Я в постели, листаю свой потрепанный экземпляр «Я захватываю замок», когда звонит телефон.

Я не сразу понимаю, что это за звук. Прошло уже больше недели с тех пор, как я пользовалась своим телефоном; в основном я оставляла его включенным в розетку за столом и забывала о нем. Но сейчас я выкапываю его оттуда, куда он упал, между корзиной для мусора и стеной, и большим пальцем открываю крышку экрана.

– Мама?

– …Уровень влажности необходимо проверять каждый день… О, Фелисити? Это ты?

Я сажусь в рабочее кресло.

– Конечно Фелисити. Это ты звонишь мне, не помнишь?

Моя мать до сих пор во Франции. На том конце линии слышно завывание ветра; я представляю ее на яхте у берегов Ниццы, одетую в бежевый сарафан и приказывающую прислуге принести ей еще выпивки. На дворе ноябрь, даже в Ницце, но, полагаю, денег моей мамаши хватит, чтобы купить хорошую погоду, перед ее кошельком не устоит даже сам Бог.

– А, да, верно… Так. Доктор Ортега подумала, что было бы неплохо, если бы я позвонила тебе сейчас, когда начинается семестр…

Почти закончился, она хотела сказать. Скорее всего, доктор Ортега предложила ей позвонить мне несколько недель назад.

Я продолжаю молчать. Очередной порыв ветра заглушает голос матери.

– Итак, как у тебя дела, дорогая?

Никогда в жизни моя мать не называла меня ласково.

– Прекрасно. Все прекрасно.

– Ты уверена? Я просто имею в виду, что доктор Ортега сказала, что ты не связывалась с ней, хотя должна была.

Так, моя мать до сих пор держит связь с доктором. Даже не знаю, в этом случае я больше удивлена – мать никогда не проявляла особенного интереса к моему существованию – или раздражена.

– Я была занята, – говорю я. – Было много дел, мне следовало…

– Ты приедешь домой на День благодарения? К тому времени я буду в Штатах.

Решение приходит внезапно, несмотря на то, что мне некуда ехать и что кампус будет закрыт во время праздника.

– Нет. Я поеду к подруге.

– Да? Что за подруга?

– Ты ее не знаешь. – Я цепляюсь лодыжками за ножки стула. – Но ты всегда можешь приехать навестить меня в следующем семестре. Если захочешь.

Но она не захочет.

После моих слов повисает долгая пауза. Моя мать с удовольствием доказала бы, что я ошибаюсь, но даже Сесилия Морроу не может изменить свою натуру.

– Может быть… Я буду довольно занята весной. Мне нужно посмотреть мой календарь.

– Посмотри.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? У тебя голос немного… – Кажется, она не может подобрать нужное слово. Она никогда не была хорошим оратором. – Ты принимала лекарства?

– Я же сказала, что я в порядке. Вообще, мне пора идти. У меня встреча с подругой для работы над зачетным проектом.

– С той подругой, к которой поедешь на праздники?

– Да. Это та самая подруга. Она как раз пришла; я должна идти. Позже поговорим. Попроси доктора Ортегу больше не беспокоиться обо мне.

Я отключаюсь прежде, чем мать скажет что-нибудь еще или потребует поговорить с несуществующей нетерпеливой подругой.

Я забрасываю телефон за кровать и опускаюсь ниже в кресле, подняв лицо к потолку. Прикрыв глаза, я сижу так довольно долго, но в дверь стучат.

Это Каджал.

– Там к тебе пришли, – говорит она. У нее странный голос, мне он не нравится.

– Кто?

– Какая-то третьекурсница. Еще она все время спрашивает, здесь ли Эллис.

Ханна Стрэтфорд.

– Ты сказала ей, что я ушла?

Каджал кривит рот в слабом подобии улыбки.

– Я сказала, что ты сейчас спустишься.

Я вздыхаю и спускаюсь следом за Каджал ко входу, где, согнувшись под тяжестью массивной коричневой коробки, стоит Ханна Стрэтфорд.

– Привет! – говорит она, задыхаясь и изо всех сил пытаясь сохранить равновесие. – Я прямо с почты. Это пришло тебе!

Темная, подлая часть меня хочет еще полюбоваться на ее борьбу, но я гоню эти мысли прочь. Я не такой человек. Я потратила столько усилий, чтобы не быть таким человеком. Поэтому я подхожу и берусь за край коробки; и когда в руках Ханны она сползает ниже, поверх края картона открывается раскрасневшееся потное улыбающееся лицо девушки.

– Ты не должна была нести ее сюда, – говорю я ей. – Они бы позвонили.

А теперь мне интересно, зачем она вообще смотрела имена на упаковке.

– Я знаю, но я не видела тебя целую вечность, так что…

Ханна подталкивает меня коробкой, я отступаю, пропуская ее вперед по лестнице. Нам приходится остановиться на площадке, чтобы Ханна перевела дыхание; я располагаюсь лицом к коридору на случай, если Эллис совершит ошибку, появившись из своей комнаты, когда Ханна еще здесь.

Наконец нам удается затащить коробку на третий этаж и скинуть ее на мою кровать. Плечи Ханны дергаются от напряжения. Я и сама немного вспотела.

– Что в ней? – спрашивает Ханна.

Я осматриваю коробку, оклеенную стикерами ХРУПКОЕ, и обнаруживаю нацарапанный в углу свой собственный адрес.

– Это все, что я не взяла с собой, когда вернулась в школу. – Моя мать сказала, что пришлет к началу семестра. Я уже и забыла.

– О! Класс! Тебе нужно открыть ее.

Я смотрю на нее довольно долго, до кого-нибудь другого уже бы дошло. Но Ханна Стрэтфорд стоит как вкопанная, сцепив руки, и терпеливо мне улыбается.

Интересно, был ли у меня когда-нибудь такой вид? Улыбалась ли я когда-нибудь так легко?

Из ящика в столе я выуживаю нож, разрезаю ленту и разворачиваю картонные клапаны, чтобы открыть содержимое коробки. Ханна зачарованно смотрит, как я перебираю артефакты жизни, прожитой так давно, что кажется, это было с кем-то другим. Игровая приставка, очевидно, может отправиться в мусорное ведро; несколько гравюр, которые я купила два года назад в Гранаде, путеводители с множеством глянцевых фотографий маршрутов в Албании, Греции и Турции из поездок, в которые мы с Алекс никогда не поедем. Это коробка ненужных вещей.

Когда я выхожу, Ханна ныряет в коробку и выуживает мою теннисную ракетку.

– Я не знала, что ты играешь, – радостно говорит она. – Нам иногда нужно выходить на корт.

Раньше я участвовала в турнирах Дэллоуэя. Но в этом году даже заявку подавать не стала.

– Ракетка очень хорошая, – говорит Ханна, потирая большим пальцем название фирмы на ручке.

– Можешь оставить себе.

– Что? Нет, я не могу… – Конечно, она уже улыбается.

Я скидываю путеводители обратно в коробку и закрываю клапаны.

– Я не собираюсь играть, так что ей стоило бы найти лучшее применение. Возьми ее.

Ханна вцепилась в ракетку, и, хотя уже собралась возражать, я точно могу сказать, что она уже всё решила.

– Что это вы, две проказницы, задумали?

Ханна оборачивается так стремительно, что роняет ракетку, затем чертыхается и поднимает ее с пола. Эллис стоит, прислонившись к открытой двери, руки скрещены на груди, губы изогнулись в кривой улыбочке. Она поднялась по лестнице так тихо, что я не услышала, как она подошла.

– Эллис! Привет! – Ханна опережает меня, избавляя от необходимости отвечать.

Эллис отводит взгляд от моего лица, но не сразу, только чтобы ответить на рукопожатие Ханны.

– Привет. Мы знакомы?

– Вроде да. То есть я подруга Фелисити.

Эллис переводит взгляд на меня поверх головы Ханны, и я киваю, чуть заметно.

Ханна несется дальше:

– Мы обе были на вечеринке в Лемонт-хаус в прошлом месяце! Помнишь? Ты так быстро ушла…

– Чего ты хочешь, Эллис? – говорю я.

Рот Ханны захлопывается, и Эллис получает возможность выпростать руку из ее захвата, а затем делает шаг внутрь комнаты.

– Это личное.

Наконец, Ханна улавливает намек. Она крепко прижимает ракетку к груди и выходит в коридор; не отрывая взгляда от Эллис, она говорит:

– Ладно. Увидимся позже, Фелисити. Спасибо за ракетку.

Эллис захлопывает дверь каблуком.

Я задерживаюсь у кровати, сложив руки на груди, моя грудь – клетка для сердца, которое колотится о ребра.

– Личное?

– Да, – отвечает Эллис. Она проходит в комнату и садится в мое кресло, скрестив свои длинные ноги. Садится, как у себя дома.

– Я не хочу разговаривать о том, что произошло на кладбище.

– Нам придется поговорить об этом, – отвечает Эллис. – Ты была очень расстроена.

– Бывает, люди расстраиваются, Эллис. Забудь.

Она качает головой.

– Я не могу. Ты это знаешь. – Ногтем большого пальца она ковыряет щербину на моем столе, продолжает ее до угла. – Мне не нравятся натянутые отношения между нами. Я хочу, чтобы ты доверяла мне.

– Я доверяю тебе. Всё – ты счастлива?

Прищурившись, Эллис пристально смотрит на меня.

– Я серьезно. Ты права, мне не следовало давить на тебя той ночью. Это было безумное требование. Теперь я понимаю это.

Безумное требование. Словно Эллис думает, что мы все живем в книгах. Там по крайней мере было бы достаточно легко удалить то, что случилось на кладбище, заставить меня все забыть и начать заново.

Я вздыхаю и плюхаюсь на край кровати, коробка с ерундой подпрыгивает из-за моего веса.

– Я не сержусь, – объясняю я ей. – Во всяком случае, не очень. И ненадолго. Я знаю, что ты всего лишь пыталась поступить правильно.

– Не «всего лишь», я пыталась, – настаивает она, оставляет в покое стол, наклоняется вперед и берет меня за колено. Ее пальцы смыкаются вокруг него, обхватывая сустав полностью. – Я… Видит бог, Фелисити, я очень к тебе привязана. Я хочу, чтобы ты была счастлива вновь.

Вновь? Она никогда не видела меня счастливой. Она даже не знает, как это выглядит.

– Ну ладно, – говорю я. И когда она кладет руку на мое колено ладонью вверх, я беру ее, переплетая наши пальцы. – Ладно.

Разумеется, это ложь. Я не собираюсь становиться счастливой для Эллис или кого-то еще.

Но что еще мне сказать? Эллис понимает меня.

Мне нужно, чтобы меня понимали.

Через неделю после этого разговора между нами все налаживается. Я благодарна за это; с приближением конца семестра, наполненного шквалом зачетных работ и проектов, я не думаю, что эмоционально справилась бы с этим каким-нибудь другим путем.

Хотя, может быть, уже слишком поздно. Теперь я вижу сны об Алекс почти каждую ночь, даже когда нет кошмаров. Она – девушка в кафе во сне о Париже; она – женщина, нежными пальцами прикасающаяся к моим губам; она падает, и падает, и падает в бесконечный мрак.

Я не единственная беспокоюсь о выпускных экзаменах, что надвигаются на нас с другой стороны каникул. Годвин-хаус погружен в состояние перманентной паники. Каджал обнаружила, что ее уровень по европейской истории колеблется между «отлично» и «хорошо» и что ее оценка за итоговое сочинение определит, получит ли она наивысшую стипендию в этом семестре. Между тем Клара, чьи достижения гораздо хуже, чем у Каджал, отказывается выходить из своей комнаты. Леони проводит половину всего времени в библиотеке – а я начинаю жалеть, что решила не использовать ноутбук. Оказалось, что печатать сочинение на пятьдесят страниц на пишущей машинке гораздо труднее. Я не хотела бы обнаружить себя судорожно допечатывающей его через несколько недель после Дня благодарения.

В середине недели Уайатт вызывает меня в свой кабинет, чтобы проверить, как дела с дипломной работой. Она хочет посмотреть, что я уже написала, – естественно, у меня ничего нет, потому что я пишу не на ту тему, что мы выбрали. Я выкручиваюсь, придумываю причины: я печатаю на машинке, поэтому у меня только один экземпляр. Я все покажу после каникул.

Этим я выгадываю несколько недель, чтобы придумать объяснение, почему я снова пишу о ведьмах.

Эллис единственная, кто кажется относительно спокойной.

– Для меня сейчас главное – это закончить книгу, – объясняет она мне, когда мы сидим на полу в комнате отдыха с разложенными на ковре материалами для проекта по истории искусства. – Все остальное вторично.

– Тебе легко говорить. Даже если ты провалишься в Дэллоуэе, ты все равно останешься писателем.

Она качает головой.

– Я останусь писателем, только если напечатаю новую книгу. А чтобы напечатать эту книгу, для начала ее нужно закончить.

Я отхлебываю свой кофе. Он крепкий и горький, как любит Эллис.

Она выделяет строчку на другой странице, затем, наконец, выпрямляется и пристально смотрит на меня.

– Ты в порядке? – спрашивает она в своей манере, прямолинейно.

– Что? Да, конечно. Почему ты спрашиваешь? Я разве плохо выгляжу?

– У тебя измученный вид, – говорит она. – Ты выспалась?

– Нет, – признаюсь я. Честно говоря, я изо всех сил старалась не заснуть; после нашего ритуала в церкви мои ночные кошмары участились. – Я не могу спать.

Эллис поджимает губы, но все-таки не продолжает тему. Может быть, она знает, насколько мало я нуждаюсь в ее сочувствии. Вместо этого она кладет одну из новых библиотечных книг мне на колени и говорит:

– Ты отвечаешь за главы с четырнадцатой по восемнадцатую.

Чтение дается тяжело, но мы справляемся. К тому же Эллис снова хочет разобраться в убийствах в Дэллоуэе; она нацелилась на убийство Беатрикс Уокер. Когда ее нашли, в ее теле не было ни одной целой кости, словно она упала с очень большой высоты, но при этом обнаружили ее в помещении, далеко от какой-либо возвышенности.

– Очевидно, кто-то перенес тело, так же, как с Корделией, – Эллис говорит с явным раздражением. – Самое простое объяснение всегда наилучшее. Зачем приплетать колдовство?

– А как она упала? Даже сейчас в кампусе нет достаточной высоты – тем более ее не было в восемнадцатом веке.

Кроме тех скал, с которых упала Алекс.

Я сжимаю кулак.

– Может, она вообще не падала. Кто-то самостоятельно переломал ей кости. – Эллис ложится на ковер в комнате отдыха, раскинув руки и ноги. Поднимает запястье, показывает: – Здесь молоток. – Прикасается к ребрам. – Удар ногой в грудь.

Я сажусь на нее сверху и кладу руку ей на грудь. Мои волосы падают вперед, длинные светлые пряди щекочут кожу на горле Эллис.

– Но она должна была сопротивляться, – замечаю я. И надавливаю рукой, удерживая Эллис на месте. – И громко кричать.

Эллис смотрит на меня снизу вверх, глаза спокойные и бесстрашные.

– Если к тому моменту она не была уже мертва.

К часу ночи мы заканчиваем, Эллис тянется своими длинными руками к потолку, пока я собираю все записи.

– Завтра снова?

– Ровно в шесть. – Ее быстрое рукопожатие; я хочу запомнить его.

Когда я возвращаюсь, моя комната кажется темной и пустынной. Я провожу все больше и больше времени в библиотеке с Эллис, так что, приходя сюда, только чтобы поспать, чувствую себя чужой.

Наверное, когда я возвращалась в школу, мне следовало взять с собой побольше книг. Побольше фотографий, может быть, несколько цветов в горшках – что-нибудь, чтобы оживить зимнее время. Что-то, кроме благовоний, кристаллов и свечей, которые я откопала в своем тайнике в шкафу, жалкая защита от мрака.

Я провожу пальцами по корешкам книг на полке, вспоминая «Маленьких женщин», «Самые голубые глаза» и «Широкое Саргассово море». Я перечитывала эти книги по многу раз, с каждым разом влюбляясь в них все больше. Но вот моя рука касается незнакомого кожаного переплета – я, похолодев, останавливаюсь.

«Таинственный сад». Та самая книга, что Эллис дала мне на кладбище, та самая книга, которую я прислонила к камню на могиле Алекс, те же старые страницы и золотое тиснение.

Мне становится плохо от страха; этот страх диктует мне, что к книге прикасаться нельзя. Нужно бежать, нужно сжечь ее дотла.

Но я ничего не могу с собой поделать. Трясущимися руками я вытаскиваю книгу из промежутка между двумя томами Остин. Развернув древние страницы, я ощущаю какой-то знакомый запах, и пахнет не клеем или истлевшей бумагой. Это жасмин и ветивер. Это… Алекс. Это духи Алекс.

А между третьей и четвертой главами расплющена веточка морозника.