1    Уж пламень смолк и, выпрямясь, ответа

    Не издавал и отлетел от нас

    С соизволенья сладкого поэта.

4    Тогда другой, вослед за ним явясь,

    Меня заставил устремиться взором

    К его вершине, издававшей глас.

7    Как сицилийский медный бык, в котором

    Его творец впервые поднял вой

    (Был он казнен правдивым приговором), —

10    Ревел так сильно стоном муки злой,

    Что истукан, хоть вылит из металла,

    Казалось, весь проникнут был тоской:

13    Так скорбь души, пока не обретала

    Речам своим пути из тайника,

    В треск пламени свой говор превращала.

16    Когда же с воплем прорвалась тоска

    Сквозь острие, вдруг огнь заколыхался,

    Волнуемый движеньем языка,

19    И начал: «Ты, к кому мой глас раздался,

    Ты, по-ломбардски молвивший царю

    Улиссу: «Сгинь! с тобой уж я расстался!»

22    Хоть, может быть, я тщетно говорю, —

    Не откажись помедлить здесь со мною;

    Смотри: я медлю, а меж тем горю!

25    И если ты сейчас сведен судьбою

    В сей мрачный мир из сладостной страны

    Римлян, где я в грехах погряз душою,

28    Скажи: в Романье мир, иль гром войны?

    Я сам из гор, идущих от Урбино

    До скал, где Тибр бежит из глубины».

31    Еще мой взор влекла к себе пучина,

    Когда, толкнув меня, сказал поэт:

    «Сам говори: ты слышишь речь Латина».

34    И я, имев готовый уж ответ,

    Не медля начал так свои воззванья:

    «О дух, одетый в вечно-жгущий свет!

37    Без войн когда ж была твоя Романья?

    В сердцах тиранов там всегда раздор,

    Хоть явного и нет теперь восстанья.

40    Как и была, Равенна до сих пор:

    Орел Поленты в граде воцарился

    И к Червии сень крыл своих простер.

43    Но город твой, что так упорно бился

    И кровь французов проливал рекой,

    Теперь когтям зеленым покорился.

46    А Псы Верруккьо, старый и младой,

    Казнившие Монтанью беспримерно,

    Буравят там, где зуб вонзили свой.

49    Но города Ламона и Сантерно,

    Что год, то к новой партии ведет

    На белом поле львенок лицемерный.

52    И тот, под коим Савио течет,

    Как прилежит к горе он и долинам,

    Так меж тиранств и вольности живет.

55    Теперь, кто ты, прошу тебя, скажи нам;

    Не откажись открыться, чтоб ты мог

    Со славою предстать твоим Латинам».

58    И, пророптав опять, свой острый рог

    Взад и вперед тут пламя покачало

    И издало в ответ тяжелый вздох:

61    «Когда б я знал, что дать мне надлежало

    Ответ тому, кто возвратится в свет,

    Поверь, ничто б огня не взволновало.

64    Но если верить, что из царства бед

    Живой никто в мир не являлся прежде,

    То, не страшась бесславья, дам ответ.

67    Я воин был; потом в святой одежде

    Отшельника мечтал вознесться в рай,

    И обмануться я б не мог в надежде,

70    Когда б не жрец верховный — покарай

    Его Господь! — вовлек меня в грех новый;

    А как вовлек и почему, внимай.

73    Пока носил я бренные оковы

    Костей и плоти, все мои дела

    Не львиные, но лисьи были ковы.[39]

76    Все хитрости, все козни без числа

    Я знал и так поработил им страсти,

    Что обо мне повсюду весть прошла.

79    Когда же я достиг уже той части

    Стези своей, где время нам спускать

    Уж паруса и убирать все снасти, —

82    Что я любил, о том я стал рыдать

    И каяться, надежду возлелеяв,

    Что тем снищу, увы мне! благодать.

85    Но гордый князь новейших фарисеев,

    Воздвигнувший войну на Латеран,

    Не на войска Срацин, иль Иудеев, —

88    (Он был врагом для тех из христиан,

    Кто не́ брал Акры с скопищем презренных,

    Иль торг не вел среди султанских стран) —

91    Высокий долг о подвигах священных

    Забыл в себе, во мне ж унизил чин,

    Смиряющий молитвой посвященных.

94    И как призвал Сильвестра Константин,

    Чтоб излечить проказу, из пустыни;

    Так думал он: «Как врач, лишь я один

97    В нем излечу горячку злой гордыни.»

    Безмолствуя, я слушал речь его,

    Речь пьяного — не слово благостыни.

100    Но он: «В душе не бойся ничего:

    Я отпущу твой грех; но вместе жду я,

    Как взять Пренест, совета твоего.

103    Рай запирать и отпирать могу я;

    Ты знаешь: два ключа в моих руках,

    Что Целестин отвергнул, слепотствуя.»

106    И столько истин изложил в речах,

    Что я, сочтя за худшее молчанье,

    Ответил: «Отче! если смоешь прах

109    Грехов моих, творимых без желанья,

    То ведай: чтоб престол возвысить свой,

    Все обещай, не помня обещанья».

112    Франциск пришел, как умер я, за мной;

    Тогда один из херувимов черных

    Вскричал: «Оставь! по всем правам он мой.

115    Принадлежит он к сонму мне покорных:

    В моих когтях с тех пор его глава,

    Как подал он совет для дел позорных.

118    Кто хочет в рай, покайся тот сперва;

    Но, каясь, зла желать — то несогласно

    Одно с другим!» — сказав сии слова,

121    Увы! схватил, потряс меня ужасно

    И возопил: «Ты думал ли, чтоб я

    Мог рассуждать логически так ясно?»

124    Тогда отнес к Миносу он меня,

    И, восемь раз вкруг жестких чресл свивая,

    Свой хвост от злости укусил судья,

127    Сказав: «Иди в корысть огня, тень злая!»

    С тих пор, как видишь, я объят огнем

    И сетую, в одежде сей блуждая». —

130    Тут глас замолк, и бедственным путем

    Помчался пламень с ропотом и стоном,

    Крутясь, волнуясь зыбким острием.

133    Мы прочь пошли, мой вождь и я, по склонам

    Громад туда, где свод кремнистых груд

    Лежит над ямой, в ней же дань законом

136    Возложена на сеятелей смут.