Глава первая

Хорнблауэр знал, что в дверь сейчас постучат, поскольку видел в окно каюты часть происходящего и легко мог угадать остальное.

– Подходит баржа с водой, сэр, – доложил Буш, входя и снимая шляпу.

– Очень хорошо, мистер Буш. – Хорнблауэр был взвинчен и не намеревался облегчать Бушу разговор.

– На борту новый капитан, сэр. – Буш ясно видел, что происходит с Хорнблауэром, но как себя правильно вести – не знал.

– Очень хорошо, мистер Буш.

Это было жестоко – все равно что дразнить бессловесное животное. Хорнблауэр внезапно понял, что вгоняет Буша в смущение без всякой радости для себя, и взял чуть более легкомысленный тон:

– Так, значит, после двух заполненных трудами дней у вас нашлось несколько минут для меня, мистер Буш?

Обвинение было чудовищно несправедливым, и на лице Буша явственно проступила обида.

– Я исполнял свои обязанности, сэр, – промямлил он.

– Драили «Отчаянный» до блеска к прибытию нового капитана.

– Д-да, сэр.

– Конечно, вам было не до меня. Я уже не в счет.

– Сэр…

Как ни горько было Хорнблауэру, он невольно улыбнулся несчастному выражению Буша.

– Я рад, мистер Буш, что в конечном счете вы все-таки живой человек. Иногда я в этом сомневался. Столь образцового первого лейтенанта мне еще видеть не доводилось.

Секунду-две Буш переваривал неожиданный комплимент.

– Спасибо, сэр. Вы очень добры. Но это все только благодаря вам.

Еще миг – и они бы расчувствовались, чего Хорнблауэр допустить не мог.

– Мне пора на палубу, так что лучше нам проститься прямо сейчас, мистер Буш. Удачи при новом капитане.

Он настолько поддался атмосфере последних минут, что даже протянул руку, которую Буш с горячностью пожал. По счастью, от сильных чувств тот сумел выговорить лишь: «До свидания, сэр», и Хорнблауэр торопливо вышел.

Баржу как раз подводили к «Отчаянному». Ее борт от носа до кормы обложили мешками с песком и свертками старой парусины, тем не менее даже в спокойных водах бухты требовалась большая сноровка, чтобы канатами осторожно подтянуть одно судно к другому. Через просвет между бортами перекинули сходню, и по этому шаткому мостку на «Отчаянный» перебрался офицер в парадном мундире. Он был настоящий великан – на два или три дюйма выше шести футов – и явно не молод, судя по седым волосам, заплескавшим на ветру, когда он снял треуголку. Боцманматы свистели в дудки, оба корабельных барабанщика выбивали дробь.

– Добро пожаловать на борт, сэр, – сказал Хорнблауэр.

Новый капитан вытащил из нагрудного кармана документ, развернул его и начал читать:

– Приказ сэра Уильяма Корнваллиса, вице-адмирала Красного флага, рыцаря досточтимого ордена Бани, командующего кораблями и судами Ла-Маншского флота его величества, Джеймсу Персивалю Мидоусу, эсквайру…

– Нельзя ли поживее? – раздался громовой голос с баржи. – Готовьтесь принять шланги! Лейтенант, ставьте людей на помпы!

Кричал капитан баржи – дюжий здоровяк, как можно было догадаться уже по голосу. Буш лихорадочно зажестикулировал, силясь объяснить, что церемония требует тишины.

– Залейте воду – и можете валять дурака, сколько влезет! Ветер вот-вот изменится! – проорал дюжий капитан, нимало не смущаясь.

Мидоус гневно оскалился: при всем своем огромном росте и мощном телосложении он не мог заткнуть рот наглецу. Галопом отбарабанив вторую половину приказов, он с явным облегчением сложил и убрал документ.

– Шляпы надеть! – гаркнул Буш.

– Сэр, я принимаю у вас командование шлюпом, – сказал Мидоус Хорнблауэру.

– Очень сожалею, что капитан баржи вел себя так неучтиво, – ответил тот.

– Теперь давайте сюда матросов покрепче, – крикнул дюжий капитан, ни к кому персонально не обращаясь.

Мидоус обреченно пожал плечами.

– Мистер Буш, мой… я хотел сказать, ваш первый лейтенант, – торопливо представил Хорнблауэр.

– Приступайте, мистер Буш, – распорядился Мидоус, и Буш тут же погнал матросов к помпам – заливать в бочки пресную воду.

– Что это за малый? – спросил Хорнблауэр, указывая большим пальцем на дюжего капитана.

– Этот мерзавец портил мне кровь все последние два дня. – Мидоус сопровождал каждую фразу крепкими словами, которые не к чему тут повторять. – Он не только капитан баржи, но и совладелец. Работает по контракту с военно-морским министерством – нельзя завербовать его самого, нельзя завербовать его матросов, у всех бумага с печатью. Говорит, что вздумает; делает, что пожелает. Я бы отдал призовые деньги за следующие пять лет, чтобы всыпать ему плетей.

– Хм. А мне с ним отправляться в Англию.

– Надеюсь, вам повезет больше, чем мне.

– Позвольте, господа. – Матрос с баржи пробежал по сходне и дальше мимо них, таща парусиновый шланг, следом прошел кто-то с бумагами. Повсюду кипела работа.

– Я передам вам судовые документы, сэр, – сказал Хорнблауэр. – Угодно вам будет спуститься со мною в мою… я имел в виду, они в вашей каюте, сэр, и вы можете принять их, как только сочтете удобным.

Его рундук и матросский чемодан сиротливо стояли в пустой каюте. На передачу командования ушло всего несколько минут.

– Можно мне попросить у мистера Буша двух матросов – перенести мои вещи на баржу, сэр? – спросил Хорнблауэр.

Теперь он никто, даже не пассажир. У него вообще нет статуса – это сделалось еще заметнее, когда он вернулся на палубу в последний раз пожать руку офицерам. Все были заняты спешными делами, так что прощание вышло скомканным и не вполне искренним; поворачиваясь к сходне, Хорнблауэр почувствовал странное облегчение.

Впрочем, ненадолго. Даже на якоре «Отчаянный» сильно качался на огибающих мыс волнах, причем шлюп и баржа кренились друг другу навстречу, так что их мачты то сближались, то удалялись. Перекинутая между ними доска двигалась сразу в нескольких плоскостях: вертикально, как качели, и горизонтально, словно компасная игла, а к тому же ходила вверх-вниз и, что хуже всего, ездила взад-вперед, в то время как зазор между судами менялся с шести футов до шестнадцати и обратно. Босоногому матросу ничего не стоило пробежать по восемнадцатидюймовой доске без поручней, но для Хорнблауэра это было серьезным испытанием. К тому же он чувствовал на себе взгляд капитана баржи. По крайней мере, последнее обстоятельство придало ему решимости. До сих пор он изучал движения доски краем глаза, делая вид, будто целиком захвачен происходящим на обоих судах, теперь быстро шагнул на нее, словно и не собирался перед этим с духом. Несколько кошмарных мгновений сходня казалась бесконечной, но наконец, благодарение Богу, он вступил с нее на относительно твердую палубу. Дюжий шкипер ничего не сказал, и, когда два матроса поставили на палубу вещи, Хорнблауэру пришлось заговорить первым:

– Вы капитан этого судна?

– Капитан Бэдлстоун, шкипер водоналивной баржи «Принцесса».

– Я капитан Хорнблауэр, и вам предписано доставить меня в Англию. – Хорнблауэр, раздраженный небрежной манерой Бэдлстоуна, нарочно выбрал самую официальную формулировку.

– Предписание есть?

Вопрос, сам по себе оскорбительный, был к тому же задан вызывающим тоном, и Хорнблауэр, чья гордость была уже сильно уязвлена, решил, что не позволит больше себя третировать.

– Да, – ответил он.

У Бэдлстоуна было круглое лицо, багровые щеки и на удивление яркие синие глаза под густыми черными бровями. Он твердо выдержал заносчивый взгляд Хорнблауэра. Тот готов был продолжать игру в гляделки сколько потребуется, но Бэдлстоун ловко обошел его с фланга.

– Пассажирский стол – гинея в день либо три гинеи за весь переход.

Хорнблауэр не знал, что сам должен оплачивать свой кошт, и не успел скрыть изумление, но, по крайней мере, вовремя одернул себя и не задал вопроса, вертевшегося на языке. Он ничуть не сомневался, что Бэдлстоун формально в своем праве. Вероятно, военно-морское министерство, заключившее с ним контракт, обязало шкипера перевозить флотских офицеров, однако позабыло оговорить вопрос о довольствии.

– В таком случае три гинеи, – произнес он величавым тоном человека, для которого одна-две гинеи не составляют разницы, и только потом сообразил, что, вероятно, не прогадал: в ближайшее время ветер, скорее всего, изменится, и тогда переход займет много больше трех дней.

Во все время разговора одна из помп работала с перебоями, а теперь остановилась и вторая. В наступившей тишине раздался голос Буша:

– Всего девятнадцать тонн! Мы можем взять еще две!

– Вы их не получите! – проревел в ответ Бэдлстоун. – У нас нет больше ни капли!

Хорнблауэру странно было чувствовать, что его это больше не касается; он свободен от всякой ответственности, хотя и прикинул машинально, что теперь у «Отчаянного» пресной воды на сорок дней. Пусть Мидоус думает, как растянуть запас. А поскольку скоро задует ост, «Отчаянному» предстоит держаться как можно ближе к Гуле-де-Бресту – это теперь тоже забота Мидоуса, не его.

Матросы, качавшие помпы, перебежали обратно по сходне, два матроса с «Принцессы» вернулись, таща шланги. Последним появился помощник с бумагами.

– Готовься отдать концы! – заорал Бэдлстоун. – Пошел кливер-фалы!

Он сам встал к штурвалу и сноровисто отвел баржу от шлюпа. Матросы под руководством помощника принялись убирать с борта кранцы. Через несколько секунд суда разошлись настолько, что Хорнблауэр уже не слышал голосов с «Отчаянного». Он глянул через сверкающую воду. Вся команда выстроилась на шканцах, – видимо, Мидоус собирался произнести тронную речь. Никто не провожал взглядом баржу и Хорнблауэра, одиноко стоящего на палубе. Узы флотской дружбы крепки, но рвутся в один миг. Скорее всего, они с Бушем никогда больше не встретятся.

Глава вторая

Жизнь пассажира на барже «Принцесса» была связана с великим множеством неудобств. Весь ее трюм заполняли пустые бочки; залить их морской водой вместо выкачанной пресной значило бы испортить ценную тару, так что балластом служили только втиснутые между ними мешки с песком. Баржа строилась в расчете именно на такое затруднение: благодаря плоскому дну и широким обводам она не переворачивалась даже при высокой осадке, но качалась сильно и для новичка непредсказуемо. Она дрейфовала примерно как плот, что при нынешнем направлении ветра не сулило почти никаких шансов добраться до Плимута.

Из-за изменившейся качки Хорнблауэр два дня был на грани морской болезни. Он говорил себе, что страдал бы немногим больше, если бы его и впрямь выворачивало, хотя в глубине души понимал, что это не так. Ему отвели место в каюте площадью шесть квадратных футов и высотой пять, но, по крайней мере, он жил там один и утешался сознанием, что все могло быть гораздо хуже: в переборках были крюки на восемь гамаков, в два яруса по четыре. Ему давно не доводилось спать в гамаке, хребет медленно привыкал к нужному изгибу и чувствовал все скачки и мотания баржи, так что койка на «Отчаянном» ностальгически вспоминалась как роскошь.

Ветер по-прежнему дул с северо-востока. Он принес ясную погоду, но Хорнблауэра она не радовала, и даже мысль, что Бэдлстоуну придется его кормить куда больше, чем три дня, не могла надолго прогнать хандру. Ему хотелось одного: поскорее добраться до Англии, до Лондона, до Уайтхолла – и получить капитанский чин, пока не вмешалась какая-нибудь случайность. Он с тоской наблюдал, как «Принцессу» сносит все дальше и дальше под ветер, даже сильнее, чем неповоротливые линейные корабли вблизи Уэссана. Читать на борту было нечего, делать – тоже, и не было места, чтобы с удовольствием предаваться безделью.

Хорнблауэр как раз вышел на палубу, устав лежать в гамаке, когда Бэдлстоун резко поднес к глазу подзорную трубу и уставился в наветренную сторону.

– Вот они! – с нехарактерной разговорчивостью объявил шкипер.

Он протянул Хорнблауэру трубу, что (как тот прекрасно понимал) было верхом любезности: капитану, наблюдающему за чем-то интересным, трудно расстаться с подзорной трубой и на один миг. Прямо на них мчалась с попутным ветром даже не эскадра, а целый флот. Впереди неслись под всеми парусами четыре фрегата, следом двигались две колонны линейных кораблей – семь в одной и шесть в другой. Там как раз ставили лисели. Зрелище было великолепное: вымпелы плескали на ветру, кормовые флаги рвались вперед, словно желая с ними поспорить. Округлые носы рассекали синюю воду, и от каждого разбегалась, вздымаясь и опадая, пенная борозда. То была военная мощь Британии во всем своем величии. Первый центральный фрегат прошел совсем близко от «Принцессы».

– «Диамант», тридцать две пушки, – сообщил Бэдлстоун. Он каким-то образом снова завладел подзорной трубой.

Хорнблауэр с завистью и вожделением смотрел на фрегат, идущий на расстоянии пушечного выстрела. Матросы взбежали по фок-вантам; за то короткое время, что «Диамант» шел мимо баржи, убрали и вновь поставили фор-брамсель. Матросы работали образцово: Хорнблауэр не заметил в постановке паруса ни малейшего изъяна. Помощник Бэдлстоуна еле-еле успел поднять грязный флаг Красной эскадры, чтобы вовремя его приспустить; «Диамант» в ответ отсалютовал флагом Синей эскадры. Теперь к барже приближалась правая колонна линейных кораблей; на первом – трехпалубнике – уже можно было различить три ряда раскрашенных в шахматную клетку пушечных портов и синий вице-адмиральский флаг на фор-брам-стеньге.

– «Принц Уэльский», девяносто восемь пушек. Вице-адмирал сэр Роберт Кальдер, баронет, – сказал Бэдлстоун. – В этой эскадре еще два адмирала.

«Принц Уэльский» и баржа обменялись приветствиями. Семь линейных кораблей прошли мимо баржи, и каждый раз флаги на мгновение приопускались и тут же взлетали вверх.

– Попутный ветер к Финистерре, – заметил Бэдлстоун.

– Сдается, они держат курс в ту сторону, – сказал Хорнблауэр.

Очевидно, Бэдлстоун знал о перемещениях флота не меньше его, а может, даже поболее: всего неделю назад он был в Плимуте, читал английские газеты и слушал разговоры в пивных. Хорнблауэр и сам почерпнул кое-какие крупицы сведений из беседы со шкипером «Шетланда» – провиантской баржи, подходившей к «Отчаянному» за неделю до «Принцессы». То, что Бэдлстоун упомянул Финистерре, а не Гибралтар и не Вест-Индию, намекало на его осведомленность. Хорнблауэр на пробу задал вопрос:

– Идут к Гибралтарскому проливу, как вы думаете?

Бэдлстоун глянул на него с жалостью:

– Не дальше Финистерре.

– Но почему?

Бэдлстоуну явно не верилось, что Хорнблауэру неведомо то, о чем говорят все доки и флот.

– Вилли Нов.

Так он произносил фамилию Вильнева – французского адмирала, командующего флотом, который несколько недель назад, прорвав блокаду, вышел в Атлантику и взял курс на Вест-Индию.

– Что с ним? – спросил Хорнблауэр.

– Он возвращается. Думает у Бреста соединиться с французским флотом и дальше в Ла-Манш. Бони собрал свою армию в Булонге и рассчитывает не сегодня завтра пообедать лягушками в Виндзорском замке.

– Где Нельсон?

– Гонится за Вилли Новом по пятам. Если Нельсон его не перехватит, то перехватит Кальдер. Бони не видать английского берега как своих ушей.

– Откуда вам все это известно?

– Покуда я ждал ветра в Плимуте, туда пришел шлюп от Нельсона. Через полчаса новость знали все в городе.

Последние важнейшие сведения – и о них известно каждой собаке. У Бонапарта в Булони четверть миллиона обученных и снаряженных солдат, а в ла-маншских портах – тысячи плоскодонных судов, готовых перевезти их в Англию. При поддержке двадцати, тридцати или даже сорока испанских и французских линейных кораблей этот план возможно осуществить, и тогда через месяц Бонапарт и впрямь будет есть лягушек в Виндзорском дворце. Участь мира, судьба цивилизации зависит от согласованных перемещений британского флота, и недельной давности плимутские сплетни сегодня докладывают Бонапарту. Чем больше французы знают о планах британского флота, тем выше их шансы на успешное вторжение.

Бэдлстоун смотрел на Хорнблауэра с любопытством: видимо, тот не сумел до конца скрыть свои чувства.

– Да не тревожьтесь вы, – сказал Бэдлстоун, и теперь Хорнблауэр в свой черед взглянул на него удивленно.

За прошедшие два дня они не обменялись и двумя десятками слов. Бэдлстоун явно недолюбливал флотских офицеров; возможно, его смягчило то, что Хорнблауэр сам не искал сближения.

– С какой стати мне тревожиться? – бодро ответил он. – Мы разберемся с Бони, когда до этого дойдет.

Бэдлстоун уже пожалел о своей разговорчивости. Как всякий капитан, он постоянно поглядывал на шкаторину грот-марселя и сейчас внезапно обрушился на рулевого:

– Смотри, куда правишь, болван! Держи круче! В Испанию, что ли, хочешь попасть? Хуже нет, чем пустая баржа и криворукий деревенский увалень, которому нельзя доверить штурвал!

За время этой тирады Хорнблауэр отошел в сторонку. Его мучили и другие опасения помимо тех, что возбудил разговор с Бэдлстоуном. Война входит в решающую стадию, близятся великие битвы, а у него нет корабля. Два года он терпел тяготы, опасности и монотонность блокадной службы, но именно сейчас, в переломные дни, оказался между двумя стульями. Кризис может разрешиться прежде, чем он вновь выйдет в море: либо Кальдер настигнет Вильнева до конца этой недели, либо Бонапарт постарается пересечь Ла-Манш до конца следующей. Лучше быть капитан-лейтенантом на шлюпе, чем капитаном без корабля, тем более что и его новый чин – пока всего лишь обещание. Такие мысли кого угодно могут привести в бешенство; устойчивый норд-ост, дувший последние два дня, держал его пленником на треклятой барже, давая Мидоусу на «Отчаянном» все шансы отличиться. После десяти лет в море Хорнблауэр должен был понимать (и понимал), что глупо беситься из-за ветров – непредсказуемых и неуправляемых ветров, определявших его жизнь с отрочества. И все равно он изводился так, что не находил себе места.

Глава третья

Хорнблауэр лежал в гамаке, хотя уже давно рассвело. Он сумел перевернуться на другой бок, не проснувшись окончательно, – умение спать в гамаке вернулось, хоть и не сразу, – и намеревался оставаться в полудреме как можно дольше. По крайней мере, мозг, затуманенный сном, не будет с таким напряжением прокручивать одни и те же тоскливые мысли, да и вечер наступит быстрее. Вчера выдался дурной день: попутный ветер, задувший к закату, домчал «Принцессу» обратно до блокадной эскадры и тут же вновь переменился на встречный.

На палубе послышались топот и суета, затем к борту подошла шлюпка. Хорнблауэр скривился и приготовился вылезти из гамака. Он убеждал себя, что, скорее всего, это какой-нибудь пустяк, не имеющий к нему ни малейшего отношения, однако решимость оставаться в полудреме полностью испарилась.

Он еще сидел в гамаке, спустив ноги, когда вошел мичман. Хорнблауэр, уставившись на него осоловелыми глазами, отметил белые панталоны и башмаки с пряжками – видимо, чей-то протеже с флагмана. Мичман протягивал письмо, и Хорнблауэр проснулся окончательно. Он сломал печать.

Сим Вам строго предписывается и указывается явиться в качестве свидетеля на заседание трибунала по обвинению капитана Джеймса Персиваля Мидоуса, офицеров и команды шлюпа Его Величества «Отчаянный» в потере сказанного шлюпа, происшедшей от посадки на мель в ночь на 19 мая 1805 года. Заседание состоится в девять часов до полудня сегодня, мая 20-го дня 1805 года, в капитанской каюте корабля Его Величества «Ирландия».

Генри Боуден, контр-адмирал, капитан флота

NB. Шлюпку за Вами пришлют

Хорнблауэр читал и перечитывал записку, не веря своим глазам. Наконец он вспомнил, что перед ним мичман, а значит – надо сохранять внешнюю невозмутимость.

– Очень хорошо, спасибо, – буркнул он.

Не успел мичман повернуться спиной, как Хорнблауэр выдвинул рундук и начал ломать голову, как разгладить вытертый почти до дыр парадный мундир.

Итак, «Отчаянный» потерпел крушение. Однако Мидоус жив, а значит, скорее всего, жертв либо вообще нет, либо они небольшие. Быстро же Мидоус выбросил «Отчаянный» на прибрежные камни. Сделать это было легче легкого, что первым мог подтвердить Хорнблауэр, два года избегавший подобной опасности.

Чтобы побриться, пришлось подтащить рундучок к люку, высунуть голову наружу и установить зеркальце на комингс. Хорнблауэру подумалось, что Мидоус при своем росте мог сделать то же самое, не вставая на дополнительную подпорку.

Подошел Бэдлстоун и заговорил. Хорнблауэр слушал, балансируя на рундуке; он еще не до конца приспособился к хаотическим движениям «Принцессы», что затрудняло бритье, для которого требовались обе руки: одной рукой держать бритву, другой – растягивать кожу.

– Так, значит, «Отчаянный» налетел на Черную скалу, – сказал Бэдлстоун.

– Я знал, что он на мели, но не знал где.

– По-вашему, на «дне морском» значит «на мели»? Он напоролся на камни в отлив, получил пробоину, наполнился водой, и в прилив его опрокинуло.

Удивительно, как быстро такие, как Бэдлстоун, узнают новости во всех мелочах.

– Жертвы есть? – спросил Хорнблауэр.

– Не слышал, – ответил Бэдлстоун.

Если бы утонул кто-нибудь из офицеров, об этом бы наверняка говорили. Значит, все живы, включая Буша. Хорнблауэр смог сосредоточиться на том, чтобы выбрить трудный участок в левом углу губ.

– Даете показания на трибунале? – спросил Бэдлстоун.

– Да. – Хорнблауэр не имел ни малейшего желания снабжать Бэдлстоуна дополнительным материалом для сплетен.

– Если ветер отойдет к западу, я отплыву без вас. Ваши вещи сгружу в Плимуте.

– Вы чрезвычайно любезны. – Хорнблауэр чуть было не дал выход чувствам, но вовремя себя одернул. Нет смысла браниться с плебеем, даже если оставить в стороне иные соображения. Он вытер лицо и бритву, затем встретил взгляд Бэдлстоуна.

– Не многие бы так сказали, – проговорил тот.

– Не многие нуждаются в завтраке, как я сейчас, – ответил Хорнблауэр.

В восемь часов подошла шлюпка, и Хорнблауэр в нее спустился; на боку у него висела дешевая шпага с бронзовой рукоятью, а единственный эполет на левом плече означал, что его еще не утвердили в звании капитана. Однако, когда он поднялся на борт «Ирландии» вслед за двумя капитанами с эполетами на обоих плечах (очевидно, тем предстояло заседать в судебной комиссии), его встретили всеми положенными почестями. На подветренной стороне шканцев прохаживались взад-вперед, о чем-то напряженно беседуя, Мидоус и Буш. Мичман, встретивший Хорнблауэра, сразу отвел его в сторону; это лишний раз подтверждало, что он вызван как свидетель-эксперт и, дабы сохранить беспристрастность суждений, не должен разговаривать с обвиняемыми.

Наконец пушечный выстрел возвестил, что началось заседание. Через двадцать пять минут Хорнблауэра вызвали в каюту, где за длинным столом сверкали позументом семь капитанов. С одной стороны сидели Мидоус, Буш, штурман Проуз и боцман Уайз. Горько и неловко было видеть тревогу на их лицах.

– Суд задаст вам несколько вопросов, капитан Хорнблауэр, – начал председательствующий. – Затем обвиняемые могут попросить вас дать разъяснения.

– Да, сэр, – ответил Хорнблауэр.

– Как я понимаю, вы передали командование шлюпом «Отчаянный» утром семнадцатого числа.

– Да, сэр.

– Состояние его материальной части было хорошим?

– В целом да, сэр. – Он должен был говорить правду.

– Это означает «хорошим» или «дурным»?

– Хорошим, сэр.

– Таблица компасных девиаций[73] была точна, насколько вы можете судить?

– Да, сэр. – Он не мог возводить на себя напраслину.

– Вам известно, что шлюп его величества «Отчаянный» в отлив налетел на камни у Черной скалы. Что вы можете сказать по этому поводу?

Хорнблауэр стиснул зубы:

– Такое могло случиться очень легко.

– Не соблаговолите ли изложить свое мнение более подробно, капитан?

Он мог бы сказать многое, но следовало очень тщательно выбирать слова. Не хотелось выглядеть хвастуном. Надо было должным образом подчеркнуть все навигационные опасности, но (памятуя, что он два года успешно их избегал) не выставить себя кем-то исключительным. Он хотел помочь обвиняемым, но и не перегнуть палку. Так или иначе, можно было сделать несколько замечаний, которые легко проверить по вахтенному журналу. Хорнблауэр упомянул устойчивый западный ветер, дувший в предыдущие несколько суток, и резкий норд-ост, поднявшийся в тот день. В таких условиях отлив мог быть непредсказуемо сильным, к тому же между скалами почти наверняка возникли встречные течения, которые невозможно учесть, поскольку их направление зачастую меняется на расстоянии кабельтова. От Черной скалы на юго-восток отходит длинный риф; если не считать самой дальней его оконечности, буруны над ним видны лишь по низкой воде в сизигийный прилив[74], а лотом его не обнаружить. Кораблю, держащемуся близко к Гуле, немудрено было наскочить на этот риф.

– Спасибо, капитан, – сказал председатель, когда Хорнблауэр закончил. Затем глянул в сторону обвиняемых. – У вас есть вопросы?

Тон его ясно подразумевал, что в вопросах нет надобности, однако Мидоус вскочил. Он казался изможденным, – может быть, впечатление усиливала одежда с чужого плеча, но глаза запали, щеки ввалились, а левая еще и подергивалась.

– Капитан, – спросил он, – ветер был северо-восточный, свежий?

– Да.

– Наиболее благоприятный для попытки французов выйти в Ла-Манш?

– Да.

– Где должен был находиться «Отчаянный» в таких условиях?

– Как можно ближе к Гуле.

Это был важный пункт, и его впрямь следовало подчеркнуть особо.

– Спасибо, капитан, – сказал Мидоус, садясь.

Хорнблауэр глянул на председателя, ожидая дозволения удалиться.

– Будьте добры ответить суду, капитан, – сказал председатель, – как долго вы командовали «Отчаянным» на блокадной службе?

– Чуть более двух лет, сэр.

На прямой вопрос можно было ответить только буквально.

– И какую часть времени вы находились вблизи Гуле? Довольно будет приблизительной оценки.

– Думаю, половину времени… может быть, треть.

Эти слова сводили на нет почти все, что Мидоус выиграл своим вопросом.

– Спасибо. Можете удалиться, капитан Хорнблауэр.

Теперь он мог глянуть на Буша и Мидоуса, но лишь мельком и не выказывая никаких чувств: всякое выражение сочувствия заставило бы судей усомниться в его непредвзятости. Хорнблауэр поклонился и вышел.

Глава четвертая

Меньше чем через полчаса после того, как Хорнблауэр вернулся на «Принцессу», Бэдлстоун уже знал вердикт; довольно много провиантских судов покачивалось на якорях в ожидании попутного ветра, и новости поразительно быстро передавались с одного на другое.

– Виновен, – сообщил Бэдлстоун.

В те минуты, когда всего важнее было изобразить невозмутимость, Хорнблауэру это удавалось хуже всего.

– Каков приговор? – спросил он. От напряжения голос приобрел хриплые нотки, которые можно было истолковать как признак сурового равнодушия.

– Выговор, – ответил Бэдлстоун, и на Хорнблауэра накатила волна облегчения.

– Какой?

– Просто выговор.

Значит, не строгий. Если не считать порицания – самый мягкий приговор, какой мог вынести трибунал после обвинительного вердикта. Однако теперь всем офицерам и уорент-офицерам «Отчаянного» предстоит искать себе новые места, и от высокого начальства зависит их дальнейшая участь. Впрочем, если оно не будет уж очень мстительным, всех куда-нибудь устроят – за исключением, может быть, Мидоуса.

Как выяснилось, Бэдлстоуну еще было что сказать. Начни он с этого, Хорнблауэр вздохнул бы с облегчением много раньше.

– Первого лейтенанта и штурмана оправдали.

Хорнблауэр не ответил, дабы не выдать своей радости.

Бэдлстоун поднял подзорную трубу, и Хорнблауэр проследил его взгляд. Корабельный баркас под двумя люгерными парусами быстро скользил по ветру в их сторону. Сразу было видно, что шлюпка с линейного корабля – вероятно, с трехпалубника, насколько можно было оценить ее длину в таком ракурсе.

– Ставлю гинею против шиллинга, – сказал Бэдлстоун, по-прежнему глядя в окуляр, – что у нас появятся еще пассажиры.

У Хорнблауэра пальцы чесались от желания заполучить подзорную трубу.

– Да, – продолжал Бэдлстоун, не отрывая ее от глаза с, возможно, неосознанной жестокостью. – Похоже на то.

Он приказал повесить на правый борт кранцы и привести баржу к ветру, чтобы баркасу удобнее было к ней подойти. Теперь подзорная труба уже не требовалась: Хорнблауэр невооруженным взглядом различил Буша – тот с непокрытой головой сидел на корме баркаса, – а затем и Мидоуса рядом с ним. На следующей банке расположились уорент-офицеры с «Отчаянного», еще дальше – люди, чьих лиц Хорнблауэр не знал.

Баркас привелся к ветру и ловко подошел к борту «Принцессы».

– Эй, на шлюпке! – крикнул Бэдлстоун.

– У нас предписания на проезд до Англии, – раздался в ответ голос Буша. – Мы поднимаемся на борт.

Он не добавил «с вашего позволения». Бэдлстоун захлебнулся от ярости, но баркас уже зацепился за баржу крюком. Тут стало заметно, как сильно мотает баржу, – в сравнении с нею баркас почти не качался. Последовала небольшая задержка, прежде чем Мидоус поднялся на борт баржи, и еще одна, прежде чем туда выбрался Буш. Хорнблауэр поспешил их встретить. Судя по всему, офицеры возвращались в Англию просить нового назначения, а матросов распределили по другим кораблям эскадры.

Хорнблауэр сделал над собой усилие, чтобы сначала приветствовать Мидоуса:

– Рад видеть вас вновь, капитан Мидоус. И вас тоже, мистер Буш.

Буш улыбнулся краем губ, Мидоус, на котором лежала тень выговора, – нет. Бэдлстоун наблюдал за прибывающими со всем злорадством, какое могло выразить его одутловатое багровое лицо.

– Быть может, джентльмены соблаговолят показать мне предписания? – сказал он.

Буш запустил руку в нагрудный карман и вытащил пачку документов.

– Четырнадцать человек, можете сосчитать, – сказал он. – А это нижние чины, за которых я не отвечаю.

– Тесновато вам будет, – заметил Бэдлстоун. – Пассажирский стол – гинея в день либо три гинеи за весь переход.

Мидоус вступил в разговор, но не словами, а просто обернулся через плечо. На баржу как раз поднимались уорент-офицеры: штурман Проуз, Карджилл и другие подштурманы, баталер Хафнелл, боцман, парусный мастер, плотник, купор и кок. Затем показались нижние чины. Один из них – видимо, старшина капитанской шлюпки Мидоуса – обернулся, чтобы помочь следующему. Через мгновение стало ясно, отчего тому понадобилась помощь, – у него не было руки. Вероятно, он потерял ее при каком-то несчастном случае. Почему в Англию отправили других, было не столь очевидно. Кто-то, вероятно, надорвался так, что его признали негодным к службе, кто-то, завербованный незаконно, сумел через влиятельных друзей в Англии добиться справедливости. Так или иначе, на палубе собрался довольно грозный и внушительный контингент. Баркас тем временем отвалил от баржи и под выбранными втугую парусами двинулся назад к флагману.

Бэдлстоун проследил взгляд Мидоуса, и тот для большей доходчивости махнул рукой в сторону пополнения. Хорнблауэру вспомнился легендарный капитан военного корабля, который на вопрос, по какому праву он действует, указал на свои пушки и ответил: «Вот по этому».

– По условиям вашего контракта вы берете с нижних чинов за питание по шесть пенсов в день, – сказал Мидоус. – В этом рейсе офицерская плата за стол будет такой же, да больше он и не стоит.

– Это разбой? – вопросил Бэдлстоун.

– Называйте как хотите, – отвечал Мидоус.

Бэдлстоун отступил на два шага и огляделся. Помощи ждать не приходилось: от ближайшего судна баржу отделяли несколько кабельтовых. Мидоус смотрел все с тем же угрюмым равнодушием. Какой бы ни была формулировка выговора, он явно считал себя конченым человеком и плевать хотел на обвинения, которые сможет выдвинуть против него Бэдлстоун. Прочих офицеров защищала его власть, а со дня гибели шлюпа они числились на половинном жалованье и к тому же лишились всего личного имущества и денег. Люди в безысходном положении бывают опасны, и Бэдлстоун понимал, что нижние чины без колебаний исполнят любой приказ. Команду «Принцессы» помимо него составляли помощник, четверо матросов и юнга. Бэдлстоун отчетливо видел численный перевес противника и невозможность найти на него управу. Тем не менее он проговорил с вызовом:

– Мы продолжим этот разговор в порту, господин капитан Мидоус.

– Капитан Хорнблауэр платит столько же, сколько и мы, – невозмутимо объявил Мидоус.

– Я уже заплатил свои три гинеи, – вмешался Хорнблауэр.

– Еще лучше. Значит… э… сто двадцать шесть раз по шесть пенсов уже уплачено. Я правильно сосчитал, мистер Бэдлстоун?

Глава пятая

С появлением новых пассажиров на «Принцессе» стало невыносимо тесно. Гамак Хорнблауэра висел все там же, но появились семь новых, и на каждого офицера места приходилось не больше, чем в гробу. Они составляли монолитную и в то же время не вполне монолитную массу: когда баржа моталась и подпрыгивала на волнах, каждый с интервалом в секунду-две ударялся в соседа или в переборку. Хорнблауэр разумно выбрал нижний ярус, понимая, что в верхнем нечем будет дышать. Над ним был Мидоус, с одного бока – переборка, с другого – Буш. Иногда вес трех тел слева вдавливал его в переборку, иногда он сам врезался в Буша, иногда палуба снизу била по спине, а иногда Мидоус всей тяжестью впечатывался в него сверху – капитан был на два дюйма длиннее каюты, и гамак под ним сильно прогибался. Беспокойный ум Хорнблауэра вывел, что удары сверху и снизу – свидетельство того, как сильно баржа «гуляет»: от качки каюта деформируется, уменьшаясь в высоту на несколько дюймов, что подтверждалось неумолчным скрипом и треском. Задолго до полуночи Хорнблауэр, извиваясь, вылез из гамака, на спине прополз под нижним ярусом и выбрался наружу, где свежий ветер сразу проник ему под рубашку.

После первой ночи благоразумно решили перейти на режим, при котором все пассажиры – и офицеры, и нижние чины – спали «вахта через вахту»: четыре часа каждый проводил в гамаке, следующие четыре – на палубе. Привычный распорядок, естественно и по необходимости, распространился на готовку, еду и все прочее. И тем не менее атмосфера на «Принцессе» была накалена. Офицеры вспыхивали по малейшему поводу, а количество экспертов, склонных критиковать каждый шаг Бэдлстоуна, сулило еще более серьезные неприятности. Устойчивые весенние ветра по-прежнему дули с северо-востока, и баржу сносило все сильнее, что приводило в исступление людей, которые не были дома много месяцев или даже лет. Норд-ост нес ясную солнечную погоду, обещавшую Англии обильный урожай, но среди раздраженных пассажиров «Принцессы» он рождал жаркие споры: должен ли Бэдлстоун взять к западу и попытаться поймать благоприятный ветер в Атлантике или пусть уж дальше ползет в выбранном направлении. Впрочем, оба лагеря были согласны, что Бэдлстоун неправильно ставит паруса, неправильно управляет рулем, неправильно задает курс и неправильно кладет баржу в дрейф.

Робкая надежда пробудилась однажды в полдень, когда еле ощутимое восточное дуновение сменилось более сильным юго-восточным. Прежде разочарования случались так часто, что сейчас никто не посмел вслух выразить радость, однако ветер явно крепчал и поворачивал против часовой стрелки, так что вскоре Бэдлстоун уже заорал на матросов, чтобы выбирали шкоты, и баржа поскакала по волнам, словно ломовая лошадь по вспаханному полю.

– Как вы думаете, какой курс? – спросил Хорнблауэр.

– Норд-ост, сэр, – неуверенно произнес Буш, однако Проуз со всегдашним пессимизмом мотнул головой.

– Норд-ост-тень-ост, сэр, – сказал он.

– Ну хоть отчасти к северу, – заметил Хорнблауэр.

На таком курсе они не приближались к Плимуту, но, по крайней мере, шансы поймать западный ветер у входа в Ла-Манш так были заметно больше.

– Ее сильно сносит, – мрачно проговорил Проуз, переводя взгляд с парусов на едва заметную кильватерную струю.

– По крайней мере, у нас есть надежда, – сказал Хорнблауэр. – Гляньте на облака – их все больше и больше. Мы не видели ничего подобного уже несколько дней.

– Надежда очень слабая, сэр, – ответил Проуз все так же мрачно.

Хорнблауэр глянул на Мидоуса у грот-мачты. Его лицо сохраняло все то же угрюмое выражение, но даже он наблюдал за парусами, рулем и кильватерной струей, пока не почувствовал на себе взгляд Хорнблауэра и не поднял на других офицеров невидящие глаза.

– Много бы я дал, чтобы посмотреть сейчас на барометр, – сказал Буш. – Возможно, он падает, сэр.

– Вполне вероятно, – ответил Хорнблауэр.

Он отчетливо помнил, как в ревущий шторм несся к Торскому заливу. Мария ждет в Плимуте, и она снова беременна.

Проуз прочистил горло и нехотя – поскольку предстояло сообщить нечто обнадеживающее – заметил:

– Ветер по-прежнему отходит, сэр.

– И вроде бы немного крепчает, – сказал Хорнблауэр. – Может, из этого что и выйдет.

В здешних широтах, когда ветер меняется с северо-восточного на южный и одновременно крепчает (в чем не было никаких сомнений), а небо, как сейчас, затягивают тучи, это верное предвестие шторма. Помощник сделал отметку на вахтенной доске.

– Какой курс, мистер? – спросил Хорнблауэр.

– Норд-тень-ост и полрумба к норду.

– Нам бы всего-то еще румб-другой, – заметил Буш.

– По крайней мере, Уэссан обойдем с хорошим запасом, – заметил Проуз.

Идя этим курсом, они уже приближались к Плимуту – незначительно, и все же сама эта мысль согревала. Небо затягивалось все сильнее, горизонт сжимался. По-прежнему можно было различить один или два паруса – далеко на востоке, поскольку ни одно судно не сносило так далеко, как «Принцессу». То, что они видели так мало кораблей, хоть и находились в непосредственной близости от Ла-Маншского флота, лишний раз свидетельствовало об огромности океанских просторов.

Налетел более сильный порыв ветра, накренив «Принцессу» на подветренный борт, так что люди и незакрепленные вещи полетели вниз, прежде чем рулевой дал ей немного увалиться.

– Ее мотает, как телегу, – заметил Буш.

– Как деревянную миску, – согласился Хорнблауэр. – Ей что вперед идти, что вбок.

Ветер по-прежнему отходил, так что баржа шла все лучше и лучше, и наконец наступил момент, когда Буш стукнул кулаком в раскрытую ладонь и воскликнул:

– Мы идем на румб от ветра!

Это решительно все меняло: они двигались уже не компромиссным курсом, при котором выигрыш и потери почти равны, а прямо к Плимуту (в той мере, в какой расчеты Бэдлстоуна были верны), так что теперь даже ветровой снос был им на руку. Ветер дул почти в корму – лучший курсовой угол для «Принцессы». Они наконец-то отдалялись от французского побережья и вскоре должны были войти в Ла-Манш, имея достаточную свободу маневра. А главное, они неслись с полным ветром – дивная, фантастическая перемена после стольких дней, когда «Принцесса» то ползла в бейдевинд, то ложилась в дрейф.

Рядом кто-то возвысил голос – Хорнблауэр понял, что он не окликает кого-нибудь, не бранится, а поет – выполняет сложное и бессмысленное упражнение, которое большинству почему-то нравится. «Меж Силли и Ушантом[75] тридцать пять лиг!» Песня сообщала неоспоримый факт; Хорнблауэр стоически приготовился вытерпеть ее до конца, а остальные тем временем подхватили: «Прощайте, адьё, дорогие испанки, прощайте, адьё, сеньориты мои!» Было очень заметно, что атмосфера изменилась разом метафорически и буквально: падение барометра вызвало общий душевный подъем. Все широко улыбались. Ветер повернул еще на два румба, – это означало, что к завтрашнему вечеру они, скорее всего, будут в Плимуте. «Принцесса», словно заразившись общим весельем, скакала по волнам. В этом было даже что-то не совсем пристойное, будто старая толстуха спьяну пустилась в пляс и задирает ноги.

И только Мидоус оставался все таким же угрюмым и одиноким. Его ближайшие подчиненные с «Отчаянного», штурман и первый лейтенант, весело болтали с Хорнблауэром, вместо того чтобы составить компанию бывшему командиру. Хорнблауэр двинулся к нему, но тут налетел дождевой шквал и наступила сумятица: самые нестойкие спешили укрыться на баке или на юте.

– Завтра будем в Плимуте, сэр, – сказал Хорнблауэр, подходя к Мидоусу.

– Без сомнения, сэр, – ответил тот.

– Думаю, к вечеру заштормит, – продолжал Хорнблауэр, вглядываясь в дождливое небо. Он чувствовал, что пережимает, стараясь изобразить тон светской беседы, но поделать ничего не мог.

– Возможно, – ответил Мидоус.

– Не исключено, что придется вместо Плимута идти в Торский залив.

– Не исключено, – согласился Мидоус, хотя «согласие» – слишком громкое слово для того каменного безразличия, с каким это прозвучало.

Хорнблауэр еще не готов был сдаться. Он придумывал новую тему, слегка, и даже чуть более, чем слегка, гордясь своим благородством: вот он мокнет под дождем, поддерживая ближнего в трудную минуту. Стало чуть легче, когда дождевой шквал умчался прочь, но еще большее облегчение Хорнблауэру принес крик одного из матросов на баке:

– Вижу парус! Два румба с наветренной скулы!

Мидоус отчасти вышел из своей апатии и вместе с Хорнблауэром повернулся глянуть в указанную сторону. Из-за дождя корабль заметили довольно поздно, и теперь они видели его целиком милях в пяти-шести от себя. Он шел в бейдевинд на правом галсе, так что с баржей ему предстояло встретиться меньше чем через час.

– Бриг, – заметил Хорнблауэр, чтобы поддержать разговор, но тут же осекся.

Грот- и фок-мачта одинаковой высоты, белизна парусов и даже что-то в расстоянии между мачтами – все говорило об опасности. Влажная рука Мидоуса клещами сомкнулась на его локте.

– Француз! – Мидоус добавил цепочку ругательств.

– Похоже на то, – ответил Хорнблауэр.

Длина реев свидетельствовала, что корабль почти наверняка военный, и все же оставалась надежда, что это трофей, недавно захваченный у французов и взятый на службу без всяких изменений.

– Не нравится он мне! – объявил Мидоус.

– Где Бэдлстоун?! – воскликнул Хорнблауэр, поворачиваясь к корме.

Он вырвался из хватки Мидоуса и тут заметил Бэдлстоуна: шкипер выбежал на палубу и теперь смотрел на бриг в подзорную трубу.

Хорнблауэр и Мидоус разом двинулись к нему.

– Поворачивай, черт тебя дери! – заорал Мидоус, но Бэдлстоун уже начал выкрикивать приказы.

Секунду-две на барже царила дикая неразбериха: пассажиры пытались помочь команде. Впрочем, все они были опытные моряки, и дело быстро пошло на лад. Шкоты выбрали, преодолевая яростное давление ветра, руль положили на борт. «Принцесса» повернула довольно ловко; большой люгерный парус хлопнул один раз, и вот она уже двинулась в бейдевинд на новом галсе. При этом баржа приподнялась на волне; по совпадению бриг приподнялся и накренился в то же самое время. Хорнблауэр на полсекунды увидел полосу пушечных портов – окончательное свидетельство, что это и впрямь военный корабль.

Теперь «Принцесса» и бриг шли в бейдевинд одним галсом. Несмотря на преимущества косого парусного вооружения, видно было, что бриг держит чуть круче к ветру. К тому же «Принцесса» была гораздо медлительнее; Хорнблауэр прикинул, что бриг настигнет ее за несколько часов, а если ветер повернет еще, то и быстрее.

– Подтяните-ка фока-шкот! – приказал Мидоус, но не успели матросы его послушаться, как их остановил окрик Бэдлстоуна:

– Отставить! – Бэдлстоун повернулся к Мидоусу. – Я командую судном и не лезьте не в свое дело!

Толстый шкипер, уперев руки в боки, твердо выдержал взгляд капитан-лейтенанта. Мидоус повернулся к Хорнблауэру:

– Должны ли мы это терпеть, капитан Хорнблауэр?

– Да, – отвечал тот.

Так требовал закон: пассажиры, пусть даже боевые офицеры, должны подчиняться капитану; и если дойдет до боя, это правило по-прежнему будет в силе. По законам войны коммерческое судно может обороняться, но и в этом случае приказы отдает капитан – точно так же, как если бы дело касалось поворотов, прокладки курса и остальных вопросов судовождения.

– Черти меня дери! – пробормотал Мидоус.

Хорнблауэр, возможно, не ответил бы так резко и определенно, если бы со всегдашним своим любопытством не приметил один занятный феномен. Как раз когда Мидоус приказал подтянуть фока-шкот, Хорнблауэр зачарованно наблюдал за двумя большими люгерными парусами. Они были развернуты чуть под разным углом, что, на неопытный взгляд, было неэффективно. Анализ сложной – и отчаянно интересной – механической задачи подсказывал: когда один парус слегка поворачивает ветер к другому, наилучший результат достигается именно при таком их положении. Хорнблауэр помнил эту увлекательную задачу с тех пор, как мичманом отвечал за корабельный баркас; Мидоус ее позабыл или никогда не знал. Если бы его приказ исполнили, скорость бы немного упала. Бэдлстоуну лучше знать корабль, которым он управляет много лет, и косые паруса, под которыми он ходит всю жизнь.

– Вижу их флаг, – сообщил Бэдлстоун. – Французский, разумеется.

– Новый быстроходный бриг из тех, что строят сейчас, – заметил Хорнблауэр. – Стоит двух наших.

– Вы будете отбиваться? – спросил Мидоус.

– Буду уходить, сколько могу, – ответил Бэдлстоун.

Ничего другого ему и не оставалось.

– Два часа до темноты. Почти три, – сказал Хорнблауэр. – Может, сумеем уйти в дождевом шквале.

– Как только они нас нагонят… – Бэдлстоун не договорил. Французу ничего не стоило изрешетить баржу с близкого расстояния; жертвы на переполненном маленьком судне будут ужасны.

Все трое повернулись к бригу; он был уже заметно ближе, и тем не менее…

– До того как он подойдет на расстояние выстрела, заметно стемнеет, – сказал Хорнблауэр. – У нас есть шанс.

– Очень небольшой, – возразил Мидоус. – Черт…

– Думаете, мне охота гнить во французской тюрьме? – взорвался Бэдлстоун. – Эта баржа – все, что у меня есть. Мои жена и дети умрут с голоду.

А что будет с Марией, у которой на руках маленький сын, а другой ребенок скоро родится? И… и… что его обещанный чин? Кто шевельнет пальцем ради капитана, не утвержденного в звании?

Мидоус бранился, изрыгая череду бессмысленных проклятий и гнусных непристойностей.

– Нас тридцать человек, – сказал Хорнблауэр, – а они думают, что не больше шести.

– Клянусь Богом, мы можем взять их на абордаж! – воскликнул Мидоус, и поток сквернословия резко оборвался.

Сумеют ли они подойти к бригу вплотную? Ни один французский капитан такого не допустит, не станет рисковать бортом своего бесценного корабля на таком сильном ветру. Поворот штурвала – и баржа проскочит мимо. Залп картечи – и на ней не останется ни одной мачты. Более того, сама попытка наведет французов на мысль, что дело нечисто. У брига команда по меньшей мере в девяносто человек, и если не застать ее врасплох, то ничего не выйдет. Живое воображение Хорнблауэра явственно нарисовало, что будет, если барже все же не удастся свалиться с бригом бортами. Ее будет мотать, как сейчас, и тридцать человек не сумеют перепрыгнуть на вражескую палубу общим натиском: они будут перебираться по двое, по трое. Нет, атака должна стать для французов полной, сокрушительной неожиданностью – лишь тогда есть крохотный шанс на победу.

Лихорадочно прокручивая в голове эти соображения, он переводил взгляд с Бэдлстоуна на Мидоуса и обратно. Проблеск надежды на их лицах погас, сменившись угрюмым сомнением. Тут в голову Хорнблауэру пришла еще одна мысль, требующая немедленных действий, и он, повернувшись к матросам и офицерам, громовым командирским голосом заорал:

– Прочь с палубы, и чтобы никого не было видно!

Хорнблауэр повернулся и встретил ледяные взгляды Бэдлстоуна и Мидоуса.

– Я подумал, что лучше не раскрывать карты до времени, – сказал он. – Довольно скоро французы увидят в подзорную трубу, сколько у нас людей, а лучше б им этого не знать.

– Старший здесь я, – отрезал Мидоус. – Мне и отдавать приказы.

– Сэр… – начал Хорнблауэр.

– Я произведен в капитан-лейтенанты в мае тысяча восьмисотого, – сказал Мидоус. – А вы еще не утверждены в звании.

Аргумент был несокрушимый. Хорнблауэр стал капитан-лейтенантом в апреле третьего года и должен подчиняться Мидоусу, пока официально не станет капитаном. Время как будто двинулось вспять. Задним числом он понял, что попытка завязать вежливый разговор с Мидоусом выглядела как заискивание перед старшим, а вовсе не как снисходительное благородство. Злило, что такая мысль не пришла ему раньше, но куда больше злило, что теперь он вновь младший офицер и может лишь почтительно советовать, а не отдавать приказы – и это после двух лет независимого командования. Горькую пилюлю оставалось только проглотить – это выражение пришло ему в голову, когда он на самом деле сглотнул, силясь перебороть досаду. Совпадение отвлекло его настолько, что удержало от резкого ответа. Все трое были напряжены и готовы взорваться, а ссора между ними – самый верный способ оказаться во французском плену.

– Конечно, сэр, – отвечал Хорнблауэр и продолжил (уж если делать – то на совесть): – Должен попросить у вас извинения. Я говорил не подумавши.

– Извинения приняты, – сказал Мидоус почти не ворчливо.

Сменить тему было несложно: Хорнблауэр глянул на бриг, и двое других немедленно обернулись в ту же сторону.

– По-прежнему нагоняет нас, черт побери! – воскликнул Бэдлстоун. – И выигрывает на ветре.

Бриг, несомненно, был ближе, но пеленг на него не изменился. Все трое видели, что он настигнет «Принцессу», не переходя на другой курс. Отсюда следовал неутешительный вывод: любые маневры баржи только сократят время погони.

– У нас флаг не поднят, – сказал Мидоус.

– Пока да, – ответил Бэдлстоун.

Хорнблауэр поймал его взгляд и постарался удержать. Неразумно было давать совет – и не только словами, а даже легким движением головы, – однако Бэдлстоун как-то, возможно телепатически, понял его мысль и продолжил:

– Незачем его поднимать раньше времени. Так у нас руки будут развязаны.

Глупо сообщать врагу лишние сведения. Разумеется, по барже сразу видно, что она вспомогательное судно военного флота, и все же… В рапорте и в судовом журнале все предстает немного иначе, чем в жизни. Если французский капитан прискучит погоней, неплохо оставить ему лазейку: он может записать, что счел «Принцессу» датским или бременским судном. А пока флаг не поднят и не спущен, британцы вольны действовать так, как сочтут нужным.

– Скоро стемнеет, – заметил Хорнблауэр.

– К этому времени все будет кончено, – буркнул Мидоус и вновь присовокупил грязную брань. – Мы загнаны в угол, как крысы.

Удачное сравнение: они были загнаны в угол, зажаты невидимой стеной ветра. Единственный путь к бегству лежал в направлении брига, и бриг приближался неумолимо. Если баржа – крыса, то бриг – человек, идущий на нее с дубиной. Даже в темноте им не скрыться – под пушками брига не будет пространства для маневра. И все же крысе, которой отчаяние придало храбрости, порой удается сбежать от человека.

– Лучше бы мы сразу попытались ее атаковать, – проговорил Мидоус. – А мои пистолеты и шпага – на дне морском. Какое оружие у вас на борту?

Бэдлстоун перечислил жалкое содержимое оружейного сундука; на барже были тесаки и пистолеты для защиты от разбойников, которые в штиль отходили от берегов Франции на веслах и захватывали безоружные суда.

– Мы сможем раздобыть еще, – вмешался Хорнблауэр. – Французы пришлют шлюпку с призовой командой. А в темноте…

– Черт побери, вы правы! – взревел Мидоус и повернулся к Бэдлстоуну. – Не поднимайте флаг! Мы выпутаемся! Черт побери, мы захватим этот бриг!

– Можно попытаться, – сказал Бэдлстоун.

– И черт побери, я тут старший флотский офицер! – воскликнул Мидоус.

Если он вернется в Англию с трофеем, тень, лежащая на его имени, будет снята. Мидоус может стать капитаном раньше Хорнблауэра.

– Распределим обязанности, – сказал он.

Так они приступили к самой безрассудной операции, какую только можно вообразить, но ими двигало отчаяние. Двигало оно и Хорнблауэром, хотя в суматохе приготовлений он убеждал себя, что всего лишь следует приказам. А между тем они исполняли его план – план, по которому он бы сам действовал, невзирая ни на какую опасность.

Глава шестая

Уже совсем стемнело. «Принцесса» лежала в дрейфе, что можно было (хоть и не строго юридически) счесть знаком капитуляции. На ее фока-штаге тускло горел фонарь, направленный прямо вниз. Это крохотное пятнышко света, не позволявшее разобрать, что происходит на корме, было тем не менее отчетливо видно с брига, лежащего в дрейфе на расстоянии кабельтова. Четыре ярких фонаря на фок- и грот-мачтах самого француза давали команде достаточно света, чтобы спустить шлюпку, и в то же время четко выдавали его местоположение.

– Приближаются, – негромко произнес Мидоус, пригнувшийся у борта. – Помните, холодная сталь.

В шуме ветра французы на бриге не различат звуков борьбы, а выстрел услышат отчетливо. Вот в ночи показался более плотный сгусток черноты, качающийся на волнах, вот уже слышен скрип весел, еще немного – и ухо различило французскую речь. Хорнблауэр ждал. Как только шлюпка зацепилась за борт, он бросил в нее конец.

– Montez![76] – Требовалось огромное усилие, чтобы сохранять ровный голос. Его лицо было единственным белым на барже – все остальные вымазались черной краской.

Море было неспокойно, и «Принцессу», как всегда, сильно качало. Прошло несколько секунд, прежде чем первый француз – гардемарин с абордажной саблей и пистолетами за поясом – вскарабкался на борт, чтобы принять под командование трофей. Раздался глухой удар, и тело оттащили в сторону раньше, чем следующий француз перебрался на баржу. Так повторялось снова, снова и снова. Для людей, которые приняли решение быть абсолютно беспощадными, это оказалось до омерзения легко.

Со своего места Хорнблауэр едва сумел определить, что вся призовая команда высадилась: люди в шлюпке готовились передать наверх снаряжение.

– Пора! – резко произнес он.

Мидоус и его отряд ждали только этого слова; они вскочили и градом падающих тел посыпались в шлюпку. Загремели весла. Хорнблауэр слышал, как кофель-нагели ударяют по головам. Он не видел, как мертвых или бесчувственных французов выбрасывают в море, но знал, что происходит именно это.

– У нас оружия на семерых, – раздался голос Мидоуса. – Команда баркаса, вперед. Хорнблауэр, приступайте.

У них было вдоволь времени, чтобы разработать план, и теперь каждый в точности знал свою роль. Хорнблауэр пробежал на корму, где маячили смутные фигуры с зачерненными лицами. Это напомнило ему сунуть руку в ведро с краской и мазнуть по лбу и по щекам. Единственная шлюпка баржи была привязана за кормой – ее подтащили ближе и перелезли в нее.

– Отваливай! – приказал Хорнблауэр. Весла левого борта оттолкнули шлюпку от баржи. – Суши весла!

Держа румпель, Хорнблауэр из-за кормы баржи вглядывался в темноту. На то, чтобы загрузить абордажную команду в баркас брига, времени ушло больше. Когда он наконец двинулся прочь от «Принцессы» и приподнялся на волне, Хорнблауэр различил его силуэт в свете фонарей на бриге. Это значило, что надо еще немного повременить: если французы вместо одной возвращающейся шлюпки увидят две, то поднимут тревогу.

Плохо, что французов из шлюпки пришлось побросать в воду, – их товарищи на бриге вправе будут назвать это бесчеловечной расправой, а значит, и англичанам, если атака не удастся, пощады не будет. Победа или смерть без всяких промежуточных вариантов – впереди ждала самая отчаянная, самая беспощадная схватка в его жизни.

Баркас, отлично видимый в свете фонарей, подходил к бригу.

– Левая, весла на воду!

Шлюпка повернулась.

– Правая, весла на воду!

Шлюпка заскользила по волнам, румпель под рукой Хорнблауэра ожил. Он взял курс на бриг. Не было необходимости напоминать гребцам, чтобы те налегали изо всех сил: они не хуже его знали, что происходит. Хорнблауэру вспомнилась читанная когда-то история про саксонского короля[77], который приказал, чтобы его везли по реке Ди восемь вассальных королей. Почти на всех веслах в шлюпке сидели офицеры: на правом переднем – Буш, на остальных – боцман Уайз, врач Уоллис и трое подштурманов. Здесь же были штурман, баталер, артиллерист и всего двое матросов. Перегруженная шлюпка низко осела в воде, но другого выхода не было: для абордажа требовался каждый человек, способный держать оружие.

Шлюпка раскачивалась на черной воде, фонари брига медленно приближались. В той стороне пока все было тихо: французы ждали шлюпку и не должны были ничего заподозрить, пока она не подойдет совсем близко. Наивно было ждать, что Мидоусу удастся высадить всех людей разом и вместо пяти-шести товарищей на французов в одну секунду обрушатся двадцать разъяренных врагов. И все же такое было возможно.

Ветер донес звук пистолетного выстрела, потом еще и еще. По плану люди Мидоуса должны были открыть стрельбу, как только высадятся на бриг. Требовалось сразу посеять панику среди ничего не ожидающих французов, а двадцать человек, палящие из пистолетов направо и налево, нагонят страх на кого угодно.

– Суши весла! Загребной!

Шлюпка скользнула под фок-руслень брига – в диаметрально противоположной стороне от той, где, судя по крикам, сражался отряд Мидоуса. Человек шесть – в том числе Хорнблауэр – разом потянулись к вантам. Чудо, что шлюпка не опрокинулась: в такие отчаянные мгновения уорент-офицеры бывают ничуть не осмотрительнее зеленых новичков.

– Вперед! – заорал Хорнблауэр.

К чертям формальности – эти люди не нуждались в вожаке. Дикая орда с зачерненными лицами прыгала со шлюпки на руслень; Хорнблауэр оказался на бриге не первым, а пятым или шестым. Сопротивления они не встретили, хотя по тускло освещенной палубе металось множество людей. Кто-то на бегу толкнул его, едва не сбив с ног. Однако француз не нападал, а всего лишь спешил укрыться от противника: он прыгнул в люк, за ним – еще человек десять; их, размахивая тесаками, преследовали чернолицые. Когда последний француз исчез под палубой, Хорнблауэр нагнулся к люку и выстрелил из пистолета в плотное скопление тел. Вероятно, он не мог бы удачнее распорядиться своим единственным зарядом: выстрел остановил других французов, которые в это самое время пытались взбежать по трапу.

– Запереть люк! – крикнул Хорнблауэр. – Уайз, задрайте его! Подштурманы, оставайтесь с Уайзом! Остальные, за мной!

Сжимая в руке бронзовую рукоять шпаги, он побежал в сторону кормы. Из темноты возникли двое или трое с белыми лицами – их уложили на месте. Хорнблауэр внезапно вспомнил, что надо заорать: если на корме еще идет схватка, французы наверняка побегут, услышав боевой клич у себя в тылу. Внезапно перед ним возник прямоугольник света и в нем белая фигура: белая рубаха, белые штаны, белое лицо, – видимо, это выбежал из своей каюты французский капитан. Навстречу ему метнулась огромная фигура с занесенной абордажной саблей. Капитан выставил колено и выбросил руку в классическом выпаде, абордажная сабля рассекла воздух, и обе фигуры рухнули в темноту.

Бой, если это можно так назвать, уже почти закончился. Французы, безоружные, застигнутые врасплох, пытались укрыться, но всякого, у кого лицо не было зачернено, безжалостно настигали и убивали. Несколько человек, упав на колени, взмолились о пощаде; одного или двух зарубили, однако на этом жажда крови насытилась, и остальных согнали в кучу у гакаборта. Хорнблауэр вроде бы видел, что кто-то из французов взбежал по вантам и затаился наверху, но с ними можно было разобраться позже.

Он огляделся. К призрачному свету качающихся фонарей через равные промежутки времени добавлялся свет из каюты: дверь открывалась и закрывалась от качки. Палуба, усеянная трупами, являла собой зрелище жуткое и в то же время гротескное. Что это – мертвец оживает? Кто-то был оглушен и теперь приходит в сознание? Тело явно поднималось, но не как встающий на ноги живой человек. В этой чудовищной обстановке могло произойти что угодно. Нет! Человек был мертв, и его толкали снизу. Видимо, он упал поперек люка, и люди под палубой пытались убрать его с дороги. На глазах у Хорнблауэра мертвец перекатился и шлепнулся на палубу; за ним и впрямь был люк, из которого торчали две поднятые руки. Хорнблауэр прыгнул вперед, рубанул по ним, и руки исчезли, а снизу раздался крик. Хорнблауэр задвинул крышку и запер ее на засов. Какое-то время она продержится.

Он выпрямился и увидел прямо перед собой другого человека, который подбежал к люку с той же целью. Пальцы невольно стиснули рукоять шпаги – идиотизм, но Хорнблауэр просто не ожидал увидеть черное лицо так близко от себя.

– Мы с ними справились, – раздался в темноте голос Бэдлстоуна, и Хорнблауэр сразу узнал его силуэт.

– Где Мидоус? – проговорил он сипло – горло пересохло от волнения.

– Покойник, – ответил Бэдлстоун, указывая рукой.

Дверь, словно в ответ на вопрос, опять приоткрылась. На палубу хлынул свет, и Хорнблауэр вспомнил. По дальнюю сторону люка валялись два мертвеца. Один – по всей видимости, Мидоус – полулежал на боку, раскинув руки и ноги. Из груди торчала рукоять рапиры, и было понятно, что клинок, прошедший насквозь, упирается в палубу и держит его в таком положении. Зубы были оскалены, и в дрожащем свете казалось, будто черное лицо кривит судорога ненависти, а мертвые губы все еще шевелятся. За ним лежал французский капитан в белых штанах и рубахе – теперь уже не совсем белых. На месте лица и головы было нечто чудовищное, рядом поблескивала абордажная сабля, которой Мидоус нанес последний сокрушительный удар в то мгновение, когда рапира уже входила ему в сердце. Много лет назад французский эмигрант, дававший Хорнблауэру уроки фехтования, говорил о coup de deux veuves – атаке, оставляющей вдовами двух женщин, – и это был ее пример.

– Какие будут приказы, сэр? – вернул его к реальности голос Буша.

– Спросите капитана Бэдлстоуна, – ответил Хорнблауэр.

Официальный тон немного прочистил голову от кошмара, но тут же новые события потребовали немедленных действий. Палуба под ногами затрещала и содрогнулась: французы выбивали крышку люка. Такие же звуки донеслись с бака, и оттуда раздался голос:

– Капитан, сэр! Они вышибают крышку люка!

– Когда мы высадились, внизу была целая вахта, – сказал Бэдлстоун.

Конечно, это объясняет, почему палубу удалось захватить относительно легко: тридцать вооруженных людей против пятидесяти неготовых и безоружных. Однако отсюда следует, что пятьдесят человек – даже больше, считая тех, кто не несет вахты, – по-прежнему внизу и не намерены сдаваться.

– На бак, и разберитесь с ними, Буш.

Только когда Буш двинулся прочь, Хорнблауэр вспомнил, что пропустил обращение «мистер». Видимо, он совсем не в себе.

– Мы сумеем их удержать, – сказал Бэдлстоун.

Пусть даже французам удастся высадить крышки люков – а дело явно к этому шло, – наружу им не выбраться, пока рядом вооруженные англичане. Однако если постоянно стеречь два люка и пленных у гакаборта, людей, чтобы вести бриг и «Принцессу», останется катастрофически мало.

Дрожащий свет играл с воображением странные шутки: казалось, будто штурвал поворачивается сам по себе. Хорнблауэр шагнул к нему и взялся за рукояти. Вместо того чтобы повернуться плавно, как у всякого судна, лежащего в дрейфе, штурвал сперва не поддался, а в следующий миг крутанулся, не встречая сопротивления.

– Они перерезали тросы рулевого привода, – доложил он Бэдлстоуну.

И тут мощный толчок снизу – как будто в палубу ударили кузнечным молотом – заставил их обоих подпрыгнуть. Ощущение в ногах было такое, будто под ними произошел взрыв.

– Что за черт?.. – спросил Хорнблауэр, но тут палуба вновь содрогнулась, как от удара, и, глянув вниз, он увидел пятнышко света – крохотную дыру с зазубренными краями.

– Прочь отсюда! – крикнул он Бэдлстоуну, пятясь к шпигату. – Они стреляют вверх из ружей!

С расстояния дюйм-два ружейная пуля весом в одну унцию ударяет в палубу, словно сотня кузнечных молотов, и, пройдя через дюймовую доску, сохраняет скорость, при которой по-прежнему может раздробить ногу или даже убить.

– Они догадались, что у штурвала кто-то есть, – сказал Бэдлстоун.

С бака по-прежнему доносился грохот. Теперь под ударами топора задрожала и крышка ближайшего люка.

– Нелегко нам будет вести корабль в Англию, – заметил Бэдлстоун; по белкам глаз было видно, что он устремил на Хорнблауэра вопросительный взгляд.

– Если они не сдадутся, это будет чертовски трудно.

Порой при абордаже деморализованная команда на нижних палубах сдается без боя, но в противном случае одолеть ее очень сложно, и особенно если, как сейчас, на ее стороне численный перевес, а среди запертых внизу людей есть решительные вожаки. Хорнблауэр, разрабатывая план, представлял нынешнюю ситуацию, но даже он не сумел вообразить, что французы будут палить в палубу из ружей.

– Положим, мы сумеем сняться с дрейфа, – сказал он, – но все равно останутся аварийные румпель-тали…

– И наше дело швах, – закончил Бэдлстоун.

При недействующем руле можно кое-как управлять кораблем при помощи одних парусов, но пять-шесть силачей в трюме, ворочая руль аварийными румпель-талями, сведут все усилия на нет или даже серьезно покалечат корабль, если резко повернут его против ветра.

– Нам придется оставить корабль, – сказал Хорнблауэр.

Предложение было обидным до безумия, почти унизительным, и Бэдлстоун разразился потоком ругательств, достойных покойного Мидоуса.

– Без сомнения, вы правы, – произнес шкипер, когда закончил браниться. – Черт! Плакали наши десять тысяч фунтов! Придется сжечь бриг – мы запалим его, прежде чем сесть в шлюпки.

– Нет! – вырвалось у Хорнблауэра раньше, чем он успел обдумать ответ.

Для деревянного корабля нет ничего страшнее пожара; если поджечь бриг, то французы никакими силами не смогут потушить огонь. Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят человек сгорят заживо либо спрыгнут за борт и утонут. Хорнблауэр не мог принять этот план – во всяком случае, по хладнокровном размышлении, – однако у него уже родился другой.

– Мы можем полностью вывести бриг из строя. Перерубить гардели… да в конце концов, перерубить фока-штаг. Пять минут работы, и паруса они сумеют поставить не раньше завтрашнего вечера.

Может быть, именно призыв к демону разрушения и заставил Бэдлстоуна склониться к этому плану.

– Тогда за дело! – крикнул он.

Долго объяснять не пришлось. Опытные офицеры, составлявшие бóльшую часть абордажной команды, все поняли с полуслова. Несколько человек остались стеречь люки (крышки на которых по-прежнему трещали от ударов), прочие, получив задания, приступили к разрушительной работе. И тут, когда она началась, Хорнблауэр вспомнил еще одну важную обязанность королевского офицера на захваченном судне: его мозг был как в густом тумане, и лишь изредка мглу озаряли проблески ясности.

Он метнулся к открытой двери и, вполне ожидаемо, увидел капитанский стол. Также вполне ожидаемо, стол оказался заперт. Хорнблауэр схватил гандшпуг от ближайшей пушки; на то, чтобы таким рычагом вскрыть ящик, ушло меньше минуты. Внутри лежали корабельные документы: письмовник, чистовой журнал и тому подобное. Забирая их, Хорнблауэр обнаружил и нечто необычное. На первый взгляд это была перевязанная бечевкой стальная пластина, со второго взгляда стало ясно, что пластин две и между ними зажаты листы бумаги – очевидно, чрезвычайно важные, депеша либо дополнения к сигнальной книге. Свинцовые грузила означали, что при угрозе захвата капитан должен был выбросить пакет в море; так бы он, без сомнения, и сделал, если бы Мидоус не зарубил его раньше.

Снаружи раздался оглушительный грохот: работа по превращению брига в неуправляемый остов шла полным ходом. Хорнблауэр сорвал с койки одеяло, бросил в него документы, закинул получившийся узел на плечо и вышел на палубу. Грохот, который он слышал в каюте, произвел грота-рей, упавший, когда разрубили гардели. Рей лежал на палубе в паутине спутанных тросов, но даже за ними было видно, что он надломился точно посередине. Пять минут работы для двух десятков людей, точно знающих, как вывести судно из строя.

Крышка люка, которую французы остервенело крушили ломами и топорами, уже начала разваливаться на доски, а в ее середине появилась дыра с зазубренными краями.

– Мы расстреляли все свои заряды, – сообщил Хорнблауэру Бэдлстоун. – Когда погрузимся в шлюпки, придется грести что есть мочи.

Словно в подтверждение его слов внизу громыхнуло, дыра на миг осветилась вспышкой, и между ними просвистела пуля.

– Была бы у нас… – начал Бэдлстоун и умолк, поняв, что решение есть; Хорнблауэру эта мысль пришла одновременно с ним.

Бриг, догнав «Принцессу» в сгущающихся сумерках, дал предупредительный выстрел поперек ее курса; тогда-то она и легла в дрейф, якобы сдаваясь. Орудие, из которого этот выстрел произвели, наверняка было по-прежнему готово к бою. Бэдлстоун ринулся к батарее левого борта, Хорнблауэр – к батарее правого.

– Тут есть заряды! – заорал Бэдлстоун. – Эй, Дженкинс, Сэнсом, подсобите!

Хорнблауэр оглядел кольца из толстого троса, в которых лежали ядра, и довольно быстро нашел желаемое.

– Картечь – вот что сейчас нужно! – сказал он, подходя к Бэдлстоуну с цилиндрической коробкой в руках.

Бэдлстоун и его помощники работали как одержимые; чтобы гандшпугами развернуть пушку к люку, требовались неимоверные усилия. Пушечные катки скрипели и выли, скребя по палубе. Бэдлстоун взял полотняный картуз с порохом из ведра для переноски, стоящего наготове подле орудия. Картуз забили в пушку, следом зарядили картечь – тонкую металлическую коробку с полутора сотней пуль. Артиллерист Герни через запальное отверстие проткнул картуз протравником и всыпал из рожка тонкого пороха, затем начал вталкивать подъемный клин; казенная часть пушки приподнялась вверх, жерло угрожающе уставилось в люк. Бэдлстоун оглядывался, поворачивая черное лицо то в одну, то в другую сторону.

– Все в шлюпки! – скомандовал он.

– Мне лучше остаться с вами, – предложил Хорнблауэр.

– Спускайтесь в шлюпку вместе с вашим отрядом, – повторил Бэдлстоун.

Это было разумно; они отступают, и лучше оставить в арьергарде как можно меньше народа. Хорнблауэр вслед за своими людьми спрыгнул в шлюпку «Принцессы», почти все, кто были с Бэдлстоуном – в шлюпку брига. Хорнблауэр привстал на цыпочки, одной рукою держась за фор-руслень, а другой по-прежнему сжимая узел из одеяла. Отсюда он еле-еле мог видеть кренящуюся палубу, по которой среди рангоута и порванных снастей перекатывались мертвые тела. Однако на вантах по-прежнему горели два фонаря, дверь по-прежнему закрывалась и открывалась, выпуская сноп света. Герни, видимо, втолкнул под казенную часть пушки еще один клин, и теперь жерло под крутым углом указывало в люк. Они с Бэдлстоуном отошли от пушки, и Герни дернул шнур. Оглушительный рев, слепящая вспышка, клуб дыма и дикие крики из-под палубы. Последние англичане – Бэдлстоун, Герни и те, кто охранял люки и пленников, – бегом бросились к шлюпкам. Бэдлстоун, замыкавший отступление, обернулся и выкрикнул что-то яростное, прежде чем спрыгнуть в баркас брига. Хорнблауэр выпустил руслень и сел на кормовое сиденье.

– Отваливай! – приказал он.

Далеко во тьме плясала крохотная светлая точка – фонарь «Принцессы». Пять минут, и они, не опасаясь преследования, с попутным ветром полетят к Англии.

Глава седьмая

Хорнблауэр написал последние строчки письма и быстро перечитал его от слов «моя дорогая жена» до заключительного «твой любящий муж, Горацио Хорнблауэр», сложил лист, убрал его в карман и вышел на палубу. Последний виток швартова обнесли вокруг тумбы, и «Принцесса» надежно встала у пристани в провиантском доке Плимута.

Как всегда, в этом первом соприкосновении с Англией была какая-то нереальность дурного сна. Люди, дома, склады вырисовывались неестественно четко, голоса звучали иначе, чем на море, даже ветер был не такой. Пассажиры уже сходили на берег, где собралась толпа зевак: баржу, прибывшую от Ла-Маншского флота, встречают всегда, поскольку она может доставить новости, но баржа, которая взяла на абордаж и захватила, пусть на несколько минут, французский военный бриг, была в диковинку даже здесь.

Пришло время прощаться с Бэдлстоуном. Надо было договориться, что тот отправит на берег его вещи, а потом обсудить еще один важный вопрос.

– Вот бумаги с захваченного французского корабля, – сказал Хорнблауэр, приподнимая узел.

– И что? – спросил Бэдлстоун.

– Ваш долг – передать их властям. Более того, я уверен, что к этому вас обязывает закон. Как офицер королевского флота, я должен проследить, чтобы вы исполнили свою обязанность.

Бэдлстоун долго и пристально смотрел на Хорнблауэра, словно желая переиграть того в сдержанности, и наконец осведомился:

– Почему бы вам не передать их самому?

– Они – военный трофей, а вы – капитан корабля.

Бэдлстоун высказал свое мнение о военных трофеях, состоящих исключительно из бесполезных бумажек.

– Передайте уж лучше вы, капитан, – сказал он после долгой череды богохульств и нецензурной брани. – Для вас они, может, чего-нибудь и стоят.

– Безусловно, – ответил Хорнблауэр.

Сдержанность Бэдлстоуна сменилась озадаченным любопытством. Он вглядывался в Хорнблауэра, словно пытаясь отыскать скрытый мотив его действий.

– Вы догадались их забрать, а теперь готовы уступить их мне?

– Конечно. Вы – капитан.

Бэдлстоун медленно покачал головой, словно отказываясь решать задачу, но в чем эта задача состояла – Хорнблауэр так и не узнал.

Странно и непривычно было почувствовать под ногами твердую землю. Обе кучки недавних пассажиров – офицеры и нижние чины – разом умолкли, как только он двинулся в их сторону. Надо было что-то им сказать – меньше тридцати часов назад они вместе, размахивая тесаками, ворвались на палубу француза. Узы братства по оружию – почти что кровные – связывали их между собой и отделяли от касты непосвященных – толпящихся вокруг обывателей.

Однако прежде всего требовалось отослать письмо. Хорнблауэр приметил в первых рядах толпы босоногого оборвыша.

– Эй, мальчик! Хочешь заработать шиллинг?

Оборвыш смущенно ухмыльнулся:

– Еще как хочу!

– Знаешь, где Драйверз-аллея?

– Да, сэр.

– Вот шестипенсовик и письмо. Беги и отнеси письмо миссис Хорнблауэр. Запомнил фамилию? Повтори. Отлично. Она даст тебе еще шесть пенсов, и тогда ты отдашь ей письмо. А теперь беги.

Затем настало время прощанья.

– Я простился с вами лишь несколько дней назад, теперь должен проститься снова. И за это время многое произошло.

– Да, сэр! – с жаром согласился Буш. Как лейтенант, он говорил за всех присутствующих младших офицеров.

– И я прощаюсь еще раз. Тогда я сказал, что надеюсь на новые встречи, и повторяю это сейчас. И еще я говорю вам спасибо. И то и другое – от всего сердца.

– Это мы должны благодарить вас, сэр, – сказал Буш под общий невнятный гул.

– До свиданья, ребята, – обратился Хорнблауэр к матросам, стоящим отдельной кучкой. – Удачи!

– Удачи и до свидания, сэр!

Он отыскал глазами портового рабочего с тачкой, на которую можно было погрузить вещи и заодно бумаги с французского брига; не может же капитан идти с узлом за спиной, какие бы ценные документы там ни находились, а так они, по крайней мере, постоянно будут перед глазами. Хорнблауэр подозревал, что и без узла выглядит не совсем так, как требует капитанское достоинство, хотя бы потому, что идет враскачку, словно простой матрос. Однако с этим он ничего поделать не мог: булыжная мостовая ходила под ногами, будто качели.

Носильщик, естественно, не знал, где найти адмирала порта и даже как того зовут. Пришлось остановить проходящего клерка.

– Адмирал порта? – надменно переспросил клерк с бледным нездоровым лицом. Хорнблауэр был нечесан и помят после трех недель на барже. Однако на плече у него был эполет, пусть даже потрепанный, и клерк, заметив это, выдавил из себя: «сэр».

– Да, адмирал порта.

– Вы найдете его вон в том каменном здании.

– Спасибо. Вы знаете его фамилию?

– Фостер. Контр-адмирал Гарри Фостер.

– Спасибо.

Это мог быть только Неустрашимый Фостер – один из трех капитанов, экзаменовавших Хорнблауэра много лет назад, в Гибралтаре, в тот вечер, когда испанцы пытались спалить британский флот брандерами.

Морской пехотинец у дверей, увидев эполет, взял на караул. Однако никакая муштра не может выбить из человека природного любопытства: часовой, не поворачивая головы, скосил глаза, наблюдая, как капитан берет из тачки узел. Хорнблауэр снял потрепанную треуголку, отвечая на салют, и прошел в ворота. Флаг-лейтенант, к которому он обратился в приемной, тоже заметил узел, но, узнав, что там документы с захваченного французского корабля, мгновенно сменил тон.

– С «Фрелона», сэр? – спросил лейтенант.

– Да, – удивленно ответил Хорнблауэр.

– Адмирал примет вас, сэр.

Только вчера, изучая вахтенный журнал брига, Хорнблауэр обнаружил его название. Баржа подошла к берегу час назад, а в адмиральском штабе уже всё знают. Что ж, по крайней мере, не придется тратить время на объяснения, и он быстрее выйдет к Марии.

Неустрашимый Фостер был ровно таким, каким запомнился Хорнблауэру, с тем же выражением мрачного ехидства на смуглом лице. По счастью, он вроде бы не вспомнил нервного мичмана, чей экзамен так удачно прервали события в Гибралтаре. Подобно флаг-лейтенанту, адмирал кое-что слышал о захвате брига – еще одно свидетельство, как быстро распространяются слухи, – и выслушал подробности с цепким вниманием опытного моряка.

– И это те документы? – спросил Фостер, когда Хорнблауэр дошел до них в своем кратком рассказе.

– Да, сэр.

Фостер протянул мощную лапищу и забрал бумаги.

– Немногие бы догадались их прихватить, капитан, – сказал он, перебирая содержимое узла. – Вахтенный и судовой журналы. Судовая роль. Провиантские ведомости.

Он, естественно, первым делом приметил депешу с листами свинца, но отложил ее в сторону, чтобы прочесть последней.

– Что там? – Фостер вгляделся в адрес. – Что значит «S. E.»?

– «Son Exellence». «Его превосходительство», сэр.

– «Его превосходительству генерал-губернатору…» чего, капитан?

– Наветренных островов, сэр.

– Я должен был догадаться, ведь тут написано: «Мартиника», – признал Фостер. – Но я всегда был не силен во французском. Итак…

Он взял со стола перочинный нож, оглядел просмоленную бечевку, которой был перевязан свинцовый сэндвич, затем нехотя положил нож обратно и глянул на Хорнблауэра:

– Думаю, не стоит мне совать туда нос. Лучше предоставить это лордам Адмиралтейства.

Хорнблауэр тоже так думал, но не посмел высказать вслух. Фостер глянул на него испытующе:

– Вы ведь собираетесь в Лондон, капитан?

– Да, сэр.

– Естественно. Вы, полагаю, хотите получить корабль.

– Да, сэр. Адмирал Корнваллис в прошлом месяце выдвинул меня на повышение.

– Что ж… Это… – Фостер похлопал по депеше, – сбережет вам время и деньги. Флаг-лейтенант!

– Сэр!

– Капитану Хорнблауэру понадобится почтовая коляска.

– Есть, сэр.

– Пусть ее подадут к воротам немедленно.

– Есть, сэр.

– Выпишите ему подорожную до Лондона.

– Есть, сэр.

Фостер вновь перевел взгляд на Хорнблауэра и сардонически улыбнулся при виде его ошарашенного лица. Хорнблауэр, застигнутый врасплох, не успел спрятать чувства, и они читались совершенно явственно.

– Королю Георгу, храни его Господь, ваша поездка обойдется в семнадцать гиней, – сказал Фостер. – Вы не хотите выразить благодарность?

Хорнблауэр уже взял себя в руки и даже сумел не показать, что злится на собственное упущение.

– Я очень признателен, сэр, – произнес он почти ровным голосом и с каменным лицом.

– Каждый день – иногда по десять раз на дню – меня осаждают офицеры, даже адмиралы, которые хотели бы поехать в Лондон за казенный счет. Каких только доводов я не выслушивал! А вы будто и ничуть не рады.

– Разумеется, сэр, я очень рад, – сказал Хорнблауэр. – И чрезвычайно вам признателен.

Он подумал, что Мария, вероятно, уже ждет перед воротами, однако гордость не позволила вновь обнаружить человеческую слабость под ехидным взглядом Фостера. Для королевского офицера долг превыше всего. К тому же Хорнблауэр виделся с Марией три месяца назад, а многие офицеры расстались с женами в начале войны и не видели их два с лишним года.

– Меня можете не благодарить, – сказал Фостер. – Все решило это.

«Это», разумеется, означало депешу, по которой адмирал вновь похлопал ладонью.

– Да, сэр.

– Их сиятельства согласятся, что документы стоят семнадцати гиней. Я отправляю вас курьерскими не за ваши красивые глаза.

– Разумеется, сэр.

– Ах да, кстати. Мне стоит написать записку Марсдену, чтобы вас точно впустили.

– Спасибо, сэр.

Последние две фразы Фостера – Хорнблауэр переваривал их, покуда тот строчил записку, – были не слишком тактичны. Они подразумевали недостаток личного обаяния. Марсден – секретарь лордов Адмиралтейства. Слова о том, что без записки Хорнблауэра могут не пропустить, косвенно, но довольно обидно намекали на его нынешний вид.

– Коляска сейчас будет у ворот, – доложил флаг-лейтенант.

– Очень хорошо. – Фостер высыпал на чернила песок, стряхнул его обратно в песочницу, сложил лист, написал адрес и повторил операцию с песком. – Будьте добры, запечатайте.

Покуда флаг-лейтенант возился со свечой и воском, Фостер, скрестив руки, вновь глянул на Хорнблауэра:

– На каждой станции вас будут пытать: «Что слышно нового?» У страны других дел нет, кроме как спрашивать: «Где Нельсон?» – и: «Пересек ли Бони Ла-Манш?» Вильнева и Кальдера обсуждают в точности как Тома Крибба и Джема Белчера.

– Вот как, сэр? Я ничего о них не знаю.

Том Крибб и Джем Белчер в то время боролись между собой за титул чемпиона Англии в сверхтяжелом весе.

– Тем лучше.

– Готово, сэр. – Флаг-лейтенант протянул Хорнблауэру запечатанное письмо. Тот на миг помедлил, прежде чем сунуть его в карман, – ему казалось, что послание такому лицу требует более церемонного обращения.

– До свидания, капитан, – сказал Фостер, – и счастливого пути.

– Я приказал погрузить ваш багаж в коляску, сэр, – сообщил флаг-лейтенант по пути к воротам.

– Спасибо.

Перед воротами стояла всегдашняя толпа: носильщики, взволнованные жены, просто зеваки. Их внимание на короткое время приковала почтовая коляска с форейтором.

– Что ж, до свидания, сэр, и счастливого пути, – произнес флаг-лейтенант, отдавая узел.

Из-за ворот донесся такой знакомый голос:

– Горри! Горри!

Мария в чепце и шали стояла у входа с маленьким Горацио на руках.

– Это мои жена и сын, – резко проговорил Хорнблауэр. – До свидания, сэр.

Он прошел в ворота и через минуту уже прижимал Марию с сыном к груди.

– Горри, милый! Радость моя! – сказала Мария. – Ты вернулся! Вот наш сыночек – посмотри, как он вырос! Целыми днями бегает! Ну, птенчик, улыбнись папеньке.

Маленький Горацио на миг расцвел робкой улыбкой и тут же уткнулся лицом в Мариину грудь.

– И впрямь выглядит молодцом, – сказал Хорнблауэр. – А ты как себя чувствуешь, дорогая?

Он отступил на шаг и внимательно ее оглядел. Признаков беременности пока видно не было, разве что в выражении лица.

– Я вижу тебя и оживаю, – сказала Мария.

Мучительно было сознавать, что ее слова близки к истине. А еще мучительнее – думать том, что́ он должен произнести сейчас.

Мария, по-прежнему держа маленького Горацио, свободной рукой одернула его сюртук:

– Твоя одежда так плохо выглядит, Горри, милый. Сюртук весь мятый. Хотела бы я пройтись по нему утюгом.

– Дорогая… – начал Хорнблауэр.

Пришло время сообщить новость, но Мария его опередила.

– Знаю, – быстро сказала она. – Я видела, как твои вещи кладут в коляску. Ты уезжаешь.

– Боюсь, что да.

– В Лондон?

– Да.

– И даже на чуть-чуть не останешься со мной… с нами?

– Боюсь, что нет, дорогая.

Мария держалась с невероятным мужеством. Она подняла голову и твердо посмотрела на него, и только по дрожащим губам было понятно, что происходит у нее в душе.

– А потом, дорогой? – спросила Мария. Голос у нее тоже дрожал.

– Я надеюсь получить корабль. Вспомни, меня обещали сделать капитаном.

– Да! – Всего одно слово, надрывающая сердце безропотность.

Может быть, Мария отвлеклась по чистой случайности, но Хорнблауэр был склонен считать, что она сделала это мужественно и сознательно.

– Что тут у тебя? – спросила она, трогая его левую скулу подле уха. – Похоже на краску. Черную краску. Ты совсем о себе не заботился, дорогой.

– Скорее всего, краска, – согласился Хорнблауэр.

Он усилием воли сдержался, чтобы не уклониться от прилюдной ласки, и только мгновение спустя понял, что Мария увидела. И сразу его накрыло волной воспоминаний. Позапрошлой ночью он вместе с шайкой орущих безумцев ворвался на палубу «Фрелона». Он слышал, как тесак рассекает кость, как побежденные молят о пощаде, видел, как в заполненный людьми твиндек выстрелили девятью фунтами картечи. Все это было только позавчера, а сейчас перед ним ничего не ведающая Мария, и его ребенок, и толпа зевак под ясным английским солнцем. От одного мира до другого – только один шаг, но это бесконечно длинный шаг через бездонную пропасть.

– Горри, милый? – вопросительно проговорила Мария, вернув его к яви.

Она смотрела встревоженно, изучая мужа и страшась того, что́ видит; наверное, заново проживаемые чувства отразились на его лице. Пришло время улыбнуться.

– На «Принцессе» нелегко было помыться, – сказал он, вспоминая, как на кренящейся барже перед зеркалом оттирал краску скипидаром.

Мария потерла ему скулу носовым платком:

– Обязательно умойся, как только сможешь. У меня не оттирается.

– Да, дорогая.

Хорнблауэр понял, что она улыбается без прежнего смертельного напряжения. Теперь, когда Мария немного успокоилась, пришло время прощаться.

– До свиданья, дорогая, – мягко проговорил он.

– Да, милый.

За пять или шесть расставаний, пережитых после свадьбы, она хорошо усвоила урок, запомнила, что ее загадочный муж терпеть не может сантиментов даже наедине, а уж в присутствии посторонних – тем паче. Она поняла, что он порой замыкается и обижаться не надо, поскольку он сам потом будет жалеть о своей холодности. А главное, Мария усвоила, что она не значит ничего, ровно ничего – в сравнении с его долгом. Просить хоть о чем-нибудь ради себя и сына в ущерб долгу – значит получить суровый отказ, и она не может такого допустить, поскольку знает: мужу это будет еще больнее, чем ей.

До коляски было всего несколько шагов. Хорнблауэр поставил бесценный узел на сиденье, убедился, что багаж на месте, и вновь повернулся к жене и сыну:

– До свиданья, сынок.

Вновь наградой ему была улыбка, и вновь мальчик сразу спрятал лицо.

– До свиданья, дорогая. Я буду тебе писать.

Она подставила губы для поцелуя, но сдержалась, чтобы не повиснуть на муже, и отстранилась ровно в то мгновение, когда он начал отодвигаться сам. Хорнблауэр залез в коляску, чувствуя странное одиночество. Форейтор вскочил на переднюю лошадь и оглянулся через плечо.

– В Лондон, – сказал Хорнблауэр.

Лошади побежали, и кучка зевак нестройно закричала «ура». Затем копыта застучали по мостовой, коляска свернула за угол, и Мария с ребенком сразу исчезли из виду.

Глава восьмая

– Да, подойдет, – сказал Хорнблауэр хозяйке.

– Заноси наверх, Гарри! – крикнула та через плечо, и ступеньки внизу заскрипели под тяжелыми шагами – это ее слабоумный сын тащил по лестнице чемодан и рундук.

В комнате были кровать, стул и умывальный таз. Зеркало на стене. Все, что человеку нужно. Это дешевое жилье посоветовал ему последний форейтор. На грязной улочке, куда они свернули с Вестминстер-бридж-роуд, почтовая коляска произвела настоящий фурор. Через узкие окна до сих пор доносились крики детей, сбежавшихся на нее поглазеть.

– Что-нибудь еще желаете? – спросила хозяйка.

– Горячей воды.

Хозяйка чуть суровей взглянула на постояльца, который в девять часов утра требует горячую воду.

– Хорошо, сейчас принесу, – сказала она.

Хорнблауэр оглядел комнату; ему показалось, что, если хоть на минуту ослабить внимание, она начнет вращаться. Он сел на стул: ощущение было такое, будто его долго били дубиной пониже спины и теперь там сплошной синяк. Куда приятнее было бы вытянуться на кровати, но Хорнблауэр знал, что в таком случае мгновенно уснет. Он скинул башмаки, снял сюртук и понял, что от него воняет.

– Горячая вода, – сказала хозяйка, снова входя в комнату.

– Спасибо.

Как только дверь за нею закрылась, Хорнблауэр устало поднялся на ноги и сбросил остальную одежду. Сразу стало немного лучше: он не снимал ее последние три дня, а в комнате под крышей, раскаленной июньским солнцем, было одуряюще жарко. Мозги от усталости ворочались с трудом; доставая чистое платье и разворачивая несессер, Хорнблауэр раза три застывал, вспоминая, что собрался делать. Лицо, отразившееся в зеркале, было покрыто щетиной и слоем пыли. Он с отвращением отвернулся.

Противно и неудобно было оттирать себя дюйм за дюймом, окуная губку в таз, но и такое мытье немного бодрило. Пыль была повсюду, она сумела проникнуть даже в рундук и поднялась облаком, когда Хорнблауэр доставал одежду. Наконец он побрился, истратив на это последнюю пинту горячей воды, и вновь оглядел результат.

Изменения к лучшему были разительны, хотя теперь лицо, смотревшее из зеркала, выглядело ужасно худым, а загар, доходящий ровно до середины лба – выше начиналась белая полоса от треуголки, – казался нарисованным. Это напомнило ему глянуть на левую скулу. Краска, которую не смогла оттереть Мария, после умывания и особенно бритья вроде бы исчезла. Хорнблауэр облачился в чистое; одежда, как всегда после плавания и до первой стирки в пресной воде, была чуть сыровата. Час, который он выделил себе на отдых и туалет, уже вышел. Хорнблауэр взял узел с бумагами и на плохо гнущихся ногах спустился по лестнице.

Он по-прежнему ничего не соображал от усталости. Путешествие на почтовой коляске может представляться романтичным, но выматывает несказанно. Когда меняли лошадей, он иной раз позволял себе полчаса отдыха (десять минут, чтобы поесть, двадцать – чтобы поспать за столом, положив голову на руки), а последние часы то и дело задремывал сидя, несмотря на тряску. Лучше быть моряком, чем курьером, думал Хорнблауэр по пути в Адмиралтейство. Он заплатил полпенни пошлины за проход по мосту, но даже не глянул вниз, на снующие суда, что не преминул бы сделать в любое другое время, однако сейчас усталость совершенно убила любопытство. Наконец он обогнул Уайтхолл и оказался перед Адмиралтейством.

Неустрашимый Фостер весьма разумно снабдил его запиской; привратник с неприкрытым подозрением оглядел и самого Хорнблауэра, и узел из одеяла. Вполне объяснимо: лордов адмиралтейства приходилось оберегать не только от безумцев и прожектеров, но и от просителей из числа флотских офицеров.

– У меня письмо к мистеру Марсдену от адмирала Фостера, – объявил Хорнблауэр и с интересом отметил, как смягчилось лицо привратника.

– Не соблаговолите ли написать об этом здесь? – ответил привратник, протягивая бланк.

Хорнблауэр написал: «С посланием от контр-адмирала Гарри Фостера», затем поставил внизу свою подпись и адрес меблированных комнат.

– Прошу сюда, сэр, – сказал привратник.

Очевидно, контр-адмирал, командующий плимутским портом, – сам или через своего эмиссара – имел право немедленного доступа к их сиятельствам.

Привратник отвел Хорнблауэра в приемную, а сам понес письмо и записку на бланке куда-то в глубину здания. В комнате сидели несколько офицеров с выражением надежды, нетерпения или обреченной покорности на лице. Хорнблауэр поздоровался и сел в уголке. Стул был деревянный, жесткий, совсем не подходящий для избитого тряской тела, зато с подлокотниками и высокой спинкой, на которую так удобно было откинуться…

Французы каким-то образом взяли «Принцессу» на абордаж и теперь носились по темной палубе, размахивая тесаками, а Хорнблауэр никак не мог выбраться из гамака. Кто-то кричал: «Проснитесь, сэр!» – а он именно что силился проснуться, но никак не мог. Наконец стало ясно, что ему кричит в самое ухо кто-то, трясущий его за плечо. Хорнблауэр дважды сморгнул и вернулся к яви.

– Мистер Марсден сейчас вас примет, сэр, – произнес незнакомый человек, который его разбудил.

– Спасибо. – Хорнблауэр схватил узел и встал на ватные ноги.

– Крепко же вы уснули, сэр, – заметил посланец. – Сюда, сэр, пожалуйста, сэр.

Хорнблауэр не помнил, те же люди сидели раньше в приемной или это уже другие, но взгляды, которыми его провожали, были исполнены черной зависти.

Мистер Марсден оказался высоким и невероятно элегантным пожилым джентльменом. Даже старомодная прическа – волосы, завязанные на затылке широкой лентой, – лишь подчеркивала элегантность, поскольку удивительно шла к его стилю. Марсден был фигурой почти легендарной. Его имя знала вся Англия, поскольку именно ему адресовались все депеши («Сэр, имею честь сообщить Вам для передачи их сиятельствам»…) и публиковались в газетах с этой вступительной фразой. Первые лорды приходили и уходили – как недавно ушел лорд Мелвилл[78] и пришел лорд Бархэм[79], менялись члены Адмиралтейского совета и адмиралы, но мистер Марсден оставался секретарем. Это на нем лежала вся сложнейшая административная работа по управлению величайшим флотом в истории человечества. Разумеется, у него была большая канцелярия – по слухам, не меньше сорока клерков – и заместитель, мистер Барроу, почти такой же известный, как сам Марсден, но тем не менее в глазах всего мира мистер Марсден был человеком, который едва ли не в одиночку воюет против Французской империи и Бонапарта.

У него был изысканно обставленный кабинет, окнами на плац-парад конной гвардии. Кабинет идеально подходил своему хозяину, сидевшему за овальным столом. За спиной у него стоял старенький клерк, очень худой и явно невысокого ранга, судя по вытертому сюртуку и застиранному вороту рубашки.

Хорнблауэр, поздоровавшись, выложил на стол узел.

– Посмотрите, что там, Дорси, – через плечо обратился Марсден к старику-клерку, затем вновь глянул на Хорнблауэра. – Как эти документы попали к вам?

Хорнблауэр кратко рассказал о захвате «Фрелона». Все это время серые глаза Марсдена пристально следили за его лицом.

– Так французский капитан был убит?

– Да.

Не было надобности рассказывать о голове капитана, разрубленной тесаком Мидоуса.

– В таком случае бумаги могут быть подлинными.

Хорнблауэр на мгновение растерялся и только потом сообразил: Марсден не исключает возможность военной хитрости и того, что бумаги подброшены специально.

– Полагаю, сэр, они подлинные. Видите ли… – И Хорнблауэр объяснил, что французы никак не могли ожидать контратаки со стороны баржи.

– Да, – согласился Марсден. Он говорил неизменно официальным сухим тоном. – Вы, вероятно, понимаете, что Бонапарт пойдет на любые жертвы, чтобы ввести нас в заблуждение. Впрочем, как вы говорите, капитан, обстоятельства были совершенно непредсказуемые. Что там, Дорси?

– Ничего особенно существенного, кроме вот этого, сэр.

«Это», разумеется, относилось к бумагам между двумя листами свинца. Дорси внимательно пригляделся к бечевке, которой они были перевязаны.

– Она не из Парижа, – сказал он. – Вероятно, ее завязали на корабле. И адрес, вероятно, тоже надписал капитан. С вашего позволения, сэр.

Дорси, нагнувшись, взял с подноса перед Марсденом перочинный нож, разрезал бечевку, и свинцовый сэндвич раскрылся.

Между пластинами лежал большой полотняный пакет, запечатанный в трех местах, и Дорси внимательно их оглядел.

– Сэр, – сказал он Хорнблауэру, – вы доставили нам нечто ценное. Очень ценное, сэр. Такого нам еще не попадалось.

Он протянул пакет Марсдену, и тот потрогал печати пальцем.

– Печати новоявленной империи Бонапарта, сэр, – сказал он. – Отличные образчики.

Хорнблауэр внезапно осознал, что Бонапарт объявил себя императором лишь несколько месяцев назад. Когда Марсден дал ему взглянуть на печати поближе, он увидел имперского орла с молниями и подумал, что птица выглядит не столь уж величественно: перья на ногах больше всего напоминали преувеличенно широкие штаны.

– Я предпочел бы вскрыть пакет со всей осторожностью, сэр, – сказал Дорси.

– Очень хорошо. Можете идти.

Сейчас его судьба могла повернуть в ту или иную сторону – Хорнблауэр с каким-то беспокойным предчувствием ощутил это в тот миг, когда Марсден поднял на него холодный взгляд, готовясь сказать: «Вы свободны».

Позже – месяца через полтора – он вспоминал эти мгновения, когда все решила случайность. Бывало, что пуля пролетала меньше чем в футе от него; если бы стрелок взял на долю дюйма правее или левее, жизнь Хорнблауэра оборвалась бы. Так и сейчас, задержись телеграфная депеша на несколько минут, и его жизнь пошла бы совсем иначе.

Ибо дверь в дальнем конце комнаты внезапно распахнулась и в нее быстрым шагом вошел еще один элегантный джентльмен. Он был на несколько лет моложе Марсдена, одет сдержанно, однако чрезвычайно модно: слабо накрахмаленный галстук доходил до ушей, белый жилет под черным сюртуком подчеркивал стройность талии.

Марсден с раздражением обернулся на звук открывшейся двери, но сдержал недовольство, увидев, кто вошел, а особенно – заметив листок бумаги в его руке.

– Вильнев в Ферроле, – объявил вошедший. – Только что сообщили телеграфом. Кальдер дал ему бой у Финестерре, но потом флоты разошлись.

Марсден взял депешу и внимательно прочитал.

– Это надо передать их сиятельствам, – сказал он, решительно вставая с кресла. Даже сейчас в его движениях не было заметно спешки. – Мистер Барроу, это капитан Хорнблауэр. Вам стоит ознакомиться с его последним приобретением.

Марсден вышел через почти незаметную дверь в дальнем конце кабинета, неся известия – быть может, исторической чрезвычайной важности. У Вильнева больше двадцати линейных кораблей – испанских и французских. Кораблей, при поддержке которых Бонапарт может пересечь Ла-Манш. Вильнев ускользнул от Нельсона, три недели искавшего его в Вест-Индии, а теперь от Кальдера.

– Что за приобретение, капитан? – спросил Барроу. Простой вопрос пистолетным выстрелом ворвался в мысли Хорнблауэра.

– Всего лишь депеша от Бонапарта, сэр. – Несмотря на растерянность, Хорнблауэр сознательно обратился к Барроу «сэр», – в конце концов, как второй секретарь Адмиралтейства, тот был знаменит почти как сам Марсден.

– Однако она может быть чрезвычайно важна, капитан. О чем в ней говорится?

– Сейчас ее вскрывают. Этим занимается мистер Дорси.

– Понятно. За сорок лет в канцелярии Дорси стал специалистом по перехваченным документам. Это его вотчина.

– Я так и догадался, сэр.

Наступило недолгое молчание, и Хорнблауэр, собравшись с духом, задал мучивший его вопрос:

– Что там с Вильневом, сэр? Вы можете мне сказать?

– Не будет беды, если вы узнаете, – ответил Барроу. – Официальный бюллетень выйдет, как только его подготовят. Кальдер перехватил Вильнева у Финистерре и два дня вел с ним бой. Видимость была плохая, и Вильнев сумел ускользнуть.

– Есть трофеи?

– Кальдер захватил два испанских корабля.

Два флота, по двадцать кораблей в каждом, бились два дня – и такой жалкий итог! Англия будет негодовать, и, кстати, она в серьезной опасности. Французы, вероятно, прибегли к своей обычной тактике уклонения – уходили под ветер, паля бортовыми залпами, – британцы же пытались держаться близко друг к другу, за что и поплатились.

– И Вильнев пробился в Ферроль, сэр?

– Да.

– Это место нелегко будет блокировать, – заметил Хорнблауэр.

– Вы знаете Ферроль? – заинтересованно спросил Барроу.

– Довольно хорошо, сэр.

– Откуда?

– Я был там военнопленным в девяносто седьмом, сэр.

– Вы бежали?

– Нет, сэр, меня отпустили.

– Обменяли?

– Нет, сэр.

– Так как же?

– Я помог спасать пострадавших при кораблекрушении.

– Вот как? Значит, вы хорошо знаете Феррольскую бухту?

– Неплохо, сэр, как я уже сказал.

– И вы говорите, что ее нелегко будет блокировать. Почему?

В тихом лондонском кабинете офицера подстерегает не меньше неожиданностей, чем на палубе фрегата в море. Вместо внезапно налетевшего шквала или вражеского корабля на горизонте может прозвучать тихая просьба немедленно изложить, в чем трудности блокады Ферроля. Ибо впервые за столетие первым лордом Адмиралтейства был моряк, адмирал; второй секретарь мог отличиться, продемонстрировав знакомство с обстановкой в Феррольской бухте.

Хорнблауэру пришлось формулировать словами то, что он до сих пор лишь ощущал моряцким чутьем. Думать надо было быстро, чтобы не вышел поток бессвязных наблюдений.

– Во-первых, расстояния, – начал он. – Это совсем не то, что блокировать Брест.

В обоих случаях базой будет Плимут; оттуда до Бреста меньше пятидесяти лиг, а до Ферроля почти двести. Снабжение и связь станут вчетверо труднее.

– Даже больше чем вчетверо, учитывая преобладающие западные ветра, – закончил Хорнблауэр свое объяснение.

– Прошу вас, продолжайте, капитан.

– Однако на самом деле есть куда более важные факторы, сэр.

Дальше продолжать было легко. У флота, патрулирующего Ферроль, не будет дружественного укрытия под ветром. Брестский блокадный флот может уйти от западных штормов в Торский залив – стратегия последних пятидесяти лет строилась на этом географическом обстоятельстве. При блокаде Кадиса рядом есть нейтральная Португалия, Лиссабон – на одном фланге, Гибралтар – на другом. Когда Нельсон блокировал Тулон, в его распоряжении были рейды сардинского побережья. Иное дело Ферроль. Западные шторма загонят флот в каменный мешок Бискайского залива, где берега враждебны, круты и неприступны. Из Бреста ведет один-единственный узкий проход; из широкой Феррольской бухты целый флот сможет выйти в один отлив, что ни разу не удавалось французам в Бресте. Хорнблауэр рассказал, как организовано снабжение флота в Феррольском порту, при каком ветре можно покинуть бухту, при каком – нельзя, как ведется наблюдение за возможным противником и насколько вероятно вступить в тайные сношения с берегом, наподобие тех, что он сам завязал при блокаде Бреста.

– Вы, я вижу, в Ферроле времени не теряли, капитан, – заметил Барроу.

Хорнблауэр мог бы пожать плечами, но удержался от столь не соответствующего английским манерам жеста. Воспоминания о плене нахлынули потоком, и с ними – явственное ощущение тогдашней горькой тоски. Вернувшись к яви, он поймал на себе заинтригованный взгляд Барроу и со стыдом осознал, что дал тому на миг заглянуть в свои чувства.

– По крайней мере, я немного научился говорить по-испански. – Хорнблауэр пытался внести в разговор долю шутки, однако Барроу отнесся к ответу с прежней серьезностью.

– Немногие офицеры взяли бы на себя такой труд, – был его вывод.

Хорнблауэр, как пугливая лошадь, шарахнулся от разговора про свои личные качества.

– В феррольском вопросе есть еще один аспект, – торопливо сказал он.

– Какой же?

Обе дороги, ведущие в город – через Бетансос и через Вильяльбу, – проходят через горные перевалы. Едва ли испанцы будут в силах снабжать по этим длинным и трудным дорогам отрезанный от моря флот.

– Вы что-нибудь знаете про эти дороги, капитан?

– Меня этапировали по ним, когда я был в плену.

– Сейчас Бони – император, а доны – его покорные рабы. Если кто и заставит их работать, то уж наверняка он.

– Весьма вероятно, сэр. – Вопрос касался более политики, чем флота, и Хорнблауэр не считал для себя возможным развивать тему.

– Итак, – проговорил Барроу, обращаясь, скорее, к самому себе, – мы снова ждем, когда противник выйдет и даст нам бой, а, по вашим словам, капитан, положение много хуже прежнего.

– Это всего лишь мое мнение, сэр, – торопливо заметил Хорнблауэр.

Такие вопросы в ведении адмиралов, и не стоит младшим офицерам сюда вмешиваться.

– Если бы только Кальдер задал Вильневу хорошую трепку, – продолжал Барроу. – Половина наших трудностей осталась бы позади.

Хорнблауэр должен был что-то сказать: пришлось быстро сочинять незначащие слова, которые не прозвучали бы критикой адмирала со стороны младшего офицера.

– Вполне возможно, сэр, – сказал он.

Ясно было одно: как только британская публика узнает о битве при Финистерре, поднимется шквал возмущения. При Кампердауне, при Абукирке, при Копенгагене английский флот полностью уничтожал противника. Обывателей не удовлетворит простая стычка, особенно сейчас, когда Бонапарт готов переправить через Ла-Манш целую армию и судьба Англии зависит от надежности ее флотов. Возможно, Кальдера, как в свое время Бинга, обвинят в недостатке рвения. Страну ждет политический скандал.

Отсюда вытекала следующая мысль: политический скандал сметет правительство, включая первого лорда и, может быть, даже секретарей. Через месяц его теперешний собеседник может оказаться в отставке и с несмываемым пятном на репутации. Хорнблауэр внезапно почувствовал сильнейшее желание уйти отсюда как можно скорее. Ему отчаянно хотелось есть, а еще сильнее – спать. По счастью, тут отворилась дверь и вошел Дорси.

При виде Барроу тот замер.

– Секретарь у их сиятельств, – объяснил Барроу. – Что там у вас, Дорси?

– Я вскрыл депешу, захваченную капитаном Хорнблауэром, сэр. Она… она очень важна, сэр.

Дорси мельком покосился на Хорнблауэра.

– Думаю, капитан Хорнблауэр вправе увидеть результаты своих трудов, – сказал Барроу.

Дорси, успокоившись, шагнул вперед и выложил на стол депешу и поднос, на котором лежали несколько дисков белого воска.

– Я сделал слепки с печатей, – объяснил Дорси. – По два с каждой. Резчик из Чипсайда изготовит по ним печати, которые сам Бони не отличит от собственных. Сами оригиналы я снял, не сильно повредив, – методом горячего ножа, сэр.

– Превосходно, – сказал Барроу, разглядывая результаты. – Так, значит, это новые печати новой империи?

– О да, сэр. Но депеша! Это главный трофей! Смотрите сюда, сэр! И сюда!

Дорси старческим пальцем взволнованно ткнул в бумагу. Под страницей, заполненной абзацами каллиграфического текста, стояла размашистая подпись. Ее чиркнули небрежным движением, так что на бумаге остались брызги чернил. Хорнблауэр еле-еле разобрал первые три буквы: «Нап», дальше шла изломанная черта и росчерк.

– Это первая такая подпись, попавшая нам в руки, сэр, – объяснил Дорси.

– Вы хотите сказать, прежде он подписывался «Н. Бонапарт»? – спросил Хорнблауэр.

– Просто «Бонапарт», – сказал Дорси. – У нас сотни, тысячи образцов той подписи, а такой раньше не было.

– И все-таки он еще не вполне вошел в роль императора, – заметил Барроу, изучая депешу. – Называет себя «я», а не «мы». Смотрите, вот здесь и здесь.

– Я уверен, сэр, что вы правы, – сказал Дорси, – хотя сам французского не знаю. А вот еще кое-что новое. Вот. И вот.

В верхней части листа значилось: «Palais des Tuileries» и «Cabinet Imperial».

– Это новое? – спросил Барроу.

– О да, сэр. До сих пор он не называл Тюильри дворцом, а тут стояло «канцелярия первого консула».

– Интересно, о чем говорится в депеше? – вмешался Хорнблауэр. Дорси и Барроу говорили только о внешнем, словно люди, которые судят о книге по переплету, а не по тому, что в ней написано. Он взял у Дорси депешу и начал читать.

– Вы знаете французский, сэр? – спросил Барроу.

– Да, – ответил Хорнблауэр немного рассеянно. Прежде ему не доводилось читать писем императора.

«Господин генерал Лористон», – начиналось письмо. В первом абзаце упоминались инструкции, отданные ранее военным и флотским министерством; во втором – речь шла об относительном старшинстве генерала Лористона и некоторых других офицеров. Третий – больше напоминал пламенный призыв:

«Поднимите мои стяги над этим прекрасным континентом, а если британцы вас атакуют и вы будете терпеть неудачи, помните три правила: деятельность, сосредоточение сил и твердая решимость умереть со славою. Таковы великие принципы войны, давшие мне победу во всех моих кампаниях. Смерть – ничто; жить бесславным и побежденным – значит умирать ежедневно. Не тревожьтесь о своей семье, думайте лишь о тех, кого ваше завоевание присоединит к моей».

– Сдается, дела там плохи, – заметил Хорнблауэр. – Бони велит ему держаться до последнего.

– И не обещает подкрепления, – согласился Барроу. – Скорее наоборот. А жаль.

Чтобы отправить подкрепление в Вест-Индию, Бонапарту пришлось бы рискнуть частью своего флота.

– Бони прежде нужна победа здесь, – предположил Хорнблауэр.

– Да.

Хорнблауэр увидел, как его собственная горькая усмешка повторилась на лице Барроу. Победа Бонапарта в европейских водах означает завоевание Англии, а за нею неизбежно падут Ост- и Вест-Индия, Канада и Капская колония – изменится судьба всего человеческого рода.

– Но это… – Барроу взмахнул депешей, – может сыграть свою роль.

Хорнблауэр, понимавший ценность отрицательной информации, кивнул. И тут в кабинет снова вошел Марсден, неся стопку бумаг.

– А, вы здесь, Дорси? Это его величеству в Виндзор. Проследите, чтобы курьер выехал не позже чем через пятнадцать минут. Это передать телеграфом в Плимут. Это в Портсмут. Отдайте писарям, пусть приступят немедленно.

Любопытно было наблюдать Марсдена за работой: в его голосе не чувствовалось и тени волнения, а фразы хоть и следовали одна за другой без паузы, звучали четко, раздельно, сухо. Бумаги, возможно – да почти наверняка, – были чрезвычайно важны, однако Марсден вел себя так, будто раздает пустые листы на ничего не значащей церемонии. Поворачиваясь к Барроу, он скользнул по Хорнблауэру холодным взглядом, не дав тому возможности откланяться.

– Больше известий никаких, мистер Барроу?

– Никаких, мистер Марсден.

– Подтверждение из Плимута доставят не раньше восьми часов завтрашнего утра, – заметил Марсден, глядя на часы.

Днем в ясную погоду телеграфное сообщение из Плимута доходит за пятнадцать минут. В недавней поездке Хорнблауэр видел исполинские семафоры, а год назад, под Брестом, сам такой уничтожил. Верховые курьеры, сменяясь днем и ночью, довозят депешу за двадцать три часа. В коляске на почтовых он покрыл то же расстояние за сорок – теперь казалось, что не часов, а недель.

– Депеша, перехваченная капитаном Хорнблауэром, достойна внимания. – Барроу говорил с тем же показным равнодушием, что Марсден; трудно было сказать, подражание это или пародия.

На то, чтобы прочесть депешу и сделать выводы, Марсдену потребовались считаные секунды.

– Итак, теперь мы можем воспроизвести послание его императорского и королевского величества императора Наполеона. – Улыбка, сопровождавшая эти слова, была такой же сухой, как и голос.

На Хорнблауэра – возможно, из-за последней реплики Марсдена – накатило странное состояние. Перед глазами плыло от голода и усталости, мир вокруг сделался нереальным, и нереальность еще усиливалась соседством этих двух джентльменов. В мозгу рождались дикие, безумные замыслы, но они были не безумнее мира, в котором он очутился, – мира, где целые флоты приводятся в движение одним словом, а императорские депеши служат предметом шуток. Хорнблауэр про себя отмел свои идеи, как бред сумасшедшего, однако они продолжали логически достраиваться в голове, образуя фантастическое целое.

Марсден смотрел на него – сквозь него – холодным равнодушным взглядом.

– Возможно, вы сослужили большую службу королю и отечеству. – Это следовало расценить как похвалу, однако будь Марсден судьей, выносящим обвинительный приговор, фраза прозвучала бы точно так же.

– Надеюсь, что так, сэр, – ответил Хорнблауэр.

– И почему вы на это надеетесь?

Вопрос был обескураживающий. Обескураживающий, поскольку ответ был столь очевиден.

– Потому что я королевский офицер, сэр.

– А не потому, капитан, что ожидаете награды?

– Об этом я не думал, сэр. Все произошло по чистой случайности.

Словесный поединок слегка его раздражал. Возможно, Марсдену игра доставляла удовольствие. Возможно, она вошла у него в привычку из-за необходимости постоянно осаживать честолюбивых офицеров, жаждущих продвижения в чине.

– Жаль, что депеша не особо важна, – продолжал тот. – Она лишь подтверждает то, о чем мы и раньше догадывались: Бони не собирается отправлять подкрепление на Мартинику.

– Но если взять ее за образец… – начал Хорнблауэр и тут же умолк. Безумные идеи, облеченные в слова, стали бы еще нелепее.

– За образец? – повторил Марсден.

– Что именно вы предлагаете, капитан? – спросил Барроу.

– Я не могу больше тратить ваше время, джентльмены, – промямлил Хорнблауэр; он стоял на краю пропасти и мучительно пытался в нее не рухнуть.

– Вы дали нам намек, капитан, – сказал Барроу.

Отступать было некуда.

– Приказ Вильневу от Бони: во что бы то ни стало немедленно выйти из Ферроля. Надо будет придумать какое-нибудь объяснение: скажем, Декрес[80] сумел вырваться из Бреста и оба флота должны встретиться у Клир-Айленда, так что Вильневу необходимо сию минуту поднять якоря. Это способ навязать Вильневу сражение, которое сейчас так нужно Англии.

Теперь все было произнесено. Две пары глаз пристально смотрели на Хорнблауэра.

– Идеальное решение, капитан, – сказал Марсден. – Если бы еще оно было осуществимым. Как все было бы замечательно, будь у нас способ вручить такой приказ Вильневу.

Вероятно, секретарь Адмиралтейского совета выслушивал безумные прожекты, как победить Францию, по семь раз в неделю.

– Бони наверняка регулярно отправляет приказы из Парижа, – не сдавался Хорнблауэр. – Как часто вы шлете приказы главнокомандующим из этого кабинета, сэр? Адмиралу Корнваллису, например? Раз в неделю? Чаще?

– Не реже, – признал Марсден.

– Думаю, Бони пишет чаще.

– Скорее всего, – согласился Барроу.

– И эти приказы везут по дорогам. Разумеется, Бони не доверит их испанской почтовой службе. Офицер – французский офицер, кто-нибудь из императорских адъютантов – скачет с депешей через Испанию, от французской границы в Ферроль.

– Да? – Марсден заинтересовался хотя бы настолько, чтобы вложить в это слово вопросительную интонацию.

– Капитан Хорнблауэр два года собирал сведения о французском побережье вблизи Бреста, – вмешался Барроу. – Его фамилия упоминается во всех депешах Корнваллиса, мистер Марсден.

– Это мне известно, мистер Барроу. – Оказывается, Марсден умел быть резким, когда его прерывают.

Хорнблауэр мысленно набрал в грудь воздуха и продолжил:

– Депеша подделана. Небольшой отряд высаживается на безлюдном участке Бискайского побережья. Его члены под видом испанских или французских чиновников едут по горной дороге к границе. Им навстречу скачут курьеры с приказами Вильневу. Подстеречь курьера, убить, если потребуется… а лучше, если повезет, подменить его депешу своей. Если же это не удастся, один из членов отряда поворачивает назад и, выдавая себя за французского офицера, вручает приказ Вильневу.

В этом и состоял план – пусть фантастический, но, по крайней мере, не очевидно безумный.

– Вы говорили, что знаете испанские дороги, капитан? – спросил Барроу.

– Видел некоторые из них, сэр.

Хорнблауэр вновь повернулся к Марсдену и увидел, что тот все так же пристально его изучает.

– Вы больше ничего не хотите добавить, капитан? Я уверен, вам есть что сказать.

Возможно, это была издевка; возможно, Марсден подталкивал его к тому, чтобы выставить себя еще большим дураком. Однако Хорнблауэр и впрямь многого не позволил себе сказать, главным образом потому, что это многое было так очевидно. Мысли ворочались с трудом, тем не менее он готов был изложить все недосказанное.

– Это шанс, господа. Сейчас Англии более всего нужна победа на море. Победа, которая положит конец замыслам Бонапарта и многократно облегчит нам бремя блокады. Что бы мы отдали за такую возможность?

– Миллионы, – ответил Барроу.

– А чем мы рискуем в случае провала? Двумя или тремя агентами. Грошовый лотерейный билет. С одной стороны – бесконечно большой выигрыш, с другой – незначительный проигрыш.

– Вы положительно красноречивы, капитан, – сказал Марсден по-прежнему без всякого выражения.

– Я не имел цели быть красноречивым, сэр, – ответил Хорнблауэр и слегка опешил, поняв, сколько правды в этой простой фразе.

Его внезапно взяла злость и на себя, и на собеседников. Надо же было так разболтаться! Теперь в глазах Марсдена он очередной безумный прожектер. Хорнблауэр в досаде встал и едва успел сдержаться: выказать раздражение было бы еще одним промахом. Лучше откланяться сухо и официально, тогда его недавние речи можно будет счесть всего лишь светской болтовней. Более того, чтобы сохранить остатки самоуважения, надо было уйти самому, пока его не выставили за дверь.

– Я потратил чересчур много вашего драгоценного времени, господа, – сказал Хорнблауэр и, несмотря на усталость, почувствовал внезапное острое удовольствие: он сам выразил желание покинуть общество людей, аудиенции у которых другие офицеры готовы дожидаться сутками.

Однако Марсден, не обращая на него внимания, обратился к Барроу:

– Как фамилия того южноамериканца, который сейчас обивает все приемные? На него всюду натыкаешься – на прошлой неделе он даже обедал в клубе Уайта с Кемберуэллом.

– Это тот, который хочет затеять революцию? Я сталкивался с ним раза два. Миранда…[81] или Мирандола… как-то так, сэр.

– Миранда! Точно! Думается, если он будет нужен, мы сумеем его заполучить.

– Безусловно, сэр.

– И есть Клавдиус в Ньюгейтской тюрьме. Насколько я понимаю, мистер Барроу, он ваш добрый знакомый?

– Клавдиус, сэр? Я встречался с ним в обществе, как и все.

– Если не ошибаюсь, его судят на этой неделе?

– Да, сэр. В следующий понедельник вздернут. Но к чему вы спросили о нем, мистер Марсден?

Было немного приятно видеть, что один из этих джентльменов – пусть всего лишь второй секретарь – настолько обескуражен. Мистер Марсден не снизошел до объяснений.

– Сейчас не время, – сказал он и повернулся к Хорнблауэру. Тот стоял с неловким ощущением, что гордый уход оказался несколько смазан. – У привратника есть ваш адрес, капитан?

– Да.

– Тогда я в самом скором времени за вами пришлю.

– Есть, сэр.

Только закрыв дверь, Хорнблауэр сообразил, что ответил штатскому сугубо военной формулировкой. Впрочем, эта досадная мысль ненадолго задержалась в его усталом мозгу. Он хотел есть. Он отчаянно хотел спать. Ему не было дела до неведомого Миранды и загадочного Клавдиуса в Ньюгейтской тюрьме. Надо было наесться до одури, а потом спать, спать, спать. Но прежде не забыть про письмо Марии.

Глава девятая

Хорнблауэр проснулся в удушливой жаре, насквозь мокрый от пота: солнце било прямо в окно, крохотная мансарда раскалилась, как печь. Сбросив одеяло, он почувствовал себя чуть лучше и осторожно потянулся. Судя по тяжести во всем теле, спал он как убитый, ни разу не повернувшись. Кое-где еще ощущалась боль – она помогла вспомнить, где он и как сюда попал. Вчера ему и впрямь удалось заснуть после обильной трапезы, но далеко не сразу, а в итоге он проспал часов десять, если не двенадцать: солнце стояло уже довольно высоко.

Какой сегодня день недели? Чтобы ответить на этот вопрос, пришлось мысленно пролистать календарь назад. Когда почтовая коляска ехала через Солсбери, там звонили колокола и народ шел в церковь, – значит, было воскресенье. В Лондон приехали утром в понедельник – трудно поверить, но это было только вчера. Значит, сейчас вторник. Он выехал из Плимута – и последний раз видел Марию – в субботу вечером. А рано утром в пятницу – при одном воспоминании расслабленные мышцы судорожно напряглись – «Принцесса» взяла курс прочь от искалеченного «Фрелона». В ночь с четверга на пятницу Хорнблауэр взбирался на палубу француза, чтобы погибнуть или победить, причем смерть была самым вероятным исходом. В ночь четверга – а сейчас только вторник.

Хорнблауэр пытался отогнать тягостные картины, когда внезапная мысль вновь заставила его подобраться: он оставил в Адмиралтействе одеяло французского капитана, в котором принес бумаги, и начисто про него забыл. Наверное, какой-нибудь бедный клерк вчера забрал одеяло домой – и совершенно незачем напрягаться всем телом. Во всяком случае, если не впускать в свои мысли воспоминаний о голове французского капитана, расколотой, как грецкий орех.

Чтобы отвлечься, Хорнблауэр стал прислушиваться к уличным шумам и понемногу вновь погрузился в сладкую полудрему. Лишь некоторое время спустя он сонно отметил, что внизу быстро стучат копыта, а скрипа колес не слышно. К тому времени как всадник остановился точно под его окном, Хорнблауэр сообразил, кто это может быть, и вскочил с постели, но одеться не успел: на лестнице загремели шаги, потом в дверь заколотили.

– Кто там?

– Посыльный из Адмиралтейства.

Хорнблауэр отодвинул щеколду. За дверью стоял посыльный в сапогах, кожаных штанах и синем сюртуке, держа под мышкой картуз с черной кокардой. Из-за его плеча выглядывал слабоумный хозяйкин сын.

– Капитан Хорнблауэр?

– Да.

Капитану военного корабля не впервой принимать депеши, стоя в ночной рубахе. Хорнблауэр расписался в получении карандашом, который протянул ему посыльный, и распечатал записку.

Секретарь лордов членов Адмиралтейского совета будет весьма обязан, если капитан Горацио Хорнблауэр посетит адмиралтейство в 11 часов до полудня сегодняшнего числа.

– Который час? – спросил Хорнблауэр.

– Девятый, сэр.

– Очень хорошо. – Хорнблауэр не удержался и задал еще вопрос: – Часто ли Адмиралтейство отправляет своих посыльных верхом?

– Только на расстояние больше мили. – В тоне сквозил легчайший намек на то, что думает посыльный об офицерах, снимающих жилье на южном берегу Темзы.

– Спасибо. Можете идти.

Ответа не требовалось. Когда секретарь Адмиралтейства пишет, что «будет весьма обязан», то может не сомневаться, что приглашенный явится. Хорнблауэр быстро побрился и оделся.

На другой берег он переправился в лодке, хотя это и обошлось на полтора пенса дороже. Сперва он убеждал себя, что должен найти почтовое отделение и отправить письмо Марии, затем с улыбкой признал, что просто хотел оказаться на воде после трех дней на суше.

– Кальдер-то ваш, говорят, упустил французов, – заметил лодочник, неторопливо работая веслами.

– Через день-два все будет известно точно, – мягко ответил Хорнблауэр.

– Он их догнал и упустил. Нельсон бы не упустил.

– Мы не можем знать, что сделал бы лорд Нельсон.

– Бони от нас в двух шагах, а Вилли Нов в море. Стыда у этого Кальдера нет! Вот пустили же адмирала Бинга в расход. Надо, чтобы и Кальдера.

Это были лишь первые отзвуки народного возмущения, докатившиеся до Хорнблауэра в тот день. В «Голове сарацина», куда он зашел позавтракать, хозяин засыпал его вопросами, а две служанки стояли и слушали, пока хозяйка не прогнала их заняться делом.

– Дайте мне газету, – сказал Хорнблауэр.

– Газету, сэр? Да, сэр, конечно.

На первой полосе красовался экстраординарный бюллетень: восемь строк выжимки из первой телеграфной депеши, едва ли заслуживающих столь громкого названия; полный отчет Кальдера, который везли курьеры, сменяясь через каждые десять миль, наверное, только-только прибыл в Адмиралтейство. Куда больше Хорнблауэра заинтересовал комментарий редакции; «Морнинг пост» явно держалась того же мнения, что лодочник и трактирщик. Кальдера отправили к Финистерре перехватить Вильнева, что тот и осуществил благодаря мудрости адмиралтейства. Однако Кальдер не выполнил свою задачу: не уничтожил Вильнева после того, как Адмиралтейство все рассчитало и подготовило.

Вильнев вернулся из Вест-Индии, ускользнув от посланного вдогонку Нельсона, и прорвал барьер, поставленный Англией у Финистерре. Теперь он в Ферроле, где может выгрузить больных, пополнить запас пресной воды и вновь выйти в Ла-Манш, чтобы оттуда угрожать британским берегам. События, поданные в таком свете, выглядели несомненным успехом Франции; Хорнблауэр не сомневался, что Бонапарт преподнесет их как крупную победу.

– И что вы думаете, сэр? – спросил трактирщик.

– Выгляньте на улицу и скажите мне, не идет ли там Бони, – ответил Хорнблауэр.

Показательно, что трактирщик и впрямь шагнул к двери, прежде чем осознал свою глупость.

– Изволите шутить, сэр.

Невежественные обыватели, судачащие о флотской стратегии и тактике, немного напоминали Хорнблауэру римлян у Гиббона, обсуждающих природу Троицы в эпоху упадка империи. Однако именно народное возмущение определило столь суровый приговор Бингу, и Кальдер вполне может разделить его участь.

– Пока худшее, что сделал Бони на сегодня, – оставил меня без завтрака, – сказал Хорнблауэр.

– Да, сэр. Конечно, сэр. Сию минуту, сэр.

Трактирщик убежал на кухню, а Хорнблауэр, вернувшись к первой полосе «Морнинг пост», увидел еще одну фамилию. Это была заметка о докторе Клавдиусе, и Хорнблауэр вспомнил, почему фамилия, прозвучавшая из уст Марсдена, показалась ему смутно знакомой. Об этом человеке упоминалось в старых газетах, которые он читал еще во время блокады Бреста. Клавдиус, священник и даже доктор богословия, оказался в центре крупнейшего финансового скандала. Он пробился в лондонский свет, надеясь сделаться епископом, и, хотя довольно быстро сумел добиться известности, главной цели так и не достиг. Отчаявшись сделать церковную карьеру, Клавдиус встал на путь преступления. Он создал мощную организацию по подделке векселей. Фальшивки были настолько безупречны, а в деньги он обращал их так хитро, что мошенничество долго сходило ему с рук.

Почти вся мировая английская коммерция осуществлялась главным образом с помощью переводных векселей. Клавдиус воспользовался тем, что между их выпиской и представлением в банк проходит долгое время. Сгубила его ошибка сообщника, но векселя из Бейрута или Мадраса, неотличимые по виду от подлинных (сами жертвы затруднялись их опротестовать) по-прежнему предъявлялись к оплате. Финансовый мир содрогнулся до основания, и высший свет, если верить заметке, тоже – ведь Клавдиус был принят в лучших домах. Теперь он дожидался суда в Ньюгейтской тюрьме. Чем такой человек мог заинтересовать Марсдена? Хорнблауэр с трудом убеждал себя, что не ослышался.

И тут он наткнулся на собственную фамилию. Колонка была озаглавлена: «Плимут», и вслед за сообщениями о прибытии и убытии кораблей там стояло: «Капитан Горацио Хорнблауэр, в недавнем прошлом командовавший шлюпом Его Величества „Отчаянный“, сошел сегодня утром на берег с баржи „Принцесса“ и немедля был отправлен почтовой коляской в Лондон».

Нелепо, но факт: от этих нескольких строк яичница со шпинатом и ветчиной, которую принес наконец трактирщик, стала еще вкуснее. К Уайтхоллу Хорнблауэр шагал в приподнятом настроении. Видимо, Марсден готов побеседовать с ним о присвоении чина и подыскать ему корабль – и чем скорее все произойдет, тем лучше. Теперь, когда Корнваллис спустил свой флаг, у Хорнблауэра не осталось высоких покровителей. А рекомендации Корнваллиса вполне могут положить под сукно, чтобы расчистить дорогу чьему-нибудь любимчику.

При ясном свете дня, выспавшись и на сытый желудок, немыслимо было допустить, что Марсден даст ход безумному плану касательно поддельных приказов. Хотя… Допустить вполне можно. План не такой уж безумный. Фальшивка должна быть изготовлена безупречно, подменить ее надо незаметно. Курьер скачет из Парижа в Ферроль дней десять – у Вильнева не будет времени запросить подтверждение. И сама невероятность этого плана может стать залогом его успеха.

Вот и Адмиралтейство. На сей раз Хорнблауэр мог уверенно сказать привратнику: «Мне назначена встреча с мистером Марсденом» – к зависти двух джентльменов, тщетно пытавшихся войти внутрь, – а на бланке в качестве цели визита написать: «По приглашению». В приемной он просидел всего десять минут, и уже в три минуты двенадцатого – часы за окном только-только перестали бить – его провели к Марсдену. Дорси и Барроу тоже были в кабинете, и Хорнблауэр понял, что речь, возможно, все-таки пойдет о немыслимом.

Впрочем, занятно было отметить, что первый секретарь Адмиралтейского совета может вполне по-человечески уделить несколько минут светской беседе.

– Думаю, капитан, вам лестно будет узнать, что его милость держится касательно Ферроля практически того же мнения, что и вы.

– Я и впрямь очень польщен, сэр.

Лорд Бархэм был не просто первый лорд Адмиралтейства – до этого он много лет был главным финансовым инспектором флота, а еще раньше – адмиралом и флотоводцем. Вероятно, именно он отправил Кальдера к Финистерре.

– Его милость был приятно изумлен, что мистер Барроу так хорошо осведомлен о тамошней обстановке, – продолжал Марсден. – Разумеется, мистер Барроу не счел нужным упомянуть, что получасом раньше обсуждал эту обстановку с вами.

– Разумеется, сэр. – Хорнблауэр собрался с духом. – В таком случае, может быть, его милость благосклонно отнесется к рекомендации адмирала Корнваллиса произвести меня в капитанский чин?

Слова прозвучали, однако на лицах обоих секретарей нельзя было прочесть никакого ответа.

– Сейчас у нас есть более спешное дело, – сказал Марсден. – Мы заставляем кое-кого ждать. Дорси, будьте любезны, пригласите пастора.

Дорси прошел через кабинет и впустил низенького толстого господина; до того как дверь закрылась, Хорнблауэр успел заметить в соседнем помещении солдата морской пехоты. На вошедшем была черная мантия и белый парик, но одеяние священнослужителя плохо сочеталось с небритыми щеками – их покрывала полудюймовая черная щетина. Только со второго взгляда Хорнблауэр разглядел наручники, пристегнутые к цепи, обмотанной вокруг пояса.

– Это преподобный доктор Клавдиус, – сообщил Марсден. – Только что из Ньюгейта. Его любезно предоставил нам на время министр внутренних дел.

Клавдиус оглядел кабинет. Его карие глаза смотрели вызывающе и в то же время хитро, пухлое лицо было разом дерзким и напуганным – занятное сочетание, много говорящее о характере этого господина. Однако примечательнее всего было неистребимое любопытство, удивительное в человеке, которому осталось жить считаные дни.

Впрочем, Марсден не дал ему времени осмотреться.

– Клавдиус, вас привели сюда, чтобы вы изготовили подделку.

Пухлое лицо осветилось внезапным пониманием и тут же приняло равнодушный вид. Хорнблауэр невольно восхитился такой выдержкой.

– И вежливость, и традиция, – сказал Клавдиус, – требуют, чтобы вы обращались ко мне «доктор». Меня еще не лишили сана, и я по-прежнему доктор богословия.

– Чепуха, Клавдиус, – отрезал Марсден.

– Я не ждал бы вежливости от мелких канцеляристов.

У Клавдиуса был неприятный голос – резкий, скрипучий; возможно, именно поэтому ему не удалось стать епископом. С другой стороны, он сразу перешел в наступление; в письме, которое держал Дорси, Бонапарт напоминал своему генералу, что внезапная дерзкая контратака порой сокрушает численно превосходящего противника. Впрочем, здесь силами противника командовал опытный тактик.

– Очень хорошо, доктор, – сказал Марсден. – Степень доктора богословия заслуживает всемерного уважения. Мистер Дорси, передайте доктору документ и спросите доктора, может ли он, исходя из своего обширного опыта, изготовить нечто подобное.

Клавдиус скованными руками взял документ и, сдвинув брови, принялся читать.

– Написано во Франции, без сомнения. Помимо языка, стандартный почерк французских писарей. За время последнего мира через мои руки прошло множество французских документов.

– А подпись?

– Занятная. Я бы сказал, сделана индюшачьим пером. Мне бы потребовалось не меньше часа упражнений, чтобы ее воспроизвести. Теперь печати…

– Я сделал слепки, – вставил Дорси.

– Вижу. Но и оригиналы сняли с бумаги достаточно осторожно. Примите мои поздравления: вы прекрасно освоили это сложное искусство. Следующий пункт… – Клавдиус оторвал взгляд от письма и пристально оглядел собравшихся. – Господа. Мне есть что сказать по данному поводу. Однако прежде я желал бы увериться, что мои услуги будут вознаграждены.

– Они уже вознаграждены, – ответил Марсден. – Суд отложен на неделю.

– На неделю? Мне случалось говорить в проповедях, как быстро пролетает время от воскресенья до воскресенья. Нет, господа. Я хочу жить. Я категорически против смертной казни, и это не шутка.

Повисла драматическая пауза. Хорнблауэр оглядел всех четверых: губы Марсдена тронула едва заметная ироническая усмешка, Барроу слегка опешил, Дорси, как пристало подчиненному, хранил подчеркнутое равнодушие. Клавдиус переводил взгляд с одного на другого, словно осужденный преступник на арене римского цирка, ждущий, когда выпустят львов.

Молчание нарушил Барроу:

– Пригласить стражу, мистер Марсден? Он нам не нужен.

Напряжение не ослабло.

– Зовите стражу! – воскликнул Клавдиус, со звоном взмахивая скованными руками. – Пусть меня уведут и повесят завтра! Завтра? Через неделю? Чем скорее, тем лучше. Вам, господа, не понять всей справедливости моих слов, и я великодушно желаю вам не убедиться в ней на собственном опыте. Однако я вполне искренен. Повесьте меня завтра.

Трудно было сказать, блефует Клавдиус или нет, ставя на карту неделю жизни ради шанса заполучить помилование. Так или иначе, Хорнблауэр с легким ощущением вины восхищался этим уродливым человечком, который борется до конца и не умоляет о милости – тем более что умолять Марсдена было бы не только унизительно, но и бессмысленно.

И тут Марсден заговорил.

– Вас не повесят, – сказал он.

Последние полчаса – все то время, что Клавдиус находился в кабинете, – небо за окном постепенно темнело. Несколько солнечных дней кряду неизбежно должны были смениться грозой, и слова Марсдена прозвучали на фоне первых глухих раскатов. Хорнблауэру вспомнились раскаты грома в «Илиаде», подтверждающие клятву Зевса.

Клавдиус испытующе глянул на Марсдена:

– В таком случае мы договорились, и мой опыт в полном вашем распоряжении.

Хорнблауэр вновь восхитился; Клавдиус не потребовал официальных гарантий: джентльмен верит джентльмену на слово. Быть может, его тоже убедили подтверждающие раскаты грома.

– Очень хорошо, – сказал Марсден, и Клавдиус перешел к делу. Только то, что он нервно сглотнул и мгновение помедлил, выдало пережитые чувства.

– Прежде всего надо очертить некоторые границы. Невозможно подделать длинный документ чужим почерком – я ведь полагаю, вам нужно целое письмо, а не просто несколько слов? В таком случае не стоит и пытаться воспроизвести все полностью. С другой стороны, малейшая оплошность может оказаться роковой. Как я уже сказал, это стандартный почерк французских писцов – полагаю, его ставят в иезуитских школах. В Лондоне много эмигрантов-французов. Пусть кто-нибудь из них напишет вам письмо.

– Все правильно, сэр, – сказал Дорси Марсдену.

– Опять-таки, – продолжал Клавдиус, – пусть письмо составит француз. Вы, господа, можете гордиться своим прекрасным, грамматически правильным французским, но любой француз с первых строк поймет, что это написал иностранец. Более того, господа. Дайте французу перевести абзац с английского, и любой его соотечественник поймет: что-то не так. Надо, чтобы письмо ab initio[82] сочинял француз, вам же следует ограничиться общими указаниями.

Марсден слушал, машинально кивая. Очевидно, речь Клавдиуса произвела на него впечатление, как ни старался он это скрыть.

– Итак, господа, – продолжал Клавдиус, – теперь касательно деталей менее значимых. Как я понимаю, вы намерены отправить письмо человеку флотскому или, возможно, армейскому. В таком случае за дело можно браться увереннее. Коммерсанты, черствые банкиры, торгаши, рискующие кое-чем посущественнее чужой жизни, склонны изучать документы более пристально. Однако в военных штабах всегда может найтись подчиненный, который желает выслужиться, проявив особое рвение. Поэтому работу следует выполнить безупречно. Чернила, думаю, можно подобрать на Ченсери-лейн; надо будет сделать пробные экземпляры и сравнить. Для печатной шапки придется специально отливать шрифт, чтобы добиться полного соответствия. Тут у вас будет меньше затруднений, чем в свое время у меня.

– Да. – Марсден так заслушался, что невольно дал втянуть себя в разговор.

– А вот бумага… – Клавдиус пухлыми, но явно чуткими пальцами тщательно огладил письмо. – Мне придется объяснить вам, где такую найти. Не могли бы вы, сэр, любезно подержать документ между моими глазами и светом? Цепь чрезвычайно стесняет мои движения. Премного благодарю, сэр. Да, как я и думал. Мне знакома бумага такого качества, а водяных знаков, по счастью, нет. Нам не придется изготавливать ее de novo[83]. Вы едва ли оцените всю важность единообразия, господа, если не напряжете воображение. Единичный документ вполне может не вызвать сомнений, но нам следует думать о целой их последовательности. Представьте, что после, допустим, шести подлинных документов некто получает подложный. Естественно, в канцелярии все входящие документы подшиваются вместе. Если один будет разительно – или даже в малейшей степени – отличаться, то сразу обратит на себя внимание. Hinc illae lacrymae[84]. А если и содержание его несколько необычно – даже если в других обстоятельствах оно не возбудило бы подозрений, – то пиши пропало и жди фараонов. Et ego in arcadia vixi[85], господа.

– Весьма познавательно, – заметил Марсден, и Хорнблауэр, успевший его немного изучить, подумал, что эти два слова равноценны длинной хвалебной речи.

– Теперь же, господа, я подхожу в своей проповеди к словам «и в завершение», – сказал Клавдиус. За окном вновь блеснула молния и прокатился гром. – Даже из-за кафедры я чувствовал, как ободряется при этих словах моя паства, так что буду предельно краток. Вручить письмо надо точно так же, как вручались предыдущие. Опять-таки необходимо величайшее тщание, дабы не вызвать подозрений чем-либо необычным.

Когда Клавдиус входил в кабинет, он был очень бледен, а к концу своей речи побледнел еще сильнее.

– Возможно, господа, вы позволите мне сесть? – сказал он. – Силы мои уже не те, что в былые времена.

– Уведите его, Дорси, – коротко распорядился Марсден. – Дайте ему бокал вина. И что-нибудь поесть.

Возможно, именно слова о еде пробудили в Клавдиусе остатки прежней беззастенчивой напористости.

– Бифштекс, господа? – произнес он. – Могу ли я надеяться на бифштекс? Последнюю неделю тщетные грезы о бифштексе добавляли горечи моим скорбным раздумьям о петле.

– Распорядитесь, чтобы ему принесли бифштекс, Дорси, – сказал Марсден.

Клавдиус двинулся к двери – его еще немного пошатывало, но на заросшем лице заиграло подобие улыбки.

– В таком случае, господа, я готов, не щадя сил, служить королю, отечеству и самому себе.

Едва Дорси и Клавдиус вышли, Марсден вновь повернулся к Хорнблауэру. Из-за нависших туч в кабинете было совсем темно, хотя часы лишь недавно пробили полдень. Внезапно все озарилось вспышкой молнии, и громовой раскат, словно пушечный выстрел, грянул внезапно и так же резко оборвался.

– Его милость, – сказал Марсден, – уже одобрил план в целом. Я беседовал с ним сегодня утром. Мистер Барроу, без сомнения, знает, кому из французских эмигрантов можно поручить составление и переписку депеши.

– Да, мистер Марсден, – ответил Барроу.

– Необходимо будет воспроизвести слог, сэр, – заметил Хорнблауэр.

– Без сомнения, капитан, – согласился Барроу.

– И приказы не должны содержать ничего явно невозможного.

Тут вмешался Марсден.

– С каких это пор яйца курицу учат, капитан? – спросил он все тем же ровным тоном. Это было резкое напоминание, что секретарям не впервой составлять приказы, и Хорнблауэру хватило благоразумия улыбнуться.

– Простите, сэр, я забыл, скольких цыплят она высидела. Извините, господа. Я всего лишь тревожусь об успехе плана.

И тут хлынул ливень. Потянуло холодом, и вместе с ним в кабинет ворвался рев дождя. За окном ничего не было видно, кроме низвергающейся воды.

– Мистер Барроу, Дорси и Клавдиус справятся со всеми практическими мелочами. Теперь надо обсудить высадку.

– Это будет самая простая часть операции, сэр.

Испанское побережье Бискайского залива от французской границы до Ферроля тянется на три сотни миль. Оно малонаселенно и чрезвычайно изрезано. Британский флот, всесильный в море, легко сможет высадить небольшой отряд в одной из его бесчисленных бухт.

– Я очень рад, что вы так думаете, капитан, – сказал Марсден.

Наступила драматическая – даже мелодраматическая – пауза. Хорнблауэр увидел, что Марсден с Барроу обменялись взглядами, и у него похолодело в груди.

– Что вы хотите сказать, джентльмены? – спросил он.

– Разве не очевидно, капитан, что никто лучше вас не выполнит эту миссию? – произнес Марсден все тем же тоном.

Барроу поспешил его поддержать:

– Вы знаете Ферроль, капитан. Вы немного говорите по-испански. Вам и карты в руки.

Марсден подхватил:

– И у вас сейчас нет корабля.

Намек был более чем очевиден.

– Право, господа… – начал Хорнблауэр. Обычная быстрота мыслей ему изменила, и он не мог сформулировать возражения.

– Мы не вправе вам приказать, – сказал Марсден. – Участие в миссии может быть только добровольным.

Проникнуть во вражескую страну под чужой личиной – значит не просто рисковать жизнью. Разоблаченного шпиона ждет позорная казнь – петля, виселица. В Испании – гаррота. Медленное удушение стальным обручем, чудовищные предсмертные судороги. Ни одна армия, ни один флот не могут приказать офицеру идти на такой риск.

– Испанец, Миранда, – человек надежный, – сказал Барроу. – А если вы считаете, что нужен будет еще и француз, – тут мы целиком полагаемся на ваше мнение, капитан, – то у нас есть по меньшей мере три кандидата. Все уже выполняли для нас ответственные поручения.

Не верилось, что эти два железных человека способны умолять, но их тон был уже близок к просительному. Флот может приказать человеку взобраться по крутому борту линейного корабля под прицельным ружейным огнем или бестрепетно стоять под шквалом вражеских ядер, может в самую темную штормовую ночь погнать его на головокружительную высоту, чтобы спасти несколько ярдов парусины, а если он промедлит, его можно повесить или запороть до смерти. Однако никто не вправе отправить офицера туда, где ему угрожает гаррота. Даже если от этого зависит судьба Англии.

Мысль о смертельной опасности, которая нависла над Англией, мгновенно заслонила все остальное. Здесь, в этом самом кабинете, Хорнблауэр рассуждал о том, как нужна сейчас победа на море и какой незначительной платой будет жизнь одного или двух человек. Теперь оказалось, что речь, возможно, идет о его жизни. И… и… кто сумеет сохранить ясную голову, когда надо будет действовать в критической обстановке? А у него уже рождались новые идеи, новые уточнения к первоначальному плану – и все они требовали его личного участия. Во внезапном озарении Хорнблауэр понял: если он откажется сейчас, то до конца жизни будет себя корить. Он должен ответить «да».

– Капитан, – сказал Марсден, – мы не забыли, что адмирал Корнваллис рекомендовал вас к повышению.

Эти слова настолько диссонировали с мыслями Хорнблауэра, с тем, что он собирался сказать, что его взяла оторопь. Барроу взглянул на Марсдена и подхватил:

– Вам не придется подыскивать судно, капитан. Вас назначат на должность в морской милиции, отвечающую капитанскому рангу. Затем вас можно будет перевести на особую службу.

Об этом Хорнблауэр думал по дороге в Адмиралтейство. Повышение: он войдет в капитанский список, осуществит мечту каждого флотского офицера начиная с самого юного мичмана, и тогда лишь смерть или трибунал смогут остановить его движение к адмиральскому званию. А он совершенно забыл об этом, забыл, что шел сюда с намерением добиваться обещанного чина. Менее удивительно, что он забыл про морскую милицию – добровольческий флотский резерв из лодочников и рыбаков, которых должны были призвать на действительную службу, если Бонапарт и впрямь попытается высадиться в Англии. Для того чтобы организовать и обучить этот резерв, Англию разделили на округа и во главе каждого поставили капитана.

– Итак, капитан? – спросил Марсден.

– Я согласен, – ответил Хорнблауэр.

Секретари вновь переглянулись; в их взглядах читалось облегчение и даже самодовольство, что подкуп удался. Хорнблауэр готов был вспылить, готов был объяснить возмущенно, что им двигали совершенно иные мотивы, однако вовремя вспомнил изречение философа, сказавшего, что он много раз сожалел о произнесенных словах, но никогда – о молчании. Несколько мгновений молчания – чисто случайного – принесли ему капитанский чин, несколько слов могут все испортить. И еще он понимал, что эти двое ему просто не поверят. Возможно, они даже зауважали его за то, что он, по их мнению, выторговал себе повышение. Оправдываться сейчас значило бы выставить себя лицемером.

– Тогда я устрою вам встречу с Мирандой, капитан, – сказал Марсден. – И буду весьма обязан, если вы представите мне более подробный план для передачи его сиятельству.

– Да, сэр.

– Устно, пожалуйста. Ничто, касающееся плана, не должно оставаться на бумаге. За исключением, возможно, вашего окончательного рапорта об успешном исполнении.

– Понимаю, сэр.

Неужто лицо Марсдена и вправду немного смягчилось? Во всяком случае, последняя фраза явно была шутливой. Хорнблауэра внезапно осенило: секретарь Адмиралтейства, помимо текущей административной работы, исполняет обязанности, доставляющие ему много беспокойства. Именно он (поскольку первые лорды и члены совета приходят и уходят) ведает сбором информации и по временам распространением ложных сведений, что, если быть до конца честным, зовется одним уродливым словом «шпионаж». Хорнблауэр уже понял, как трудно отыскать надежных агентов, людей, которые не будут работать на обе стороны. У Марсдена свалилась с плеч огромная забота, и он чувствовал такое облегчение, что не стал этого скрывать.

– Я распоряжусь, чтобы о присвоении вам чина сообщили в официальном бюллетене, капитан. – Барроу, как и пристало ему по роли, не упускал из виду практических мелочей. – Вы прочтете свою фамилию в «Вестнике» до конца недели.

– Очень хорошо, сэр.

Когда Хорнблауэр вышел на улицу, там уже только накрапывало, хотя по мостовой еще бежали ручьи. У него не было плаща, но он с радостью шагнул под дождь, чувствуя, что должен идти, идти, идти. Капли, сбегавшие по лицу, бодрили, и Хорнблауэр сказал себе, что дождевая вода наконец-то вымоет из одежды въевшуюся морскую соль. Эта мысль на время приглушила другие, извивавшиеся в мозгу, словно угри в мешке. Скоро он станет капитаном. И еще – шпионом.

С. С. Форестер умер, не закончив книгу, однако по его заметкам можно понять, чем она должна была закончиться.

Хорнблауэр проходит подготовку к шпионской миссии: совершенствует испанский с румяным графом Мирандой, которого должен сопровождать в Испанию под видом слуги. «Ему придется следить за каждым словом и жестом, от того, чтобы себя не выдать, будет зависеть его жизнь». Тем временем он переживает душевный кризис, связанный с необходимостью стать шпионом.

В шлюпке по пути к кораблю, который доставит его из Спитхеда в Испанию, Хорнблауэр думает: еще один шаг к ненавистной цели. Каждый взмах весел приближает то время, когда от него потребуется пугающее напряжение сил. А впереди – почти полная неизбежность позорной и мучительной смерти…

Он думает, не повернуть ли назад, но чувство долга берет верх.

Подложную депешу вручают Вильневу, и французы выходят в море. Именно это и нужно Нельсону.

Происходит Трафальгарская битва, изменившая ход истории.