1    Лишь мы вошли в ту дверь, к ее ж порогу

    Любовь ко злу не допускает нас,

    Сводя с прямой на ложную дорогу, —

4    Как дверь, я слышал, с громом заперлась;

    Но оглянись я чем, безумья полный,

    Я б оправдал мой грех на этот раз?

7    В расселине скалы мы шли, безмолвны,

    Где путь то вправо, то налево шел,

    Как толчеёй колеблемые волны.

10    «Здесь, — начал вождь, — нельзя на произвол

    Идти; но надо, чтобы применялся

    Наш шаг к извилинам, где путь прошел».

13    Чрез то наш ход настолько замедлялся,

    Что прежде стал на синие валы

    Серп месяца, где в море погружался,

16    Чем мы прошли сквозь то ушко иглы.

    Когда ж на волю вывели нас ноги

    Туда, где сзади вновь слились скалы, —

19    Я, став без сил, и оба мы, в тревоге

    Насчет пути, вступили в край пустой,

    Безлюднейший, чем по степям дороги.

22    Он был от мест, где смежен с пустотой,

    До стен из скал, скрывавших верх в эфире,

    В три человечьих роста шириной.

25    И, сколько мог я видеть в этом мире,

    Направо ли, налево ль взор летел,

    Весь тот карниз, казалось, был не шире.

28    Там, прежде чем пошли мы, я узрел,

    Что весь оплот стенных его окраин

    (Знать, для того, чтоб взлезть никто не смел)

31    Был мраморный и дивно так изва́ян;

    Что не тебе лишь труд сей, Поликлет,

    Но и природе был бы чрезвычаен.

34    Там Ангел, в мир принесший нам декрет

    О мире том, его ж в веках напрасно

    Ждал человек, чтоб с неба снял запрет, —

37    Пред нами был, так с истиной согласно

    Изваянный, столь благостный в очах,

    Что предстоял, казалось, не безгласно.

40    Клянусь, имел он «Ave» на устах,

    Направленных к той Деве благодати,

    Что дверь любви отверзла в небесах.

43    Вложен в уста ей был глагол дитяти:

    «Ессе Ancilla Domini», верней,

    Чем в воск влагают оттиск от печати.

46    «Не устремляй в один предмет очей», —

    Сказал Виргилий, близ меня стоявший

    С той стороны, где сердце у людей.

49    И от Мадонны взор мой оторвавши,

    За Ней узрел я в той же стороне,

    Где был и вождь, меня к себе позвавший,

52    Другую быль на каменной стене.

    И, обойдя поэта, к той картине

    Я подошел, чтоб рассмотреть вполне.

55    На колеснице там влекла в долине

    Чета волов божественный кивот,[61]

    На ужас всем, не призванным к святыне.

58    Пред ним, в семь ликов разделен, народ,

    Казалось, пел, и слух о гласе пенья

    Твердил мне: «Нет!», — a взор мой: «Да, поёт!»

61    Так точно и о дыме всесожженья,

    Там восходившем, ноздри и мой глаз

    Меж да и нет вели друг с другом пренья.

64    Царь-псалмопевец, сердцем веселясь,

    Скакал там пред кивотом, кроткий видом,

    Быв и царем и не-царем зараз.

67    В окне дворца являлась пред Давидом

    Жена его, Мелхола, вниз глядя,

    Как женщина, что не простит обидам.

70    И от Мелхолы дальше отойдя,

    Осматривать я стал другие лики,

    Белевшие мне в очи близ вождя.

73    Увековечен подвиг там владыки,

    Чьи доблести среди его римлян

    Григория подвигли в бой великий:

76    То римский император был Траян,

    И пред его конем, в слезах, вдовица

    Рыдала в скорби от душевных ран.

79    Вкруг цезаря толпа, и ратных лица.

    И всадники, и золотых орлов

    Над ним по ветру веяла станица.

82    Злосчастная, казалось, средь полков

    «О, государь! — молила, — мщенье! мщенье!

    Мой сын убит; казни его врагов!»

85    И, мнилось, он в ответ: «Имей терпенье,

    Пока вернусь!» — И та: «О цезарь мой!

    (Как человек, в ком скорбь в живом волненье) —

88    Вернешься ль ты?» — A он: «Преемник мой

    Исполнит долг!» — Но та: «К чему указан

    Другому долг, когда забыл ты свой!»

91    И он на то: «Утешься; я обязан

    Свой долг исполнить, прежде чем пойти:

    Суд ждет меня, и жалостью я связан»

94    Так Тот, Кому нет нового в пути,

    Соделал зримыми все те вещанья,

    И чуда нам такого не найти.

97    Пока мне взор пленяли изваянья

    Тех образцов смирения живых,

    Неоцененные Творца созданья,

100    «Смотри! Оттоль — но шаг их слишком тих, —

    Шепнул мне вождь, — толпы́ теней явились;

    Где путь наверх, узнаем мы от них».

103    Глаза мои, хоть все еще стремились

    Обозревать диковин целый полк,

    Не медля тут к поэту обратились.

106    Смотри, читатель, чтоб в тебе не смолк

    Глас доброго намеренья при мысли,

    Как тяжко здесь выплачивают долг!

109    Забудь жестокость казней, и размысли,

    Что в судный день все ж кончатся они;

    Зато тех мук последствия исчисли!

112    «Поэт, — сказал я, — то, что в вышине

    Там движется, мне кажутся — не тени,

    Что ж именно — непостижимо мне».

115    И он на то: «Тяжелый образ пени[62],

    Сужденный им, к земле их так гнетет,

    Что был и я смущен сперва не мене.

118    Вглядись же в них, и взор твой разберет,

    Что там за люд под грудой ка́мней в свалке:

    Смотри, как в грудь себя там каждый бьет!»

121    О, христиан род гордый, бедный, жалкий!

    Вы, y кого так слаб духовный зрак[63],

    Что пятитесь назад стезею валкой!

124    Поймете ль вы, что человек — червяк,

    Родившийся стать бабочкой небесной,

    Когда на суд он прилетит сквозь мрак?

127    Чем разум ваш кичится в жизни тесной?

    Чем лучше вы неразвитых червей.

    Не получивших полный вид телесный?

130    Как для подпоры крыш и галерей,

    С сведенными коленами у груди,

    Кронштейном служат образы людей,

133    На что глядя, в скорбь истинную люди

    От мнимой той приходят: так убит

    Был сонм духо́в, мной узнанных в той груде.

136    Кто больше был, кто меньше камнем скрыт,

    Смотря, какой взвалён им груз на спину;

    Но самый терпеливейший на вид

139    Твердил, казалось: «Большего не сдвину!»