Перри Мейсон повернулся к своей секретарше:

— Блондинка с подбитым глазом — это, по меньшей море, интригующе, Делла, если, конечно, она не принадлежит к скандальному типу женщин.

— Конечно же, нет, но она чем-то до смерти напугана. Я не совсем ее понимаю. У нее необычный голос. Похоже, что он у нее просто поставлен.

— Ты пригласила ее в нашу библиотеку?

— Да, она ждет там.

— Как она одета?

— Черные туфли, без чулок, шуба, и мне показалось, что под шубой у нее домашний халат или какое-то платье, причем я не была бы слишком удивлена, если бы оказалось, что это все, что на ней надето.

— И синяк под глазом?

— Изумительный!

— Под правым или под левым?

— Под правым. Она — яркая блондинка, с довольно большими зелеными глазами с оттенком голубизны и длинными ресницами. При надлежащем макияже и без фингала она была бы очень красива. Мне кажется, ей около двадцати шести лет. Вы, наверное, сказали бы — двадцать один год.

— Как ее зовут?

— Дайана Риджис.

— Звучит как фиктивное имя.

— Она настаивает, что это ее подлинное имя. При этом очень возбуждена и ведет себя нервно. В целом, мне кажется, она находится в большом напряжении.

— Плакала?

— Не думаю. Она выглядит нервной и испуганной, но не плачет. Похоже, принадлежит к тому типу женщин, которые в чрезвычайных обстоятельствах пользуются головой, а не пускают слезу.

— Ну, что ж, этого достаточно. Давай поговорим с ней, по крайней мере, чтобы узнать, в чем дело. Пригласи ее, Делла.

Он открыл дверь в библиотеку.

Молодая блондинка, чуть выше ста шестидесяти сантиметров, вскочила на ноги. Белой рукой она придерживала пальто, плотно прижимая его к себе. Синяк под ее правым глазом странно контрастировал со светлыми волосами, волнами ниспадавшими на плечи. Она была без шляпы.

— Мисс Риджис? — спросил Мейсон, причем в его голосе прозвучала нотка интереса. — Садитесь, пожалуйста. Делла, сядь с этой стороны. Я сяду здесь. Моя секретарша ведет записи моих разговоров с клиентами, мисс Риджис. Я надеюсь, вы не будете возражать. Итак, что же привело вас ко мне?

Посетительница начала говорить еще до того, как Делла Стрит смогла открыть стенографический блокнот. Речь ее была очень быстрой, голос дрожал от эмоций. В ее произношении было что-то, что указывало на то, что эта молодая женщина не принадлежит к тому типу людей, у которых могут быть синяки под глазами.

— Господин Мейсон, у меня проблемы, и я борюсь, как могу. Я долго обдумывала положение, собственно, с двенадцати часов ночи, и я пришла к выводу, что что-то необходимо сделать.

Она осторожно потрогала синяк под глазом.

— Почему же вы не пришли раньше? — с интересом спросил Мейсон.

— У меня не было одежды.

Мейсон в удивлении поднял брови.

Ее нервный смех был просто манерностью, а не показателем веселья.

— Если вы выслушаете меня, — сказала она, — я хотела бы начать с начала и рассказать все полностью.

— Насколько я понимаю, — сказал Мейсон, причем в его голосе проявилось лишь столько интереса, сколько этого требовала вежливость, — ваш муж забрал вашу одежду, а между вами произошла обычная семейная ссора. Он оказался неправ, обвинив вас в неверности, и…

— Нет, господин Мейсон. Это совсем даже не так. Я разведена. Я живу одна уже более трех лет.

— Вы выступаете на радио? — спросил Мейсон.

— Да, а как вы узнали?

— Ваш голос.

— А, понимаю.

— У кого же ваша одежда?

— У Джелвика, на которого я работала.

— Да? Вам не кажется это несколько странным?

— Все это дело очень странное.

— В таком случае, — сказал Мейсон, бросив взгляд в сторону Деллы Стрит, с тем чтобы проверить, готова ли она стенографировать, — я хотел бы выслушать всю историю с начала. Расскажите сначала о себе.

— Я никогда не знала своего отца. Моя мать умерла, когда мне было двенадцать лет. Я пришла к мнению, что сирота без денег может добиться чего-либо в этом мире, лишь приняв решение работать над собственным самосовершенствованием. Я сделала все возможное в этом плане.

У меня было лишь начальное образование, но я занималась самообразованием, используя для этого любые возможности: вечернюю школу, заочные курсы. Выходные дни я проводила в публичной библиотеке. Я научилась стенографировать, печатать, стала секретаршей, а затем дикторшей на радио. Потом у меня не сложились отношения с директором, и, в общем-то, я вскоре должна была покинуть работу.

Затем пришло письмо от одного из слушателей. Человеку по имени Джейсон Барстлер понравился мой голос, и он интересовался, не соглашусь ли я работать на него, причем оплата была очень хорошей, а работа — очень легкой.

— Чем вы занимались? — спросил Мейсон.

Она скорчила гримасу и сказала:

— Мы получаем множество подобных писем. Они написаны по-разному, но всегда в них заложена одна и та же идея. Я никогда не обращала на них внимания.

— И что же произошло?

— Затем я получила еще одно письмо. Позже господин Барстлер позвонил мне по телефону на радиостудию. У него был очень приятный голос. Он сказал, что у него плохо со зрением, что он всегда очень любил читать, и ему нужен кто-то, кто мог бы работать чтецом. Он сказал также, что он слушал мои выступления по радио, ему понравился мой голос, и он считает меня милой женщиной. В общем, если говорить короче, я начала работать на него. Оказалось, что он очень приятный, изысканный джентльмен.

— Чем он занимается? — спросил Мейсон.

— Горнодобывающая промышленность, шахты. Ему около пятидесяти пяти — пятидесяти шести лет. Он человек, которому в жизни нравятся хорошие вещи, но, в общем, все в меру. В целом он… несомненно, интересный человек.

Мейсон лишь утвердительно кивнул головой.

— Он считает, что величайшей проблемой Америки является то, что мы все слишком легковерны. Он говорит, что нашей национальной чертой является то, что мы верим во все, что нам подают на блюдечке, а затем, когда позолота стирается, мы виним всех, конечно, кроме себя самих. То, что он читает, круг его интересов является самым специфичным из всего, что я видела в жизни.

— И что же это? — с интересом спросил Мейсон.

— Он тщательно отбирает статьи очень хороших авторов в наилучших журналах, и я их ему читаю.

— И что же особенного в этом? — спросил Мейсон.

— Он выбирает статьи, которые были опубликованы от четырех до двух лет тому назад.

— Не понимаю…

— И не поймете, если не прочтете эти статьи. Например, до войны появлялись статьи о том, как мы можем разбить военно-морской флот Японии в любой четверг утром до завтрака. Затем, когда был введен сухой закон, появились статьи о том, что что бы ни произошло, невозможно будет ни под каким видом провести поправку об отмене сухого закона, статьи по экономике и финансовому положению, статьи, в которых люди говорили о том, что национальный долг в тридцать миллионов долларов приведет страну на грань банкротства, а долг в 50 млн вызовет национальный хаос. Все они были прекрасно написаны, хорошим языком, основывались на выверенных логических посылках, которые казались неопровержимыми. Они были написаны лучшими писателями страны.

Во взгляде Мейсона загорелся интерес. Он посмотрел на Деллу Стрит, а затем вновь на Дайану Риджис:

— В чем же смысл? Зачем человеку терять свое время на чтение устаревших статей? В конце концов, человек, который пишет статьи, не является пророком. Он просто излагает факты и делает их логическое обобщение, интерпретирует их.

Дайана Риджис нервно засмеялась:

— Боюсь, я нечетко выразилась, но именно таким образом господин Барстлер сохраняет, как он сам говорит, правильную ориентацию своего ума. Он говорит, что единственный способ, позволяющий не проглатывать ту информацию, которую вам дают каждый день, информацию, обернутую в нечто похожее на безупречную логику, — это читать те ошибочные статьи, которые появились вчера и которые также были основаны на вроде бы безупречной логике.

— Да, — с улыбкой согласился Мейсон, — в этом что-то есть, если, конечно, человек может позволить себе тратить столько времени на развитие собственного скептицизма.

— Он может, — сказала она. — Он считает, что мы как народ являемся маленькими детьми с жадными глазами. Приходит человек и говорит: «Вам нравится это утопическое условие? Ну что ж, единственный способ добиться этого — надо сделать так-то и так-то». И ни у кого не возникает даже вопроса, люди просто начинают плясать под его дудку.

На лице Мейсона отразился возрастающий интерес:

— Мне кажется, следовало бы поговорить с этим человеком. Я имею в виду — с Барстлером, — сказал он. — Ну что ж, давайте сейчас поговорим о том, в чем заключается ваша проблема.

— Она начинается с Карла Фредча и…

— Подождите минутку, — прервал Мейсон. — Давайте все по порядку: кто такой Карл Фредч?

— Сын госпожи Барстлер от первого брака. Испорченный ребенок, но это трудно понять, пока не удастся заглянуть ему в душу. Он считает себя великим актером. Он помешан на этом. У него были очень хорошие условия для развития, в результате чего у него прекрасный внешний лоск, который сначала, при знакомстве с ним, не позволяет узнать его нутро. На деле же он испорченный, мерзкий, эгоистичный, жестокий дьявол.

— А госпожа Барстлер? — спросил Мейсон.

— Сука! — коротко и без всякого выражения сказала Дайана Риджис.

Мейсон засмеялся.

— Да, я знаю. Я обижена, — сказала Дайана, — но если задуматься, что они со мной сделали…

— Давайте разберемся во всех лицах. Кто еще проживает в доме?

— Фрэнк Гленмор, Карл Фредч, господин и госпожа Барстлер и экономка, пожилая служанка, которая работает у них уже многие годы. Они эксплуатируют ее до смерти. Она глуха и…

— Кто такой Гленмор?

— Насколько я понимаю, он занимается управлением шахтами и получает деньги в зависимости от количества руды, добываемой и отправляемой на переработку. Поскольку у господина Барстлера возникли проблемы со зрением, господин Гленмор в некотором смысле помогает ему в различных вопросах. Насколько я знаю, он получает до пятидесяти процентов с некоторых шахт. Он принадлежит к тому типу людей, которых все любят, очень справедлив, всегда с интересом выслушивает точку зрения другого. Мне он нравится.

— Сколько ему лет?

— Тридцать восемь.

— Вы жили в доме или же вы приходили каждый день на работу?

— Я была вынуждена жить в доме, поскольку господин Барстлер хотел, чтобы я читала ему перед тем, как он шел спать. Конечно, я сохраняла за собой свою городскую квартиру. Мы живем вместе с другой девушкой, живем очень дружно. Я не хотела отказываться от этой квартиры, по крайней мере, до тех пор, пока у меня не появится уверенность в том, что моя нынешняя работа постоянна.

— Где находится ваша квартира?

— Жилой дом на Палм Виста.

— Ну что ж, расскажите о Карле Фредче и о синяке.

— Как бы это сказать: Карл пытался ухаживать за мной каждый раз, когда у меня был свободный вечер, предлагая сходить в кино или куда-нибудь в другое место. И я всегда отказывала ему, ссылаясь то на легкую головную боль, то на то, что мне надо было идти к маникюрше или написать письма. Я всегда это делала уважительно, но подчеркивая определенную дистанцию.

— И что же случилось прошлым вечером, что изменило ваши отношения?

— Видите ли, мне показалось, что его мать становится, несомненно, раздражительной. Она считала, что я заносчива или что-то в этом роде. В общем, в конце концов, я ведь тоже чувствовала себя достаточно одинокой, и мне показалось, что не будет ничего плохого, если я пойду с ним поужинать или в кино. Так что я согласилась.

— И что же произошло?

— Как только этот мальчик вышел из стен дома, — сказала она, — он стал совершенно иным. Сначала меня это смешило. Вполне очевидно, что он играл какую-то роль, которую он сам себе придумал. Роль светского человека.

Мы пошли в кафе, и Карл заказал марочного вина, пренебрежительно разговаривал с официантом, заставил его принести все ингредиенты и сам готовил себе салат за столом и все это делал с таким видом…

— Сколько ему лет, вы сказали? — спросил Мейсон.

— Около двадцати двух.

— Отношение к воинской службе?

— Освобожден, и никто не знает, почему. Мне кажется, здесь вопросы неуместны. Я думаю, обследование проводил очень дружелюбно настроенный врач и в увеличительное стекло, вероятно, нашел какой-то небольшой умственный дефект, который позволил освободить его от воинской службы.

— И что же после ужина? — спросил Мейсон.

— Обычные вещи, но необычным образом.

— Что случилось?

— Я попыталась мягко поставить его на место, но вдруг с него слетела маска, и я увидела его таким, каким он является на самом деле.

— И что вы сделали?

— Я дала ему пощечину, вышла из машины и пошла пешком.

— И что он сделал?

— Черт побери, он меня оставил.

— Как далеко вы шли?

— Мне показалось, что очень-очень долго. Затем мне удалось пройти некоторое расстояние до того места, где я могла взять такси и приехать назад, домой, но лишь тогда я поняла, что, выходя из машины Карла, я оставила свой кошелек в ней, и у меня не было с собой ни цента. Обычно я ношу с собой пятидолларовую бумажку, так, на всякий случай.

Я сказала водителю такси, что если он подвезет меня к дому, то я зайду к себе и смогу с ним расплатиться. В это время от дома отъезжало другое такси, и когда я начинала подниматься по ступенькам к центральному входу, я увидела пассажира этого такси: почтенного вида женщину, около пятидесяти лет, с чутким взглядом. Она слышала наш разговор и настояла на том, что она даст мне деньги взаймы, чтобы я могла рассчитаться с шофером такси. Затем она позвонила, и дверь открыл Фрэнк Гленмор. Она назвала свою фамилию. Она сказала, что ранее уже звонила, и Гленмор сказал: «Ах, да! Это по поводу сделки по шахте…» — и пригласил ее войти. Фамилию ее я не запомнила.

Мне очень неудобно, что я так и не поблагодарила ее, но я была несколько огорчена. Я попросила господина Гленмора, чтобы он заплатил за меня деньги женщине, которые у нее одолжила, и быстро поднялась к себе в комнату, включила свет и увидела, что в моей комнате находится Карл Фредч.

Ну, и здесь началась битва. Я сказала ему, чтобы он убирался. Он просто улыбнулся мне своей холодной, снисходительной улыбкой и сказал: «Да нет, я, пожалуй, останусь. Не получается по-одному, получится по-другому. Я хотел бы кое-что тебе сказать, и уж будь добра, выслушай».

— И что дальше? — спросил Перри Мейсон.

— Дальше, — сказала она, — я сделала большую ошибку. Я схватила его за пальто и начала выталкивать из комнаты.

— И что он сделал?

— Он выскользнул из моих рук и повернулся ко мне лицом. Я никогда не забуду взгляд его глаз: холодный, расчетливый взгляд. Я не могла себе представить, что он может сделать, но что-то в его взгляде испугало меня: какая-то холодная жестокость и тщательно рассчитанная подлость. «Ну, что ж, — сказал он. — Если хочешь по-плохому, давай по-плохому». И он ударил меня — очень расчетливо и сильно.

— Вы упали?

— Нет, но села, — сказала она. — В глазах у меня появились звездочки, у меня задрожали колени. Карл Фредч, стоя у дверей, наклонился с издевательской улыбкой и сказал: «Следующий раз не будь столь заносчивой», вышел и закрыл за собой дверь.

— И что вы сделали?

— Ну, что… Я была рассержена, я была взбешена.

У этого маленького дьяволенка есть что-то такое, что заставляет мурашки бегать по спине. И, в общем, что-то происходит с женщиной, когда мужчина ударяет ее. Я пошла в ванну, приложила холодный компресс к глазу и затем заметила, что моя одежда намокла. Я вернулась в комнату, закрыла дверь, разделась, затем приняла ванну, с тем чтобы немножко расслабиться и снять боль. И все это время я держала холодный компресс у глаза. Через полчаса я почувствовала себя лучше. Я встала, вытерлась, набросила на себя халат, и поскольку я забыла взять в ванну тапочки, то мне пришлось надеть туфли. И только тогда я вспомнила, что у меня по-прежнему нет моего кошелька. К этому времени я уже сходила с ума от злости.

— И что же вы сделали?

— Я решительно спустилась вниз, в комнату миссис Барстлер и постучала в дверь.

— Она спала?

— Нет, она сидела и разговаривала с Карлом. Она подошла к двери, посмотрела на меня, как будто она рассматривала гусеницу, которая каким-то образом вползла на обеденный стол. Она сказала: «Мы только что говорили с Карлом, решая вопрос о том, что делать в отношении тебя». Я сказала ей: «Ну, что ж, я также думаю о том, что сделать с Карлом. Я, по меньшей мере, предполагала, что ваш сын будет хотя бы подобием джентльмена, но под изысканностью его манер, на которые было потрачено так много денег, скрывается маленький испорченный подонок».

— И как она отреагировала?

— Она посмотрела на меня и сказала: «Что вы имеете в виду?». И я рассказала ей, что он приставал ко мне, затем ударил меня, но она обозвала меня лгуньей, причем сказала мне это прямо в лицо. Она заявила, что Карл поймал меня на воровстве и что я старалась вырваться от него, с тем чтобы спрятать украденный предмет.

— Воровство? — воскликнул Мейсон.

— Именно так. Знаете ли вы, что он сделал? Он взял мой кошелек, отнес к своей матери и показал, что в нем находится одно из ювелирных изделий, которое она искала весь этот день. Я считаю, что он специально запланировал подобное, с тем чтобы, если я откажу ему в его ухаживаниях, ему было чем прижать меня, обвинив в воровстве.

— Да, он действительно выглядит очень воспитанным молодым человеком.

Она горько засмеялась:

— Знаете ли, я была настолько поражена, что не могла придумать, что сказать. Затем Карл сказал с его обычной манерой разговора: «Я думаю, мама, следовало бы обыскать ее комнату перед тем, как мы позволим ей покинуть наш дом».

— И что произошло?

— Затем Карл и его мать вышли в коридор, зашли ко мне в спальню, и когда я попыталась войти, госпожа Барстлер просто вытолкала меня и захлопнула дверь.

— А затем?

— Затем, — сказала она, — я быстро спустилась вниз по ступенькам, с тем чтобы поговорить с господином Барстлером, но он по-прежнему был занят. Я заметила в шкафу свою меховую шубу. Я набросила ее и пошла в библиотеку, где я могла бы переждать, пока господин Барстлер освободится. В это время дверь резко открылась, и я увидела выходящую женщину. Я не хотела, чтобы она заметила синяк под моим глазом, так что я спряталась в шкаф и хотела переждать, пока в коридоре никого не будет. Мне кажется, я просидела минут пять или десять. Затем я открыла дверь и выглянула. Именно в этот момент дверь вновь открылась, и Барстлер с Гленмором вышли проводить эту женщину. Я заметила их раньше, так что, когда они заметили меня, то я уже выходила в парадную дверь. Таким образом я просто вышла на улицу, спустилась по ступенькам. Я решила, что позвоню Милдред Денвил, девушке, с которой мы вместе живем в квартире, и попрошу пригнать мою машину и отвезти меня. И, конечно, как оказалось, у меня не было с собой денег даже на телефон. К этому времени я слегка впала в истерику, причем мой глаз припух. Я подумала и решила, что лучше пойду к себе в квартиру пешком и позвоню, чтобы Милдред впустила меня, хотя за этот день я прошла уже достаточно.

Я думаю, что прошла около полутора миль. К сожалению, Милдред не было дома. Ну и ночь!

— И что вы сделали? — спросил Мейсон.

— Конечно, я могла бы позвонить управляющему, поднять бедную женщину с кровати и попросить открыть мою квартиру запасным ключом. Но она очень решительная женщина, и, поскольку я не была одета должным образом, к тому же с синяком под глазом, я решила этого не делать, так что я пошла на остановку автобуса и просидела там практически всю эту ночь. Иногда я обращалась к проходившим мужчинам с просьбой одолжить мне несколько монет, чтобы я могла позвонить домой. Я звонила практически каждый час в течение определенного времени, но не было никакого ответа. И до сих пор нет. Я чувствую себя абсолютно потерянной. Мне кажется, все пялятся на меня… Я слышала о вас. Это заняло много времени, и имею в виду принять решение прийти к вам в этом виде, но, поскольку я боялась, что впаду в истерику, я решилась. И вот я здесь.

Кажется, лучше провести прошедшую ночь, чем ее провела я, не смог бы никто, даже если очень старался бы. Меня считают воровкой и, судя по всему, думают, что я убежала, и…

— Делла, — спросил Мейсон, — как ты думаешь, не можем ли мы помочь чем-то этой молодой женщине?

— Конечно, — сказала Делла и улыбнулась обнадеживающе. — Мне кажется, что я смогу одолжить вам свою одежду, пока вы не приобретете что-либо для себя. И, может быть, вы хотите покушать?

Дайана Риджис сказала:

— Вы, вы оба… очень любезны. Однако я считаю, что я смогу…

И вдруг она, потеряв сознание, упала на пол.

В два быстрых прыжка Мейсон оказался у распростертой на полу женщины. Он и Делла Стрит подняли ее и посадили в глубокое кожаное кресло. Подняв глаза, Мейсон встретился с взглядом Деллы, в котором отчетливо был виден упрек.

— В конце концов, — сказал он несколько извиняющимся тоном, — я не занимаюсь подобной практикой, Делла, я хочу заниматься уголовными делами, делами об убийстве, делами, в которых есть, что-то очень необычное. Однако если ты настаиваешь…

— Я не сказала ни слова, — сказала она с улыбкой.

— Да, ты не сказала ни слова, — подтвердил Мейсон.

Дайана Риджис зашевелилась в кресле, открыла глаза и сказала:

— Ох, извините, я… я… кажется, я потеряла сознание.

— Сейчас все в порядке, — заявил Мейсон. — Чашка хорошего кофе поставит вас на ноги, а между тем, может, вы немножечко выпьете чего-либо.

Мейсон подошел к книжному шкафу, вытащил объемистый том и скрывавшуюся за ним бутылку бренди. Он налил почти полстакана и подал его Дайане Риджис.

Она поблагодарила его взглядом и выпила бренди. Мейсон взял пустой стакан, сполоснул его под краном и поставил стакан и бутылку на место, в книжный шкаф.

— Лучше себя чувствуете? — спросил он.

— Кажется, да. Я ничего не ела, и я немножко нервничаю. После того как меня ударили, я как-то потеряла чувство уверенности в собственных силах и в том, что я могу выйти из любого положения. Неудобно, что я потеряла сознание у вас, господин Мейсон. Если бы вы могли помочь мне, по крайней мере, получить назад свою одежду и добиться того, чтобы они не считали меня воровкой… Я же не могу согласиться с тем, что меня обзывают воровкой, господин Мейсон, хотя я отдаю себе отчет, как это дело сейчас выглядит.

Мейсон сказал Делле Стрит:

— Займись ее одеждой и покорми ее. Я думаю, горячая ванна также окажется полезной. Затем пусть она поспит несколько часов, а я временно отлучусь.

И Мейсон подмигнул своей секретарше правым глазом.