Когда на следующее утро я просыпаюсь – поздно, с сильной головной болью и вкусом старых носков во рту, – Эллис уже нет в Годвин-хаус.

На кухне я пью ее оставшийся кофе и глотаю столько парацетамола, сколько может выдержать мой пустой желудок. Потом я заставляю себя принять душ и одеться, а затем, сжав зубы, твердой рукой наношу макияж. Я не собираюсь быть такой. Я не из тех девушек, которых игнорируют.

– Где Эллис? – спрашиваю я у заведующей МакДональд, стоя в дверях ее кабинета.

– Вы сегодня чудесно выглядите, Фелисити.

– Благодарю вас. Вы видели Эллис?

МакДональд бросает на меня взгляд, свидетельствующий о ее удивлении тем, что я еще не знаю ответа на этот вопрос.

– Суббота, дорогая моя. Она на тренировке по фехтованию.

Ну конечно.

Я выясняю, где проходит тренировка, просматривая сайты фехтовальных команд в телефоне, затем отправляюсь через двор с зажатым в руке термосом с кофе и пледом, накинутым на плечи; то пальто, что я потеряла, было у меня единственным.

В этом году я еще не была в спортивном комплексе. Раньше я ходила туда с Алекс все время: теннис, беговая дорожка, стена для скалолазания. Теперь я вторгаюсь на чужую территорию.

Здание, в котором находится спортзал, раньше было больницей, лечебницей Святой Агаты – по крайней мере я прочитала об этом однажды в старинных записях, погребенных в архивах библиотеки Дэллоуэя. Интерьер до сих пор сохраняет следы истории. Тренировочный зал раньше был моргом; канавка в полу – чтобы убирать кровь и жидкости во время вскрытия. Бывшая хирургия теперь раздевалка, но смотровой балкон все еще нависает над головой, пустые сиденья собирают пыль, призраки наблюдают сверху, как мы раздеваемся.

Пациенты Святой Агаты должны были платить пошлину, когда их принимали. Деньги были нужны на покрытие расходов на погребение.

Фехтовальные залы находятся на четвертом этаже. Я вхожу внутрь и встаю у стены, наблюдая, как одинаковые женщины в масках колют и рубят друг друга. В этом есть определенная грация – что-то, напоминающее танец. Шпаги из тонкой стали рассекают воздух, длинные руки и ноги движутся в ритме, который может услышать только танцор.

Пусть все фехтовальщицы и одеты в одинаковую белую форму и носят одинаковые сетчатые маски, я узнаю Эллис почти сразу. Нет ни одной столь же высокой, с такими узкими плечами и бедрами; ни одна не двигается так решительно.

Все остальные танцуют, Эллис охотится.

Она замечает меня через несколько секунд, отступает на шаг, ее безликая маска поворачивается ко мне; ее соперница делает выпад – и лезвие щелкает Эллис по груди.

Я улыбаюсь.

Эллис снимает шлем и вышагивает через зал ко мне. Ее волосы выбились из узла, пряди прилипли к потному лбу, щеки раскраснелись.

– Ты меня отвлекла.

– Ты игнорировала меня прошлой ночью.

Она упирается кончиком шпаги в плитку пола, как конкистадор.

– Должно быть, теперь мы квиты?

Это та же игра, в которую мы играли до начала семестра. Но в этот раз я не проиграю.

– Почему ты не отозвалась, когда я стучала в дверь?

– Я писала, Фелисити. Я не хотела, чтобы меня беспокоили.

– И правда. Но я решила, что ты закончила с писательством этой ночью, раз все-таки пришла на вечеринку.

Она долго разглядывает меня, по ее носу стекает капля пота. Ее рот плотно сжат.

– Может быть, на меня снова нашло вдохновение.

Мои губы подрагивают. И наконец, Эллис первая отводит взгляд.

– Пошли, – говорит она, ухватив меня за локоть и подталкивая к двери. – Я все равно уже закончила тренировку.

Я жду за пределами раздевалки, пока она помоется в душе и заменит свои доспехи. По морозу мы возвращаемся в Годвин-хаус, мокрые волосы Эллис покрываются инеем, когда мы шагаем через двор, а после, в помещении, талая вода капает с них на пол. Я сразу иду к камину в комнате отдыха, мои руки трясутся, и спичка зажигается лишь с третьего или четвертого раза.

– Дерьмо, – шепчет Эллис, дуя в сложенные ковшиком ладони. Она еще дрожит, когда подходит, чтобы сесть на пол рядом со мной, мы прижимаемся друг к другу и ждем, когда разгорится огонь. Вода с ее волос капает мне на плечо; я чувствую, что промерзла до костей.

– Сейчас только двадцать девятое октября, – говорю я. – Будет еще холоднее.

– Я не хочу об этом думать.

Довольно долго мы сидим молча, тишина нарушается только треском разгорающихся поленьев. Кончики пальцев Эллис совсем белые, словно эта часть ее тела умерла.

Интересно, сколько времени понадобилось, чтобы тело Алекс приобрело такой цвет? Я представляю, как холодная зима оберегает ее плоть, ее труп изломан, но прекрасен, словно ледяная кукла.

– Ты собираешься домой на День благодарения? – неожиданно спрашивает Эллис.

Я отрицательно качаю головой.

– Моя мать в Париже до Нового года. Я думаю, что она забыла про этот праздник.

– Я тоже не поеду, – говорит Эллис. – Мне и так нужно будет вернуться домой на зимние каникулы. Этого вполне достаточно.

До смерти хочется спросить Эллис о ее семье. Она никогда не упоминает о них, и я не имею никакого представления, вместе ли живут ее родители, было ли у нее счастливое детство, поддержала ли семья ее мечту стать писателем. Может быть, обычный человек спросил бы. Но только люди с любящими семьями рады говорить о них; когда меня спрашивают о моей матери, я всегда вру.

– В любом случае в Саванне мне делать нечего, – говорит Эллис, и я оглядываюсь, не сумев скрыть удивление.

– Что ты имеешь в виду?

Она вздыхает, приподнимается на локтях и откидывается на ковры, подставляя ноги теплу.

– Мы жили у черта на куличках – на самой окраине. У моих мам есть поместье в сотни акров; ближайший сосед живет в нескольких милях.

– А как же одноклассники?

– Я не ходила в школу, – говорит она. – Мои родители из тех богачей, которые считают, что маленькая армия частных учителей за сотни тысяч долларов – это лучшее вложение, чем Эмма Уиллард[17]. Естественно, это означало, что Квинн была единственным моим другом – но и она уехала в Йель, когда мне было восемь лет. Остались лишь репетиторы. И собаки, конечно.

Я предполагаю, что Квинн – это сестра Эллис; очевидно, ее родители предпочитают называть детей существующими фамилиями.

Через секунду я тоже ложусь на спину, очень близко к Эллис, и могу чувствовать, как ее грудь поднимается и опускается в такт дыханию, моя голова уютно устроилась в изгибе ее плеча.

– Ты поэтому начала писать? Потому что тебе было скучно?

– Может быть… Возможно… – Она накрывает рукой глаза. – Да.

Я поворачиваюсь к ней лицом и вздыхаю; ее волосы все еще мокрые, но пахнут лимоном.

– Моя мать – сумасшедшая, – признаюсь я. Говорить легче, когда Эллис не может меня видеть. – Сейчас ей лучше, пожалуй; или же она так часто путешествует, что я больше не замечаю ее безумия. Но когда я была младше… никогда не знала, какая версия матери передо мной. Может, сегодня она считает, что ты лучший человек на земле, а может, и нет. Может быть, сегодня ее жизнь потерпела крах, и всему виной являешься ты.

Еще она могла топить свое горе в очередной бутылке коллекционного «Клико», и нужно было ее снова спасать.

Эллис ничего не говорит. Я благодарна ей за это – даже не знаю, что могло в такой ситуации быть лучше, чем молчание. Она убрала руку с лица и накрыла ею мое колено, мы вдвоем, как два тела-близнеца, бок о бок. Ее глаза по-прежнему закрыты.

– Хотя себя она никогда не считала проблемой, – продолжаю я. – Во-первых, по ее мнению, всему виной было мое чрезмерное беспокойство. Потом, после этой ситуации с Алекс… Ее так унижала мысль, что это она родила меня. Словно в обществе нет греха тяжелее, чем быть родителем ребенка, который… которого нужно поместить в психиатрическую лечебницу. Все, чего я хочу, это быть лучше, чем она.

После этого признания я ощущаю, словно камень упал с моей души. Слова сказаны, назад не возьмешь.

Я почти ожидаю, что Эллис рассмеется и скажет мне, что я в самом деле неудачница и что моя мать права, стыдясь меня.

Но вместо этого она тяжело вздыхает.

– Нехило. Моих родителей никогда не было рядом, но должна признаться… может быть, в этом мне повезло. – Сейчас она смотрит на меня, повернув голову так, что наши носы почти соприкасаются. Ее дыхание согревает мои губы, ее лицо так близко, что видны мельчайшие поры.

Мое сердце вдруг начинает биться быстрее. Я не могу забыть, как Эллис двигалась со шпагой в руке, вспотевшая и яростная.

Я резко сажусь, впившись ногтями в ковер.

– Мне нужно идти, – говорю я. – Я вспомнила, что должна сдать Уайатт хвосты к понедельнику.

Эллис поднимается медленнее, но все еще остается на полу, когда я встаю.

– Хорошо. Мы увидим тебя на ужине?

– О. Я не… может быть. Посмотрим.

– Фелисити, подожди. – Эллис останавливает меня на полдороге к выходу. Я останавливаюсь и оглядываюсь через плечо; она по-прежнему сидит на полу, на мокрых прядях волос играет отблеск от пламени камина. – Я подумала…

На какое-то мгновение она почти выглядит на свой возраст, черты лица смягчаются, губы приоткрыты. Но затем иллюзия пропадает, и передо мной вновь появляется знакомая мне Эллис.

– Следующий «Ночной перелет»… может быть, тебе снова взять руководство на себя? Главная цель этого проекта в том, что я доказываю нереальность магии. Так почему бы тебе не поучить нас немножко колдовству?

У меня перехватывает дыхание; кровь застывает в жилах. Я зажмуриваюсь. И в эту долю секунды снова вижу ее – Марджери Лемонт, – ее бледное лицо возникает за спиной Алекс.

– Не уверена, что это хорошая идея.

Эллис склоняет голову.

– Почему не уверена?

– Мне не следует заниматься колдовством. Никогда.

– Ты уже занималась колдовством. Ты посвятила меня в ковен Годвина, не так ли?

– Это было не колдовство. Это был просто обряд.

– А в чем разница? Это не обязательно что-то темное и ужасное. Одна из нас может порезать палец, и ты можешь попробовать произнести заклинание, если хочешь. Но я хочу дать тебе справедливую возможность подтвердить, что магия существует, прежде чем опровергну это окончательно.

В ответ у меня нет ни единого весомого аргумента. Надо бы возразить, но нечем. Похоже, Эллис это знает, смакует мое поражение, как кровь, растворенную в воде, поэтому я просто киваю и ухожу, прежде чем в ее голову придут еще какие-нибудь сумасбродные идеи.

Это правда, что к понедельнику мне нужно сдать эссе на проверку, но когда я поднимаюсь наверх и усаживаюсь за стол работать, то понимаю, что не могу сосредоточиться. Слова сливаются воедино на экране ноутбука, и в висках пульсирует боль, несмотря на все таблетки, что я проглотила утром.

Я не могу этого сделать. Я не могу снова колдовать. Дело даже не в Эллис – я не могу так поступить с Алекс. Даже если этот призрак существует только в моей голове, это… бесчеловечно.

Прошло меньше года с тех пор, как я наблюдала падение своей девушки в водную могилу. Меня больше должна беспокоить кровь Алекс на моих руках, чем запах волос Эллис.

Магия – это в первую очередь то, что принесло мне большие проблемы. Но теперь я не могу сопротивляться просьбе Эллис, мне безумно хочется ей уступить.

И, быть может, я чудовище, потому что она – это все, о чем я могу думать сейчас.