Проснувшись, я вытягиваю карту из колоды. Девятка Мечей. Я положила ее на место, перетасовала колоду и вытянула вновь, второй раз Девятка Мечей.

Страх и ночные кошмары.

Даже до того, как я увижу ее, я знаю, что Алекс придет ночью.

Я уже написала Уайатт просьбу об отсрочке и с тех пор была, говоря метафорически, прикована к своему рабочему столу. Мои руки лежат на клавиатуре, будто это заставит меня работать, но все мое внимание уплывает прочь от ноутбука и дальше за окно навстречу быстро приближающейся ночи. Сумерки ложатся быстрее, чем обычно, занавесом спускаются над горизонтом, заманивая нас на затемненную сцену. Снег окутывает своей особенной тишиной.

Воскресенье. Самайн.

Мой взгляд снова уплывает от компьютера, минует мое отражение в окне и направляется к лесу. Сначала я решаю, что это игра света, отражение моего ночника в оконном стекле, – но затем оно начинает двигаться.

Я захлопываю ноутбук и, наклонившись через стол, прижимаюсь носом к оконному стеклу. Даже с двойным остеклением, установленным после моего отъезда в прошлом году, окно холодит мою кожу.

Там. Там, в лесу, между деревьями перемещается какая-то фигура.

Даже на расстоянии я вижу рыжие волосы Алекс.

Лунный свет отражается от ее кожи и придает ей странно переливающийся оттенок, словно у брошенного в воду белого опала. Ее движения не похожи на человеческие, ее бестелесная форма, словно облако, перемещается с места на место, мелькает среди деревьев и исчезает, чтобы через мгновенье возникнуть снова.

На самом деле ее нет, ее нет, ее нет.

Она есть.

Я отодвигаю стул и хватаю с изножья кровати плед, заворачиваюсь в него и с грохотом мчусь по лестнице к черному входу в Годвин-хаус.

С тех пор, как накануне мы с Эллис пересекали двор после тренировки по фехтованию, температура резко упала. Пар от дыхания клубится у моего лица, когда я бросаюсь через лужайку позади Годвина. У меня стучат зубы; я прекрасно чувствую свою физическую сущность, осознаю свою смертность перед лицом… Алекс.

Я не знаю, кто она сейчас.

Скрываясь под спасительной сенью деревьев, я начинаю жалеть, что не взяла с собой фонарик или по крайней мере телефон – что-нибудь, чем можно было бы осветить путь. А сейчас ветки царапают мои щеки, и я спотыкаюсь о невидимые корни, налетаю на стволы и слепну еще больше от собственного адреналина.

– Алекс?

Мой голос не отдается эхом; он заглушен лесом, тишина после моих слов наступает гораздо быстрее, чем прежде.

Воздух здесь сухой, как гранит, высасывает влагу из моей кожи, губы потрескались. Я крепче сжимаю руки в пледе и замедляю шаг, слишком хорошо зная, как кроны деревьев поглощают лунный свет и как снег приглушает звук шагов. Если что-то подберется ко мне сзади, я не услышу, пока не будет слишком поздно.

У меня покалывает затылок. Я оборачиваюсь, но сзади ничего нет, только пустые лица умирающих деревьев и беспросветная тьма.

Я дышу слишком громко. Я закрываю рот углом пледа, словно так могу заглушить звук. Это заканчивается тем, что я почти задыхаюсь от собственного влажного дыхания.

– Алекс? – на этот раз ее имя звучит мягче, как чириканье птенца.

У меня нет повода думать, что Алекс в облике призрака доброжелательна. Она может утащить меня в ночь по какой угодно причине. У нее может быть намерение убить меня.

Я бы никогда не поверила в ее отсутствие. Я никогда не сомневалась, что ее призрак реален. Я знала, что она здесь, нутром чувствовала. Зачем духу Алекс оставлять меня в покое, если проклятие Марджери не снято? Марджери предъявила права на Алекс в ту же ночь, что и на меня: в ночь моего спиритического сеанса.

Моя вина. Во всем этом – моя вина.

Я останавливаюсь на поляне, медленно поворачиваясь по кругу. Я не могу контролировать все вокруг; я не могу гарантировать, что в тот момент, когда я повернусь спиной к тому или иному дереву, ее призрак не выскользнет из-под лозы, чтобы сомкнуть холодные пальцы на моем горле.

– Прости, – шепчу я. Если она меня и слышит, то не дает об этом знать.

Потом я поворачиваюсь на каблуках и со всех ног мчусь прочь из леса. Я спотыкаюсь и перелетаю через камни и корни, с трудом поднимаюсь по ступенькам в Годвин-хаус и чуть не падаю в холле черного хода, капаю растаявшим снегом на половицы и дрожу от охватившего меня тепла.

Я возвращаю турмалин на подоконник, защиту от чего-то – кого-то – увиденного. Но, забравшись в постель, не могу уснуть.

Я боюсь закрыть глаза.

Я спланировала третий «Ночной перелет», записки написаны протекающей авторучкой Эллис, сложены, перевязаны шпагатом и подсунуты под двери. После того как я доставляю послания, Каджал с покрасневшими глазами находит меня на кухне, я завариваю чай.

– Я не могу прийти сегодня ночью, – говорит она. – Я знаю, что не допускается говорить об этом, но я не хотела, чтобы вы прождали меня напрасно.

– Ты нездорова? – спрашиваю я.

Каджал морщится, словно ей больно.

– Да. Наверное, время года такое, правда? Не сомневаюсь, до конца недели я заражу всех остальных.

– Ой, нет. Прости. Слушай, а давай я заварю тебе чайку. И не беспокойся о ночи, правда; тебе следует отдыхать…

– Что происходит?

Оглянувшись, я вижу Эллис у входа в кухню, одной рукой она упирается в дверной проем, уже одетая в блейзер и брюки из саржи, несмотря на то, что нет еще и восьми утра.

Каджал чихает в локоть, затем трет ладонями щеки.

– Я болею. Очевидно, я не собираюсь ничего делать ночью, так что подумала…

– Не будь смешной, – перебивает Эллис. – Конечно, ты будешь делать это ночью. Просто небольшой вирус. Мы не можем собраться без тебя.

– Я в самом деле не могу. – Волосы Каджал обычно идеально ухожены, шелковисты и уложены свободными волнами; сегодня они скручены в неряшливый узел и стянуты резинкой. Вид у нее больной, ей бы лежать в кровати, а не бродить по холодному лесу.

Но Эллис хмурится еще сильнее, отталкивается от дверного проема и заходит на кухню.

– Ты должна пойти. Ты не можешь выбирать, Каджал, – ты давала клятвы во время посвящения. Теперь ты с нами связана.

– Все нормально, Эллис, – говорю я и ловлю себя на том, что пытаюсь протиснуться между ними, хотя знаю, что Эллис не причинит Каджал вреда. – Магии не существует, ты же помнишь? И значит, ни один злой дух не восстанет из мертвых, чтобы наказать Каджал за одну пропущенную ночь.

Конечно, клятвы, что мы произносили во время посвящения, совсем не были теми самыми клятвами – я поостереглась использовать колдовство в начальных обрядах, чтобы угодить, – но это возражение Эллис примет. Это все, что имеет значение. И если она все еще хочет, чтобы я занялась сегодня ночью колдовством, чтобы выступила перед ней, как призовая лошадь, она согласится.

Лицо Эллис становится спокойным и гладким как мрамор, высеченная в камне бесстрастность. Я не знаю, как это понимать, поэтому остаюсь на месте, вросшая ногами в пол, в неровный фундамент Годвин-хаус.

Наконец, улыбка раскалывает ее губы, и Эллис кивает:

– Прекрасно, – говорит она настолько спокойно, что я почти верю, что теперь ей все равно. – Как хочешь. Надеюсь, ты поправишься, Каджал.

Не произнося больше ни слова, она поворачивается и выходит, и от вакуума, оставшегося после ее ухода, становится трудно дышать. Когда я смотрю на Каджал, она опирается на кухонный стол, словно из нее выпили всю кровь.

– Эллис это переживет, – говорю я и предлагаю ей руку, впрочем, без особой надежды. Но она принимает ее, опирается и позволяет мне помочь ей пройти в комнату отдыха, где она сворачивается калачиком на диване. Я накрываю ее тоненькие ножки одним из наших уродливых пледов и подтыкаю его под нее.

– Принести тебе что-нибудь? Книгу? Чай?

– Хорошо бы чаю, – соглашается она, и я провожу остаток утра, присматривая за ней, проверяя, ела ли она что-нибудь, и попутно редактируя работу по английскому языку, которую нужно сдать в конце недели.

Когда наступает ночь, я ухожу без Эллис. Для ночного собрания я выбрала площадку подальше в горах – настолько далеко, что мне пришлось позаимствовать велосипед, стоящий непристегнутым у Янси-хаус, и крутить педали по дороге через холмы. К тому времени, как я добираюсь до места, я взмокла и задыхаюсь. А когда слезаю с велосипеда, цепь зажимает мою юбку и рвет подол.

– Фантастика, – бормочу я, прыгая на одной ноге, чтобы осмотреть повреждения. Цепь еще и оставила масляное пятно на колготках возле щиколотки. Это не конечная точка – я планирую, что мы переместимся, как только все будут в сборе, – и я уже начинаю жалеть об этом выборе, так же как начинаю жалеть и о том, что привезла в сумке ритуальные принадлежности. Тяжелая сумка болтается на моем бедре, не давая забыть о собственной глупости.

Как обычно, мне не следует позволять Эллис давить на меня.

Леони уже здесь, присела у занимающегося костра и дует на угольки, словно может оживить его, несмотря на сырость.

– Не знаю, почему Эллис не может запланировать это в помещении, – говорит Леони, тыча в угли палкой. И хотя я одна из тех, кто планировал ночную встречу, обвиняет она, конечно, Эллис. – Сейчас ноябрь. Я совсем замерзла.

– Если мы не будем ощущать дискомфорт, нужного результата не получится, – говорю я, максимально копируя Эллис, а Леони фыркает в ответ и слегка улыбается.

– Ну, если в другой раз тебе выпадет прийти первой, – говорит она, – скажи Эллис, пусть назначает меня последней.

Здесь, должно быть, ранее прошел дождь, а потом, после наступления сумерек, все замерзло. Камни, на которых предполагалось сидеть, скользкие ото льда; трава хрустит под ногами. Я кладу сумку на землю и сажусь на нее, протянув ноги к скудному огню Леони.

– Я собралась на каникулы Дня благодарения, – произносит Леони. – Знаешь, Каджал едет со мной.

– Вы из…? – Леони говорила мне в тот вечер, когда мы впервые встретились, но я не помню. Я была слишком занята мыслями о себе и Эллис.

– Ньюпорта. Так что боюсь, теплее, чем сейчас, не будет.

– Планируете как-то развлекаться?

Она пожимает плечами; жест выглядит как-то неестественно, но это, наверное, из-за холода.

– То есть… Моя бабушка болеет. Наверное, умрет. Так что… не особенно весело.

Я вздрагиваю, и мне немедленно хочется забрать свой вопрос назад.

– О… Прости.

– Всё в порядке. – Она бросает палку в огонь, оставив попытки расшевелить его. – Она стареет. Это происходит рано или поздно.

– Тоже правда.

Леони вздыхает и садится на один из стылых камней, положив руки в перчатках на траву.

– Знаешь, она была первой чернокожей ученицей в Дэллоуэе. Верховным судом как раз был принят закон об отмене сегрегации, и Дэллоуэй хотел выглядеть прогрессивным – поэтому они вынуждены были найти подходящую умную и богатую молодую чернокожую девушку, чтобы держать лицо. Моя прабабушка была богата, она была изобретательницей, а бабушка и вовсе была гениальна. С тех пор Шуйлеры учатся в Дэллоуэе.

Мои брови в удивлении поднимаются.

– Я этого не знала. – Понятно, что кто-то всегда должен быть первым, но мне никогда не приходило в голову, насколько все было прагматично и что, наверное, бабушка Леони чувствовала себя не как желанная гостья, а как боец на линии фронта.

Леони кивает, крутит кольцо с печаткой на мизинце.

– Я здесь благодаря ей. Думаю, Томасин и Пенелопа тоже.

Пару секунд я вспоминаю этих девушек: Томасин – на втором курсе, а Пенелопа – на первом. Обе чернокожие.

– Вас здесь только трое, – удивленно говорю я и немедленно краснею. – Извини. Глупость сказала.

– В общем-то нет. – Леони перестает вертеть кольцо, опирается руками о камень и отклоняется назад так, что может поднять лицо к звездному небу. – Ты права. Нас трое. Моя бабушка очень гордилась тем, что окончила эту школу.

– Жаль, что она больна. Не могу себе представить… – И это правда; я никогда не знала своих бабушек и дедушек. Моя мать не говорила о них, и они никогда не трудились связаться с нами.

Леони взглянула на меня. Огонь отразился в ее темных глазах, как миллионы разбитых алмазов.

– Я обнаружила, что моя бабушка знала всех великих писателей Гарлемского Ренессанса, с самого начала. Зора Ниэл Хёрстон, Анна Спенсер… Она никогда не упоминала о них. До того, как начала умирать. А сейчас может быть слишком поздно.

Она прикусывает нижнюю губу. Хотелось бы мне знать ее достаточно хорошо, чтобы подойти и взять ее за руку, но мы в основном общались под присмотром Эллис. Я знаю только ту Леони, которую хочет видеть Эллис.

Нужно подумать, как это исправить.

– Все равно, – вдруг говорит Леони, – я собираюсь записать ее рассказы, пока буду дома. С помощью Каджал. Я хочу, чтобы обязательно было что-то вроде архива, понимаешь?

– Я считаю, это чудесная идея, – говорю я, улыбаясь, искренне восхищаясь Леони. И я завидую ей. В моей семье вообще никто не интересуется литературой. Моя мать смотрит на мое увлечение книгами с тем же недоумением, с каким она относилась к моему прежнему увлечению бегом – хобби можно упомянуть в вежливом разговоре, но заниматься им постоянно, в конце концов, не обязательно.

Если бы моя мать узнала, что я хочу изучать английский язык в колледже, что надеюсь однажды стать профессором словесности, она умерла бы от такого вопиющего позора. Светской львице нет нужды работать, она, фактически, и не обязана этого делать.

– Я рада, что мы решили начать это, – говорю я после долгой паузы. – Я про «Ночные перелеты». Эллис считает, что это поможет ей написать книгу, так что…

Леони смеется.

– О. Верно, да. Это так глупо, правда? Обряды, все это так театрально. Хуже всего с ковеном Марджери – у меня ушла куча времени, чтобы избавиться от козлиной вони на одежде. Но это весело. Не должно быть, но это так.

Да. Весело.

Может быть, любить все это нормально. Может быть, хорошо находить комфорт во тьме, пока я не даю себе зайти слишком далеко.

И я ничего не могу с собой поделать. Я должна знать. Я должна узнать, знает ли Леони. Я облизываю губы и начинаю:

– Послушай, Леони, насчет ковена Марджери…

Но Леони обрывает меня, хватает меня за запястье и указывает на поляну:

– Смотри.

В лесу возникает огонек, он прыгает среди деревьев; в конце концов, лес выпускает Клару из своих объятий в поле нашего зрения. Она закутана во что-то похожее на два балахона, луч фонарика трясется в такт ее крупной дрожи.

– Ты шла пешком? – ужасаюсь я.

– Как еще я добралась бы сюда?

– На велосипеде, – одновременно сказали мы с Леони и переглянулись.

Клара корчит гримасу и подходит к костру с другой стороны, потирая руки и очевидно не желая сидеть на мокрой траве.

И вот на дальнем конце поля появляется свет фар – там, должно быть, дорога, я пропустила ее на карте. Колымага переваливает через холм и останавливается в двадцати футах от нас, двигатель работает еще целых десять-пятнадцать секунд, прежде чем заглохнуть. Я бы беспокоилась о том, что кто-то может приехать сюда среди ночи, если бы не была совершенно уверена, что вероятность найти нас здесь, в глухом месте, наугад выбранном мною, равна почти нулю.

Я не признаю в машине грузовичок Эллис, пока она не появляется со стороны водителя, одетая в сапоги для верховой езды и дубленку. Она шагает по промерзшей земле без фонаря; когда она подходит довольно близко, я понимаю, что она даже не надела перчатки.

Эллис не говорит ни слова о Каджал, да и вообще ни о чем, если уж на то пошло. Когда она подходит, то останавливается между мной и Кларой так, что огонь оставляет ее лицо наполовину в тени.

– Кого вызываем на этот раз? – спрашивает Клара. – Сильвию Плат?

Эллис отрицательно качает головой.

– За это отвечает Фелисити. Я думаю, что у нее свое решение. Да, Фелисити?

Я киваю и, наконец, поднимаюсь на ноги, а затем смахиваю кусочки коры и папоротника, прилипшие к юбке.

– Прогуляемся, – сообщаю я им, забрасывая костер влажными листьями. – Пошли.

Я веду их сквозь лес, вниз по склону холма, время от времени вытаскивая телефон, чтобы проверить координаты. Только сейчас мне приходит в голову, что я совсем не знаю, как остальные нашли место «Ночных перелетов» – ни у одной не было мобильника.

Они точно не пользовались компасом?

Десять минут ходьбы – и мы выходим на поляну. Судя по тихому шепоту за спиной, я могу сказать, что остальные узнали это место – если не по собственным воспоминаниям, то по историческим городским фотографиям.

Церковь была заброшена около сорока лет назад; окна заколочены досками, главный вход заперт на висячий замок, хотя я подозреваю, что полицию больше заботили непрошеные гости, чем ведьмы. Снаружи белые доски местами почернели, словно закоптились, хотя, согласно имущественной ведомости, здесь никогда не было пожара. Шпиль слегка наклонился к востоку, древний крест, который когда-то венчал его, опрокинулся и висит почти вверх ногами.

Ковен Марджери проводил здесь обряды посвящения в течение двадцати семи лет. Иногда мне любопытно: реальна ли сила, разрушившая здание, необратимая мощь безрассудных богатых девиц, разъедающая реликвии?

– Я не собираюсь туда входить, – заявляет Клара, останавливаясь возле скрипящего забора, окружающего церковный двор.

Остальные обмениваются взглядами. Иногда я думаю, что Леони и Каджал жалеют, что втянули Клару в наши игры. Она моложе и впечатлительна настолько, что теряет способность соображать.

– Всё в порядке, – говорит Леони с удивительной мягкостью. – Это просто старое здание.

Конечно, она бывала здесь прежде; она знает по опыту.

– Я думаю, девятнадцатый век. – Эллис подходит ближе, вглядываясь в закрытые ставнями окна и проводя рукой по доскам. Даже в лунном свете видно, что кончики ее пальцев испачкались.

– Интересно, почему никто не потрудился сохранить это место? Это должен быть исторический памятник.

Клара все еще смотрит подозрительно и по-прежнему жмется к Эллис.

– Церковь была построена в 1853 году, – говорит Леони, я оборачиваюсь и вижу, что она разглядывает покосившуюся колокольню, держа руки в карманах. – Ее заказали люди, владевшие в то время Дэллоуэем. Ее даже использовали как лечебницу в 1918 году, во время эпидемии испанки.

Я уставилась на нее.

– Откуда ты это все узнала?

– Я – историк, – объясняет Леони, подходя ближе и вытаскивая руку, чтобы потрогать дверную раму. – Я много читала об истории Дэллоуэя.

Я никогда не видела подобных книг в библиотеке школы. И теперь задаюсь вопросом: уезжала ли она за пределы кампуса для своих исследований – и обнаружила ли в своих поездках по городу какие-нибудь записи, которые я прежде не находила? Записи, которые Дэллоуэй, возможно, предпочел бы похоронить навечно.

Из кармана юбки я достаю ключ и открываю замок; мы, девушки из ковена Марджери, срезали полицейский замок и повесили собственный. Полагаю, когда ковен решал, отлучать ли меня, им и в голову не пришло забрать у меня ключ.

Дверь церкви открывается с жалобным скрипом, и я немедленно чихаю. Если ковен Марджери и совершал обряд посвящения в этом семестре, пыль уже вернулась на свое место.

– Пошли, – говорю я и щелкаю фонариком.

Остальные настороженно следуют за мной, и это немного забавно, учитывая, что ни одна из них даже не верит в призраков. Я направляю свет фонарика во все четыре угла церкви, отмечая обычные атрибуты: купель для крещения, кафедру, скамьи, накрытые ветхими белыми чехлами. Ничто не сдвинуто. Здесь никого не было уже много недель. Во всяком случае, никого из живых.

На полу до сих пор виднеется пятно козлиной крови, там, где нарисовали мелом пентаграмму для посвящения этого года, на которое меня не позвали. Клара замечает его и вскрикивает, прижимаясь спиной к груди Эллис. Я не могу удержаться от смеха.

– Может быть, это просто краска, – говорю я, хотя ответ знаю наверняка. Я опускаюсь на колени перед этим пятном, чтобы снять сумку с плеча, и начинаю выгружать материалы. Вынимаю склянку с гвоздикой и объясняю девушкам, что нужно положить одну штуку себе под язык и тихо проговорить посвящение.

Клара хихикает и строит рожицы, пока глотает свою гвоздику, словно это глупая формальность, а не сакраментальное действо. Леони потихоньку свою выплевывает.

Я же свою гвоздику смакую, наслаждаясь ее теплой насыщенной пряностью, тем, как мой язык немеет от нее, ароматом, который пропадает, когда я ее разжевываю. Даже после того, как я проглатываю гвоздику, во рту еще надолго остается горький привкус.

Я зажигаю две свечи – белую и синюю – и кладу в чашку три куска белоснежного кварца. Другую же чашку наполняю дождевой водой из стального термоса, позаимствованного из кухни Годвина.

Заклинание было взято не из книги. Я его придумала. Оно просто кажется правильным, каждый элемент моего алтаря, словно нитями, связан с чем-нибудь существующим в реальности. Симпатическая магия: подобное притягивает подобное.

Я макаю ягоды остролиста в дождевую воду, затем катаю их в сахаре до момента, пока их темно-красная кожица не покроется импровизированным инеем и не засияет в мерцании свечей. Наконец, пальцем, смоченным в этой же воде, я вывожу на полу фрактал – линии и углы пронизывают друг друга в идеальной симметрии.

Остальные наблюдают за моей работой в настороженной тишине. Я не знаю наверняка, то ли Эллис как-то предупредила их о том, что не стоит разговаривать, то ли часть из них интуитивно это ощущает. Но когда я поднимаю голову, все они сидят вокруг меня полукругом: ждут, как ученики, команды инструктора.

Я пригласила их, но для происходящего их присутствие не имеет значения. Они здесь только потому, что Эллис нужны все мы впятером, чтобы соответствовать пяти мертвым ведьмам из Дэллоуэя. Сегодня у нее нет пятерых, и это все портит. Но это не имеет значения.

Это заклинание о большем. Оно обо мне и Эллис. О магии – и о том, существуют ли силы, слишком могущественные и таинственные, чтобы мы могли понять их.

– Мы будем вызывать снег, – объясняю я им. – Закройте глаза и освободите разум. Постарайтесь представить, каков снег по ощущениям, вкусу, звуку, как он покрывает землю. Затем повторяйте за мной… Мы призываем северный ветер: поприветствуй нас своим дыханием и благослови нас своим даром.

Звучит немножко глупо, когда произносишь вслух, но Эллис закрывает глаза и повторяет мои слова, и все остальные тоже.

Холодок пробегает по моей коже, когда я опускаю взгляд на остролист в подоле, желтое мерцание от свечей танцует на поверхности дождевой воды и отбрасывает тени на мои ладони. Я улыбаюсь и тоже закрываю глаза, позволяя себе погрузиться в то пространство, что всегда открывается для меня в таких обрядах, – место тишины в моей груди, секретное место. Единственное, где я когда-либо чувствовала себя спокойно.

Я ошибалась, думая, что магия опасна. Может быть, Алекс. Может быть, ведьмы. Но не магия.

Никогда.

– Слушайте, – шепчет Эллис.

На секунду ее голос – единственное, что эхом отдается в моей голове, он мягкий и тяжелый, как сумерки вокруг нас.

А потом я слышу это: мягкий стук снега, падающего на крышу церкви.

Леони изумленно вскрикивает – а когда я открываю глаза, она, запрокинув голову, уже смеется. Стоящая рядом с ней Клара застыла с широко открытыми глазами, крепко обхватив себя руками. Если бы ее формы были поменьше, если бы ее кудри были беспорядочно растрепаны, а не аккуратно уложены, она была бы точь-в-точь вернувшаяся к жизни Алекс.

– Это работает, – восклицает Леони, вскочив на ноги и крутясь на месте, как ребенок, который только что узнал, что уроки отменили. – Фелисити! Снег идет!

Я перевожу взгляд на Эллис, у которой тоже на губах видна чуть заметная улыбка. Но эту улыбку труднее понять. Не могу сказать, верит ли мне Эллис или просто издевается надо мной.

Леони бросается через церковь, чтобы распахнуть двери. Снежный вихрь метет по полу, и я уже на ногах. Мы оставляем свечи, кристаллы и ягоды остролиста, чтобы стоять там, на краю ночи, пока зима жалит нашу кожу.

Почему-то больше не холодно. Может быть, это тепло от содержимого фляжки, которую Леони вкладывает мне в руку, или от ровного, как сердцебиение, ритма голоса Эллис, когда она достает сборник стихов и читает нам, глядя на наши тела, лежащие на полу церкви, словно выброшенные куклы.

Вначале пустеет фляжка Леони, затем – фляжка Эллис. Проходит двадцать минут, прежде чем меня накрывают эмоции. Эйфория льется на меня, как холодная вода: я жива, я горю. Провожу пальцами по сахару и наслаждаюсь его вкусом на языке, и снег падает на наши лица сквозь дырявую крышу.

«Это лучше, чем любая из вечеринок в Болейне», – думаю я и позволяю пальцам Эллис сплестись с моими, а другой рукой беру руку Леони. Большой палец Эллис трется о костяшки моих пальцев; и воздух становится густым, как сироп. Я так напилась, что мир превратился в акварельную картинку – все очертания расплываются.

Каким-то образом мы снова оказываемся в лесу, Клара держит факел высоко над головой. Я не помню, где она нашла такую большую палку или как ей удалось зажечь ее от таких сырых дров, но мы идем за этим пламенем сквозь темноту, выписывая круги и шатаясь, а кровь обжигает наши вены.

Я трогаю ствол дерева и поражаюсь его шероховатости. Как же я хочу прижаться к нему лицом. Леони проводит пальцами по моим волосам, я могла бы поцеловать ее, и я почти сделала это. Вот только мы вновь отправляемся в путь, декламируя во все горло стихи для теней и побуждая призраков выйти поиграть.

Я не знаю, сколько времени длится этот кайф. Может, всю ночь; может быть, час.

Но утром я просыпаюсь на постели из папоротника и растаявшего снега. На моих губах лед, на ресницах иней. Мне так холодно, что я не помню, как дрожать.

Несколько секунд, несколько жадных вдохов – и я осознаю, что не умерла.

Что случилось?

Накануне я напилась так, как никогда прежде. Неужели я действительно выпила так много? Я не могу вспомнить, сколько раз фляжка попадала в мои руки, сколько раз она прижималась к моим губам.

В лесу тихо, как в мавзолее. Какую бы защиту ни давало мне заклинание прошлой ночи, теперь ее нет, растаяла как лед.

Прошлая ночь не вызвала снег.

Прошлая ночь вызвала смерть.

Я уставилась на деревья, ожидая ее прихода. Дух с белыми глазами и ядовитыми кончиками пальцев. Алекс с ее спутанными волосами в промокшем в озерной воде платье. Я знаю, что она там, потому что чувствую, как она смотрит на меня; каждое дуновение ветра в соснах – это ее шепот.

Мне нужно уйти. Я не могу быть тут. Мне нужно уйти.

Пошатываясь, я поднимаюсь и чуть не спотыкаюсь о тело.

– Черт!

Это Леони, ее темная кожа серебрится под припорошившим ее снегом. Она не двигается, совсем, словно труп в сшитом на заказ костюме. Нам не следовало приходить сюда, нельзя было позволить себе уснуть.

Но вот она начинает двигаться, сжимает руку в кулак, ее рот недовольно кривится. Я отвожу взгляд и только сейчас осознаю, что мы все здесь: Эллис съежилась под деревом, завернувшись в дубленку, Клара с бледными влажными щеками спит на куче листьев.

Ее рыжие волосы на снегу похожи на пролитую кровь.

Меня мутит, я отворачиваюсь. Не думай об Алекс. Не думай. Не думай об…

Ловлю какое-то движение среди деревьев. О боже – я ее вижу. Я вижу ее. Чуть более ясно, чем тень, но я узнала бы ее где угодно. Я закрываю глаза рукой, потому что не должна этого видеть. Но память рисует сквозь черный бархат за моими веками: Алекс на той скале, волосы путаются на резком ветру, щеки пылают от гнева – и она кричала на меня, кричала без остановки, поэтому я протянула руки и толкнула…

– Фелисити?

Голос Эллис. И, должно быть, именно Эллис берет меня за плечо и отводит от Клары, от тел, разбросанных по лесной подстилке, как ненужный мусор.

– Фелисити, – повторяет она, и холодные пальцы скользят по моему затылку и сдавливают череп. – Всё в порядке. Всё хорошо. Мы просто уснули.

Я не могу дышать. Воздух здесь такой густой, в нем нет кислорода, он колется, как разбитое стекло. Заливает мои легкие, словно стылая вода. Сколько можно прожить без воздуха? Сколько времени пройдет, пока мое тело не рухнет, как тело Алекс? Озеро смыкается над головой. Я тону во тьме. Земля поглощает меня всю.

– Ш-ш-ш. Просто дыши.

Я не могу.

– Дыши.

Я плачу, слезы текут по щекам. Сейчас недостаточно холодно, чтобы они замерзли, пока недостаточно.

Я не убивала ее. У меня нет наклонностей к чему-то подобному. Я просто… Я схожу с ума. Я…

Марджери. Это Марджери свернулась, как гадюка, в моем сердце, заставляя думать так.

– Фелисити. Ты можешь на меня посмотреть? – Кто-то стирает мои слезы, пальцы скользят по моему лицу, словно составляя его топографическую карту. – Посмотри на меня.

Я смотрю.

Эллис так близко в этот момент, и все, что я вижу, – это ее глаза, облачно-серые и спокойные. Ее ладони на моих щеках. Губы покраснели.

– Ты в порядке, – повторяет Эллис и гладит мои волосы, как мать гладит свое дитя, и только теперь я понимаю, что все проснулись: Клара и Леони стоят, уставившись на меня, Леони прикрывает рот рукой, Клара жадно смотрит, широко открыв глаза.

Голос Леони все еще звучит в моей голове: «Это так глупо, правда?»

Эллис мягко вздыхает; я чувствую ее тепло на коже. Наконец, ее прикосновение переходит с моего лица на плечи; затем она с силой растирает мои руки.

– Ты промокла насквозь, – шепчет она. – Давай. Нам нужно отвезти тебя домой.

Я не помню дорогу к ее грузовику. Когда я пытаюсь представить этот путь, вижу четырех измученных девиц с онемевшими носами, спотыкающихся о поваленные деревья и пробирающихся мимо луж растаявшего снега. Рука Эллис вокруг моей талии удерживает от падения, Клара бдительной тенью идет позади.

Эллис усаживает меня на переднее сиденье и накрывает колени пледом. Я закутываю руки в шерсть и смотрю в окно, пока мы катимся по неровной земле и возвращаемся на узкую гравийную дорогу.

До Дэллоуэя всего пять минут езды. Я не знаю, почему прошлой ночью казалось, что мы прошли мили, тысячи миль, словно двенадцать раз обогнули земной шар.

Когда мы возвращаемся, Каджал спит, а Клара слишком робка для ругани, и это значит, что никто на третьем этаже не станет воевать со мной за душ. Я делаю воду максимально горячей и сижу на полу под ее струями. Мой мозг – это чистое ледяное поле, неподвижное озеро, что раскинулось до самого горизонта. Я пуста. Все внутри меня замерзло и умерло.

Я помню это чувство; так я ощущала себя в больнице – словно сама душа моя была собрана из ламинированных полов и флуоресцентных ламп. Стерильна. Первые несколько ночей я звала свою мать. Это было ошибкой, ведь она так и не появилась. Но даже если бы и пришла, я бы ее оттолкнула.

Однако то место не погубило меня. Я уже была проклята. Ведьмы Дэллоуэя вырезали мое сердце и использовали его, чтобы согреться. И мне больше нечего было дать.

Я выхожу из душа, только когда вода становится чуть теплой, а после стою перед зеркалом, проводя щеткой по волосам снова и снова, пока не начинают трястись руки. Я надеваю сухую одежду и ложусь на пол в своей комнате.

Эллис так и находит меня через некоторое время. Я не встаю, услышав ее стук, и даже когда открывается дверь в мою комнату.

Эллис усаживается рядом со мной и кладет руку мне на лоб. Через несколько секунд я приподнимаюсь и позволяю ей положить мою голову себе на колени, ее пальцы перебирают мои волосы.

– Это похмелье, – говорит она с удивительной нежностью. – После таких ночей чувствуешь себя ужасно. Такое иногда случается.

Но это не было похмельем. Было чувство, что мир дробится и рассыпается.

«Я больше никогда не буду пить», – говорю я себе. Хочется в это верить, но я ничуть не лучше матери.

Я открываю глаза и рассматриваю Эллис. Если смотреть на нее снизу вверх, она кажется не такой знакомой, черты лица становятся чужими и нереальными.

– Я забыла велосипед, – говорю я.

– Мы можем вернуться и забрать его позже.

– Это даже не мой велосипед. Я его украла.

С ее губ срывается легкий вздох, но я осознаю это поздно – и смеюсь.

– В таком случае, все равно незачем волноваться. Я не знаю, сможет ли велосипед поместиться в мой грузовичок.

– Я могла бы приехать на нем домой.

– Конечно, – соглашается она.

Эллис так близко, что я слышу ее дыхание; ее живот поднимает мою голову всякий раз, когда она делает вдох. Где-то внутри меня есть странное чувство, что мы все умерли там, в снегу. И я с жадностью хватаюсь за это маленькое доказательство, что она жива. Что мы обе живы.

– Снег пошел, – бормочу я. – Я знала, что так будет. Теперь ты мне веришь?

Эллис накручивает на палец локон моих волос

– Сейчас ноябрь, Фелисити. Снег пошел бы в любом случае.

Я вздыхаю и не утруждаю себя возражениями. В конце концов, Эллис была человеком, которому я должна была доказать существование колдовства; и если она не хочет верить мне, это ее право.

Я думаю о ее дыхании, о ковре подо мной; с той недели, когда мы с Эллис впервые встретились, воск от опрокинутых свечей так и остался на шелковых нитях.

– Я собираюсь помочь тебе, – обещает Эллис, ее рука по-прежнему поглаживает мою голову. – Привидений не существует, как и колдовства. Я собираюсь тебе это доказать.