К ленчу в отеле миссис Маргарет Конвел спустилась уже готовая к выезду: мы отправлялись к пирамидам, и на ней был «костюм для пустыни». Белые шорты, спереди со складочкой, заглаженной навечно и такой острой, что ею можно было порезаться. Белая блузка без рукавов. Белые туфли на пробковой подошве. И соломенная мужская шляпа с двумя козырьками спереди и сзади. Наш попутчик, молодой инженер Миша Кузнецов сказал, что точно такую шляпу носил его прадедушка в Одессе. И называлась она интересно: «здравствуй — прощай».

Зной ощущался как вязкая масса, в которую влипаешь целиком, так что в легкие не попадает ни глотка воздуха. Эта масса полупрозрачна. Можно видеть, но сквозь какую-то пелену, зыбкую и горячую.

Оазис кончился так внезапно, мы были совершенно не подготовлены: это оказалось сильнее, чем можно было предполагать…

— Я чувствую, как кровь закипает у меня в жилах, — сказала спокойным голосом миссис Конвел.

— Такого не бывает. Это всего лишь образное выражение, — ответил Кузнецов, который жил здесь уже два года и не знал, когда уедет. — И вообще это еще цветочки на пороге пустыни, — добавил он.

«Порог пустыни» — это было сказано точно. Он очень хорошо ощущался. По ту его сторону — побережье с неистовыми субтропическими красками, огромный город, разбежавшийся по каменистому плато, райское место — дворец Рас-эт-Тин в пальмовой роще, среди цветущих ярко и крупно кустарников.

По эту сторону — только необозримое песчаное пространство, знойное марево, в котором смутно, непонятно, далеко или близко, вырисовываются очертания ступенчатых пирамид.

Юноши в архаичных костюмах кочевников подвели нам верблюдов под нарядными седлами, обитыми красным бархатом с золотой бахромой, как в ложе Большого театра.

Верблюды опустились на колени, и мы взобрались на роскошные седла, показавшиеся нам опасно неустойчивыми. Я поискала подпругу, но не нашла. Замыкающего верблюда нагрузили бурдюками.

— Вода! — многозначительно объяснил Ам-Рами, мрачноватый пожилой араб в белой чалме, возглавлявший наш маленький караван.

Это звучало внушительно… Нам предстояло путешествие в пустыне.

Двое юношей — погонщики верблюдов — были важны и молчаливы, словно служки в мечети. Мы уже познакомились с ними. Старший Муджахид, студент, и младший — Рахман, мойщик заправочной станции, сыновья Ам-Рами.

Непривычная валкая верблюжья поступь вызывала тошнотворное ощущение, как перед приступом морской болезни. Но мы держались стойко. От усилий сохранить равновесие и достойный вид, от однообразия песков, от того, что пирамиды не приближались и не отдалялись, казалось, что мы уже очень давно двигаемся так и углубились чуть не в сердце пустыни. Это ощущение усиливалось тем, что, оглядываясь, мы уже не видели ни города, ни зелени: удивительным образом все утонуло в песчаном море.

Постепенно я приноровилась к своеобразной тряске, как приспосабливаются к морской качке. Верблюды шли сами собой, не требуя ни управления, ни кнута, ни шпор…

Неожиданно что-то изменилось вокруг нас — впереди, внизу, вверху… Ярко-синее небо затянулось легким сероватым туманом, сквозь который проступало солнце линялого голубоватого цвета. Можно было подумать, что туман прорван в одном месте и в дыру с неровными краями видно голубовато-серое небо. Туман в нем сгущался на глазах. Пирамиды вовсе исчезли из виду. Совсем близко перед нами небо сливалось с землей, и оттуда на нас бежали дымные тучи пыли и леска, окрашенные золотистым, словно там, внутри них, что-то горело удивительным золотистым пламенем.

Из-под копыт верблюдов вырывались облака такого же золотистого оттенка, и я увидела, что все вокруг приобрело этот неопределенный, оранжево-золотистый с зеленоватым цвет. С каким-то страхом я заметила, что на песке ни верблюды, ни наши фигуры не отбрасывают больше тени.

Быстро темнело. Несмотря на то что солнце превратилось в размытое, уже совсем светлое пятно, жара усиливалась. И вдруг горячее дуновение ветра, еще более горячее, чем окружающий воздух, донеслось до нас с юго-востока. Ветер, не встречая никаких препятствий, мчался яростным демоном, едва не выбивая нас из седел. Возможно, это случилось бы, если бы верблюды плавно не развернулись задом к ветру. Один за другим, без команды, они опустились на колени. Ам-Рами что-то кричал нам, но мы его не слышали в шуме ветра. Мы сползли с седел и по знаку погонщика легли на песок между верблюдами.

С каждым мгновением становилось все тяжелее дышать, раскаленный песок забивал рот и нос, слепил глаза за очками. Мы находились в центре бешеного движения песков, вздыбленных ветром, в середине огненного колеса, сбившись в одну кучу с верблюдами.

Создавалось впечатление какого-то форс-мажора[6], аварии, близкой беды. Это подчеркивалось суетой, которую подняли погонщики, их перекрикиваниями и непонятными жестами.

Во всей этой кутерьме Михаил Кузнецов один оставался совершенно спокоен и как-то странно улыбался.

У меня кружилась голова, миссис Конвел побледнела. Сильный порыв ветра согнул ее тщедушное тело, и показалось, что ее сейчас снесет, и она улетит в своем пустынном костюме и шляпе «здравствуй — прощай», не сказав ни «Здравствуй», ни «Прощай»…

— Хамсин! — закричал не своим голосом Ам-Рами, и его помощники эхом повторили за ним: «Хамсин!»

Так вот он каков, ветер пятидесяти дней, осыпающий горячим песком Нильскую долину, дующий пятьдесят суток, губящий людей и животных в пустыне!

Поведение наших спутников вызывало у нас тревогу. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы Кузнецов не прокричал, обращаясь к Ам-Рами:

— Довольно уже, хватит!

На минуту мне показалось, что давно известный мне Миша Кузнецов оказался заклинателем ветра. Но ветер дул по-прежнему.

Изменилась картина только в нашем маленьком караване. Сразу успокоившись, погонщики взяли под уздцы верблюдов, поместили нас между ними, и так, уже пешком, мы двинулись очень медленно, но не на юго-восток, откуда дул ветер, а строго на запад, поскольку можно было ориентироваться в этой песчаной буре.

Не прошло и получаса, как перед нами выросли светящиеся неоновые буквы: «Ресторан Хамсин»…

Приведя себя в порядок, глубоко разочарованные и почему-то даже несколько сконфуженные, мы сидели в углу вполне благоустроенного зала с подачей кондиционированного воздуха, где только тонкий слой золотистой пыли на всем напоминал о том, что делалось снаружи, за окнами, завешанными плотной тканью.

Мальчики-бои беспрерывно работали метелочками из перьев, но тончайшая пыль упорно просачивалась где-то в щели окон или влетала в двери, то и дело впускающие новых, подобных нам «жертв пустыни».

Она походила на тонкий слой золотого песка, остающийся на дне лотка после промывки.

Кузнецов объявил жизнерадостным голосом, что мы застряли здесь надолго.

— Неужели на все пятьдесят дней? — испугалась Маргарет, но Кузнецов сказал, что, если ночью, как это иногда бывает, хамсин хоть несколько утихнет, мы будем продолжать наш путь, так как до Великих Пирамид уже совсем недалеко.

Мне хотелось вставить язвительное замечание, что до них и было недалеко и что при такой благоустроенности пустыни вряд ли стоило грузить бурдюки с водой на верблюдов, но я подумала, что Миша поддержал этот розыгрыш «для интересу».

Ам-Рами продолжал привычную игру, заметив, что ночью нас ждут «новые трудности».

Муджахид, сидевший с нами за столом, подыгрывал ему, давясь от смеха.

Я только теперь как следует его рассмотрела. Он был очень похож на отца, но как бы во втором, дополненном и улучшенном издании. То, что в отце было только намечено: редкая искорка юмора в глазах, короткая белозубая усмешка, тотчас гаснувшая между глубокими складками у рта, скупой и точный жест крупной смуглой руки, все в его семнадцатилетнем сыне повторялось в избытке. Его веселье и живость накладывались на меланхолический облик отца и скрашивали его.

— А где Рахман? — спросила я.

Ам-Рами сказал, что он пошел в пустыню: надо помочь добраться сюда группе туристов.

«Пошел в пустыню» звучало обыденно, как «побежал в лавочку». Впрочем, было бы странно, если бы это звучало иначе, учитывая, что за полчаса из этой пустыни можно добраться до фешенебельного ресторана.

Мы справились с обильным обедом и перешли к кофе, когда в двери показался Рахман. Весь запыленный, он не решался войти и жестом позвал брата, они пошептались у входа, и Рахман снова исчез.

— О чем он? — спросил Ам-Рами.

— Отец, только не сердись… — нерешительно начал Муджахид, но Ам-Рами властно прервал его:

— Говори.

— Рахман привел мистера Роберта. Они сейчас будут здесь.

Ам-Рами ничего не ответил. Известие, казалось, сразило его. Он опустил на стол сжатые кулаки, лицо его стало еще жестче, каменнее сжались губы.

Муджахид с опаской следил за отцом. Мы делали вид, что ничего не замечаем, продолжая негромкий разговор о пустяках. Тяжкое молчание отца и сына угнетало нас.

Ам-Рами сказал, обращаясь к Муджахиду:

— Приведи сюда Рахмана.

Юноша послушно поднялся, но в этот миг Рахман сам, уже вымытый и в хорошем европейском костюме, появился в ресторане. Он сопровождал высокого мужчину лет пятидесяти с лишним, несомненно англичанина. По тому, как впились в него глазами Ам-Рами и Муджахид, нетрудно было догадаться, что это и есть мистер Роберт.

Он был худощав, подтянут, спортивный костюм подчеркивал то, что худоба эта не от старческой слабости, а результат тренировки. Темно-коричневое от загара лицо казалось еще темнее от маленьких седых усиков над сильно выдающейся верхней губой.

Англичанин направился прямо к нашему столу. Ам-Рами хотел пойти ему навстречу, вероятно желая, чтобы их разговор не происходил на глазах у посторонних.

Но что-то, может быть растерянность, задержало старика, и мистер Роберт очутился у нашего стола.

Он протянул руку Ам-Рами, но тот не подал своей.

— Зачем вы приехали? — сурово спросил он.

— Надо же кончить дело, — с досадой ответил англичанин, усаживаясь за столиком рядом.

— Вы приехали за моими сыновьями? — не то спросил, не то объяснил старик.

— Бог с вами, друг, вечно вы выдумываете! — англичанин отмахнулся салфеткой и углубился в меню. По его знаку Рахман сел с ним за столик.

Он бросил беглый взгляд на брата и пожал плечами, как бы говоря: что ж с ним поделаешь, со стариком!

— Не пройти ли нам на крытую веранду? Там почти не ощущается ветер, а в окна видна пустыня, если, конечно, что-нибудь можно разглядеть, — предложил Кузнецов.

Мы не понимали смысла сцены, только что разыгравшейся на наших глазах, но догадывались, что надо увести отсюда старика.

Мне показалось, что он несколько овладел собой и замкнулся в обычной своей мрачности. Но когда мы устроились на застекленной веранде с кофе и мороженым, Ам-Рами сам начал разговор.

Хотя мы не подогревали его ни одним вопросом, а только напряженно и в полном молчании слушали, он уже не прерывал своего рассказа. Все было так необычно и ново для меня, что запомнилось почти дословно. Во всяком случае то, что я поняла: английский язык Ам-Рами оставлял желать лучшего.

— Этот человек, которого мы зовем мистер Роберт, появился в наших краях очень давно. Он был тогда молод, я — тоже. Из этого вы можете заключить, как давно все это происходило. Молодой англичанин не располагал тогда большими деньгами. Но, конечно, это была не та бедность, которая выгнала меня из дому на поиски заработка, когда мне еще не было и шестнадцати.

Вероятно, вам не доводилось бывать в нищенских кварталах Хусейнии. А если вы и были там теперь, то это совсем другое дело, чем когда-то. Даже там я был, наверное, беднее всех, хотя гонялся за всяким случайным заработком так рьяно, как ни один охотник за дичью.

Если я попадал в богатые кварталы, куда мне случалось относить какую-нибудь кладь или заказ, я смотрел вокруг себя большими глазами. Эта жизнь казалась мне такой далекой, как звезда в небе. Я не мечтал ни о чем другом, как только вернуться домой хоть с какими-нибудь деньгами. Вложить их в свое маленькое хозяйство и жениться на девушке, которая меня ждала.

Я привык к тяжелой работе в поле, по пояс в каналах стоячей воды, под нашим щедрым солнцем, которое бывает так жестоко к нам, своим детям. А кайло и фас[7] словно приросли к руке феллаха, потому что если сейчас каждый ребенок шести лет идет в школу, то в те времена шестилетние выходили на поле.

Таков был обычай, который всегда бежит за необходимостью, как собака за хозяином.

Я не чурался никакой работы, но аллах прогневался на меня: не давал мне прокормить даже самого себя. И возвращение домой все отдалялось. И только во сне я видел теперь девушку, которая ждала меня.

Так прошло пять лет. Однажды меня разыскал мой ровесник, сын соседа. Он рассказал удивительные вещи. В окрестностях нашей деревни начались большие работы по розыску древних гробниц. Требуется много людей, молодых мужчин, которые не боятся тяжелой работы, а боятся голодной смерти.

Я вернулся домой и нанялся на земляные работы. К англичанам — искателям древностей.

Мистер Роберт был правой рукой своего отца, главы фирмы, которая организовала раскопки. Нет, сами они, мистер Роберт и его отец, не были ни археологами, ни учеными. Но археологи и ученые работали на них.

А они вложили в дело деньги, надеясь получить много-много больше, чем вложили. И они говорили о значении раскопок, о цивилизации и о таланте нашего древнего народа.

Я вернулся в родную деревню и начал работать землекопом у англичан. Ворочая камни от зари до зари, я заработал достаточно, чтобы отремонтировать домик, доставшийся мне от отца, и женился на девушке, которая ждала меня пять лет.

Фирма дала заработок многим жителям окрестных деревень, а они дали фирме славу и деньги, большие деньги, потому что раскопки были успешны. А найденные древности, которым, как я теперь понимаю, и цены не было, поплыли на пароходах от наших берегов в Европу и Америку.

Удачливые предприниматели замышляли новые поиски и все глубже вгрызались в недра земли. И все громче твердили о цивилизации и о талантах нашего древнего народа.

А под землей все шло по-прежнему. Фирма экономила, крепежные работы велись кое-как. Не раз происходили обвалы, и не однажды хоронили мы близких в каменных недрах земли.

Шли годы. Старик умер, и мистер Роберт стал главою фирмы. И уже мои старшие сыновья ушли в штрек. Я называю подземную галерею штреком, потому что она имела вид штрека, со своими каменными подпорками и деревянными креплениями. Только добывали мы не уголь, а древности. Древности, которые не греют, как уголь, но стоят гораздо больше и прославляют нашу страну во всем мире.

Возможно, вы осудите меня за то, что я отправил четырех своих сыновей зарабатывать деньги в гиблом месте, где человеческая жизнь ценилась много дешевле черепка древнего сосуда, но все не так просто.

Поиски под землей манили и завлекали молодых людей, словно азартная игра, которая лишает человека разума.

Но это не была игра: здесь была благородная цель. И не только заработок светил молодым людям во тьме подземных галерей.

Не один десяток лет наши люди проходили с кайлом по каменным подземельям, и это дело стало их делом, их профессией. Мальчики слушали рассказы отцов о великих сокровищах, скрытых под землей. А когда старый человек рассказывает о своем прошлом, то, да простит его аллах, он всегда найдет, чем приукрасить его. Юноши хотели не отставать от отцов в мужестве. И с этим ничего нельзя было сделать.

И в самом деле, разве многим людям выпадает счастливый случай войти туда, куда тысячелетиями не ступала нога человека? И первому увидеть нетленным то, что тысячелетия было скрыто от глаз людей?

Своими руками я однажды отвалил каменную плиту, за которой светился полированный алебастровый саркофаг…

Нет, я не казню себя за то, что отпустил сыновей.

Я казню себя за то, что не кровь, а вода смирения текла в моих жилах. За то, что только между собой тише, чем шелестит тростник под легким ветром, говорили мы о злодеяниях наших хозяев. И неслышно роптали. А хозяева продолжали экономить, и ставить негодные крепления, и губить людей.

…Кто может предсказать черный день твоей жизни? Если аллах хочет покарать тебя, он не засылает вперед своих вестников. И горе обрушивается на тебя, словно каменный свод, и вдавливает тебя в землю.

Роберту говорили о том, что шахта слабо укреплена, о том, что она опасна… Но, говоря об этом, не уходили из шахты.

А ведь если бы мы все ушли, и сели бы на корточках в тени под навесом, и сидели бы так долго, даже молча, то хозяева укрепили бы свод. Ведь они вложили в работы большие деньги и не захотели бы их терять.

Но мы были каждый по себе и не чувствовали своей силы.

В той шахте я был вместе с сыновьями, с двумя своими старшими сыновьями. Каменное небо раскололось над нами и увлекло нас потоком камней глубоко вниз, туда, где нашли смерть мои сыновья. Я был вместе с ними там, в их каменной могиле. Недвижим, как они.

Но когда нас отрыли, я оказался жив. И я остался жить…

Ам-Рами замолчал. Глаза его были прикованы к стеклянной двери, которая вела в ресторан. К двери, за которой сидели двое: его младший сын Рахман и человек, который был виновником несчастий семьи.

Словно отвечая на мысли отца, не выраженные вслух, Муджахид успокоительно заметил:

— Сейчас совсем другие времена, отец. И о подземных рабочих заботятся. Что страшного в том, что брат будет работать в поисках древностей!

— Нет, — сказал старик. — Я ничего не забыл.

Муджахид подошел к окну и отдернул занавес.

В застекленную веранду вошла пустыня.

Все было настоящее там, за стеклами: неистовое беснование хамсина, грозная игра стихии, беспредельное пространство, которое угадывалось за крутящимся вихрем песка.

И все это снимало наше мелкое разочарование и наши иронические мысли о бутафорской поездке в пустыню.

И хотя мы не могли их сейчас видеть, ясно ощущалась близость Великих Пирамид.