоль берега пруда густо встречались растения, любящие воду, и я специальной палочкой выкапывала корни мальвы и другие цветы и травы. Когда моя корзина стала наполовину полна, я услышала позади себя вежливое покашливание.

Женщина была весьма стара, а может, просто так выглядела. Опиралась она на палку из боярышника и была одета в платье, которое носила не меньше двадцати лет; оно уже стало слишком велико для ее высохшего тела.

– Доброго утра вам, – проговорила она, часто-часто кивая мне.

Голова ее была покрыта накрахмаленным белым платком, почти полностью покрывавшим волосы, на сморщенные, точно сушеные яблоки, щеки выбивались лишь некоторые тонкие пряди.

– Доброе утро, – ответила я и только собралась подняться к ней поближе, как старушка с поразительным проворством сама спустилась к берегу. Я понадеялась, что обратный путь окажется для нее таким же легким.

– Я… – начала я, но она меня немедленно перебила:

– Вы, конечно, наша новая леди. А я миссис Макнаб, бабушка Макнаб, как меня теперь все зовут, а миссис Макнаб называют себя мои невестки, вот так-то.

Она протянула костлявую руку и пододвинула к себе корзину, с интересом изучая ее содержимое.

– Корень мальвы – да, хорош от кашля. А вот это, сударыня, брать не следует, совсем не следует. – Она вытащила из корзины маленький коричневый корешок. – На вид вроде корень лилии, а на деле-то вовсе не он.

– А что это такое? – спросила я.

– Гадючий язык, вот что. Съешь кусочек – и будешь кататься по полу, задрав ноги на голову.

Она вышвырнула корешок в воду, водрузила корзину себе на колени и принялась со знанием дела перебирать остальные мои находки; я следила за ее действиями с удивлением, смешанным с недовольством. Наконец, удовлетворив свое любопытство, она отдала мне корзину.

– Для английской барышни вы не такая и дурочка, – заявила она. – Отличите чистец от гусиной лапки.

Она посмотрела на пруд, из которого в тот момент вынырнула блестящая, словно у тюленя, голова Джейми и опять погрузилась в воду.

– Вижу, что его лэрдство женился на вас не только за хорошенькое личико.

– Благодарю вас, – сказала я, решив считать это комплиментом.

Острый как иголка взгляд старушки задержался на моей талии.

– Еще не беременная? – спросила она. – Возьмите листья малины. Надобно настоять горсть листьев малины с ягодами шиповника и пить на молодую луну, с четверти до полнолуния. А потом, как луна станет убывать, от полной до половины, есть барбарис, чтобы очистить утробу.

– Ах вот что, – ответила я, – хорошо…

– У меня к его лэрдству просьба, – продолжала старуха. – Но вижу я, он нынче занят, так уж я вам ее поведаю.

– Пожалуйста, – согласилась я, понимая, что остановить ее нет никакой возможности.

– Это насчет моего внука, – начала она, уставившись на меня серыми глазками, блеском и размером напоминавшими мраморные шарики, какими играют дети. – Моего внука Рэбби. У меня их шестнадцать, внуков-то, и трое из них Роберты. Один, стало быть, Боб, другой – Роб, а третий, самый младший – Рэбби.

– Поздравляю, – любезно перебила я.

– Я хочу, чтобы его лэрдство взял паренька в конюхи, – продолжала она.

– Но я, право, не могу сказать…

– Это все, видите ли, его отец. – Старушка доверительно склонилась ко мне. – Я не говорю, что строгость не нужна, я сама утверждала: пожалеешь розгу – испортишь ребенка. Сам Господь знает, что мальчишек надобно колотить, иначе даже Он не отвратит их от дьявола. Но ежели он кидает мальчишку прямо в камин, а синяк на его лице с мою руку – и все из-за того, что он взял лишнюю лепешку с блюда, тогда уж…

– Вы хотите сказать, что отец Рэбби его бьет? – перебила я.

Старуха кивнула, удовлетворенная моей сообразительностью.

– То-то и оно. Об этом я и говорю. – Она подняла руку. – Я бы, может, и не стала совать нос не в свои дела. Он отец, вправе творить с сыном что пожелает… да только вот Рэбби – мой любимец. И мальчонка не виноват, что отец его – горький пьяница, хоть и совестно матери говорить такое.

Она воздела указательный палец как бы в предостережение.

– Не скажу, чтобы отец Рональда не позволял себе раз-другой хватить лишку. Но на меня и детей руку не поднимал – во всяком случае, после первого раза, – проговорила она чуть задумчиво и неожиданно подмигнула мне.

Щеки бабушки Макнаб округлились, как летние яблочки, и я поняла, что в молодости она была очень милой и привлекательной.

– Он меня стукнул, – сказала она, – а я хвать за ручку сковородку прямо с очага, да как бахнула по кумполу.

И весело засмеялась, покачиваясь вперед и назад.

– Ну, думаю, я ж его небось прикончила. Положила его голову себе на колени: ай, думаю, что ж мне теперь делать, как прокормить двоих ребятишек? Но он пришел в чувство и после ни разу пальцем не тронул ни меня, ни деток. А я тринадцать родила, – гордо сообщила она, – и десятерых вырастила.

– Поздравляю, – на этот раз искренне сказала я.

– Малиновый лист, – вернулась она к предыдущей теме и для убедительности положила руку мне на колено. – Вы уж поверьте, малиновый лист поможет. А коли нет, так приходите ко мне, я сделаю настой из желтой маргаритки и тыквенного семени, да еще сырое яйцо туда вобью. Как выпьете, семя муженька-то попадет прямо в утробу, и будете вы к Пасхе пухленькая, как тыковка.

Я покраснела и закашлялась.

– То есть вы желаете, чтобы Джейми, то есть его лэрдство, взял вашего внука на конюшню и уберег от побоев отца?

– Вот-вот, оно самое. Рэбби-то, он усердный, хоть и мал еще, но его лэрдство не…

В самый разгар оживленной речи лицо старушки внезапно оцепенело. Я посмотрела через плечо – и тоже застыла. Красные мундиры. По холму к мельнице с опаской спускались на лошадях шестеро драгун.

С удивительным самообладанием миссис Макнаб встала, расправила юбки и вновь уселась – в этот раз на валявшуюся неподалеку одежду Джейми, полностью спрятав ее от посторонних глаз.

На пруду позади меня послышался громкий всплеск и яростное фырканье – Джейми вновь поднялся на поверхность. Я боялась крикнуть или пошевелиться, боясь обратить внимание драгун к пруду, но внезапное мертвое молчание за моей спиной пояснило мне, что и Джейми их заметил. Тишину нарушило единственное слово, сказанное негромко, но от души:

– Merde[35].

Мы со старушкой, не двигаясь, сидели на берегу и бесстрастно смотрели, как драгуны спускаются с холма. В последнюю минуту, когда они свернули на дорожку у мельницы, миссис Макнаб аккуратно повернулась ко мне и прижала палец к губам: мне не следует говорить ни слова, иначе они догадаются, что я англичанка. Времени не оставалось даже на то, чтобы ей кивнуть, – копыта, измазанные высохшей грязью, остановились в нескольких футах от нас.

– Доброе утро вам, леди, – поздоровался предводитель.

Это был капрал, но, к моему облегчению, не капрал Хокинс. Ни его, ни остальных я в Форт-Уильяме не видела и, чуть успокоившись, ослабила руки, судорожно вцепившиеся в корзину.

– Мы сверху заметили мельницу, – начал драгун, – и решили узнать, не можем ли мы купить мешок муки.

Он поклонился воздуху между нами, видимо, не зная, кому именно предназначить поклон.

Миссис Макнаб была строга, но вежлива.

– Доброе утречко, – ответила она. – Ежели вы насчет муки, то, к несчастью, ничего не выйдет. Нынче мельничное колесо поломалось. Может, заглянете в другой раз?

– Вот как! А что случилось с колесом?

Капрал, невысокий молодой человек крепкого сложения, очевидно, заинтересовался происшествием. Он подошел к самой кромке воды и стал смотреть на колесо. Мельник высунулся из окна, чтобы сообщить о сдвигах в состоянии жернова (он это уже делал прежде), но, увидев драгун, моментально скрылся.

Капрал подозвал одного из солдат. Взобравшись по склону, он велел солдату подставить спину и встал на него. Подтянулся, ухватился обеими руками за край соломенной крыши и с трудом влез. Стоя на крыше, он едва мог дотянуться до края колеса, но все же дотянулся и попробовал сдвинуть его с места. Нагнулся и крикнул мельнику в окно, чтобы тот попытался повернуть жернов вручную.

Я старалась не смотреть на нижнюю часть шлюза. Я нетвердо знала принцип работы водяной мельницы, но очень боялась, что, если колесо неожиданно стронется с места, случится несчастье. И немедленно получила подтверждение того, что боялась не зря, потому что миссис Макнаб заговорила с одним из солдат:

– Вы бы сказали вашему начальнику, чтобы он спустился. Не то и с мельницей будет беда, да и с ним самим. Не стоит лезть в дело, ежели в нем не понимаешь.

– Не стоит тревожиться, миссис, – ответил солдат. – У отца капрала Силвера есть собственная мельница в Хэмпшире. То, чего капрал не знает о мельницах, уместится в моем башмаке.

Мы с бабушкой Макнаб обменялись беспокойными взглядами. Тем временем капрал, полазав по крыше, покачав и подергав колесо, спустился и вернулся к нам. Он сильно вспотел и, прежде чем обратиться к нам, вытер лицо большим грубым платком.

– Я не могу сдвинуть его сверху, а этот дурак мельник, похоже, ни слова не разумеет по-английски.

Он посмотрел на крепкую, но все же согнутую старостью миссис Макнаб, потом на меня и спросил:

– Может, молодая дама пойдет со мной и поможет поговорить с мельником?

Миссис Макнаб вытянула руку и ухватила меня за рукав.

– Вы уж простите мою невестку, сэр. У нее с мозгами не слава богу. Как родила мертвенького ребеночка, так и в уме повредилась, уже целый год не разговаривает, ни единого словца не промолвила. А я и на мгновение от нее не отхожу, потому опасаемся, как бы она не утопилась с горя.

Я попыталась принять вид совершенной идиотки, что в моем положении оказалось не особенно трудно.

Капрал явно расстроился. Вновь спустился к берегу и постоял там, мрачно глядя на воду. Выглядел он почти так же, как Джейми час назад. И причина для огорчения была похожая.

– Делать нечего, Коллинз, – обратился он к кавалеристу постарше. – Придется нырять и смотреть, что его держит.

Он скинул свой красный мундир и стал расстегивать манжеты рубашки. Теперь я уже с ужасом посмотрела на миссис Макнаб, она ответила мне таким же взглядом. Под мельницей еще можно было дышать, но прятаться там, конечно, было негде.

Я не особенно воодушевленно размышляла, не изобразить ли мне внезапный эпилептический припадок, но громадное колесо внезапно заскрипело, его большая дуга сделала пол-оборота вниз со стоном, какой издает подрубленное дерево, на мгновение встала, а затем колесо начало крутиться, и с черпаков в шлюз полились веселые струи воды.

Капрал перестал раздеваться и радостно уставился на колесо.

– Полюбуйся, Коллинз! Но все-таки что там мешало?

И словно в ответ на верхушке колеса оказалось нечто. Зацепившись за черпак, там болталась мокрая красная тряпка. Пенистая струя полилась в шлюз, тряпка свалилась, и старинные подштанники отца Джейми торжественно поплыли по мельничному пруду.

Пожилой драгун выудил их палкой из воды и почтительно поднес командиру. Тот снял их с палки так, будто ему пришлось брать в руки дохлую рыбу.

– Хм, – сказал он, скептически разглядывая подштанники. – Совершенно непонятно, как это там оказалось. Вероятно, намоталось на ось. Забавно, что такой пустяк способен вызывать такие серьезные последствия, верно, Коллинз?

– Да, сэр.

Кавалериста, похоже, не интересовали детали работы шотландской мельницы, но отвечал он вежливо и с почтением.

Покрутив тряпку, капрал пожал плечами и принялся вытирать ею грязные руки.

– Недурной лоскут фланели, – сказал он, выжимая совершенно мокрые подштанники. – Пригодится бляхи чистить. Этакий сувенир, верно, Коллинз?

И, любезно раскланявшись с миссис Макнаб и со мной, он вернулся к своему коню.

Только драгуны пропали за холмом, раздался плеск воды, возвестивший о прибытии из глубин пруда обосновавшегося там водяного.

Он был абсолютно бел, даже с голубоватым оттенком, как каррарский мрамор, и так стучал зубами, что первые его слова я не поняла (впрочем, сказаны они были по-гэльски). Однако для миссис Макнаб разобрать их не составило проблемы, и у почтенной дамы отвисла челюсть.

Спохватившись, она тут же закрыла рот и изобразила перед явившимся перед ней лэрдом глубокий реверанс. Увидев ее, лэрд прекратил движение к берегу, остановившись в воде, целомудренно прикрывавшей его бедра. Он тяжело вздохнул, стиснул зубы, чтобы они не стучали, и сбросил с плеча налипшую ряску.

– Миссис Макнаб, – сказал Джейми, кланяясь пожилой арендаторше.

– Сэр, – отозвалась она и присела еще раз. – Какой прекрасный день, не правда ли?

– Несколько прохладный, – ответил он и бросил на меня умоляющий взгляд, однако я могла лишь беспомощно пожать плечами.

– Мы очень рады, что вы вернулись домой, сэр, и мы – и я, и сыновья – очень надеемся, что вскоре вы вернетесь навсегда.

– Я тоже на это надеюсь, миссис Макнаб, – любезно проговорил Джейми и снова посмотрел на меня, а я слабо улыбнулась.

Старуха, не обращая внимания на наши переглядывания, положила на колени изуродованные ревматизмом руки и с достоинством выпрямилась.

– У меня есть небольшая просьба к вашему лэрдству, – заговорила она. – Не возьмете ли…

– Бабушка Макнаб, – перебил ее Джейми, сделав полшага вперед, – я сделаю для вас все что угодно, только дайте мне рубашку, пока я не развалился на куски от холода.