Сержант Хабрак служил в армии Империи уже двадцать лет и потому сразу распознал взгляд Берна, едва тот показался за стальной решетчатой дверью. Именно так смотрят старшие офицеры, готовясь поднять людей в самоубийственную атаку, так смотрят пехотинцы, доведенные до той грани отчаяния, за которой им остается лишь бунт, так смотрят крестьяне, готовые с серпами и вилами броситься на Рыцарей в доспехах, чтобы отомстить за насилие и грабежи. Поэтому сержант сразу вскочил, нашаривая на поясе связку ключей.

– Отпирай чертову дверь, пока я с петель ее не срезал, – просипел Берн.

– Секунду, мой господин. Одну секунду.

Дрожащими руками Хабрак вставил ключ в замочную скважину, повернул его и отворил дверь.

Берн прошел мимо сержанта, и тот даже закашлялся – Граф вонял, точнее, смердел, как закрытая конюшня в жаркий летний день. Да и на платье у него, кажется, дерьмо? Точно – саржевая ткань цвета давленой земляники лишь кое-где проглядывает из-под корки самого натурального дерьма. Да, видок у Графа такой, будто он всю ночь в навозе кувыркался!

Услышав кашель, Берн остановился и глянул на Хабрака через плечо: длинная рукоять меча за спиной графа наискось перечеркнула его лицо.

– Тебе что-то не нравится? – тихо, со смертельной угрозой в голосе спросил Берн. – Может быть, запах?

– О-о-о, нет-нет, мой господин. Все в полном порядке.

– А вот это неожиданно, учитывая, что я в дерьме с головы до ног.

– Я… я, мой господин, я…

– Хорош брехать. Отпирай.

– Ваш… э-э-э… меч… э-э-э… господин Граф… – замялся сержант.

– Не надейся, Хабрак. Сегодня я пройду внутрь с ним.

Как всякий нормальный человек, Хабрак до дрожи в коленках боялся и непредсказуемого нрава Графа Берна, и его разящего точно молния клинка. Однако сержант не зря пять лет сторожил Имперский Донжон: он хорошо знал и свои обязанности, и права.

– Таковы… э-э-э… правила, мой господин. Безопасность.

– Неужто боишься, что кто-нибудь из вонючих тошнотиков там, внизу, отберет у меня меч?

На этот вопрос не было правильного ответа, и Хабрак, не желая раздражать бесноватого графа, зашел с другой стороны:

– Сам Император оставляет у меня меч, да и другое оружие, когда идет вниз. Стража Донжона и та носит оружие лишь с его личного позволения. Если вы думаете, что Император не прав, то с ним это и выясняйте.

Скалясь от злости, Берн рванул пряжку ремня, который держал ножны, и бросил Хабраку меч, словно вызов: попробуй, мол, не поймай. Но пальцы сержанта пиявками облепили ножны, и он бережно повесил оружие на крючок позади своего стола.

– А еще вам понадобится фонарь, если будете проходить мимо Ямы. Патруль тушит последний факел в полночь.

Берн едва не испепелил старого служаку взглядом. Стиснув кольцо фонаря белыми от напряжения пальцами, он ждал, когда сержант справится с замками. Глаза Графа были прикованы к двери, и казалось, будто он смотрит сквозь нее в самую глубину скальной крепости и там видит лицо человека, которого презирает.

Отперев замки, Хабрак распахнул перед Графом дверь, и тот шагнул на узкую, вырубленную в скале лестницу, уводившую круто вниз, в темноту. Из-за спины Графа на сержанта пахнуло душной вонью забродившего дерьма и немытых тел. Воздух тюрьмы был настоян на испарениях гнилых зубов и чахоточных легких множества мужчин и женщин. Хабрак поспешно закрыл за Графом дверь и с облегчением вернулся за стол.

Имперский Донжон Анханы расположен в сети тоннелей, прорубленных в песчанике Старого города поколениями камнегибов. Начало Донжону положила естественная пещера в форме котла, такая глубокая, что в ней поместился бы трехэтажный дом, – ее превратили в центральный общий зал, известный теперь как Яма. Примерно в двадцати футах над полом ее опоясывает каменный карниз, тоже природного происхождения, который камнегибы превратили в балкон, – теперь по нему день и ночь вышагивают стражники с арбалетами и дубинками, окованными железом.

В Яме всегда полно людей, которые ждут: арестованные – суда, до которого могут пройти месяцы, а то и годы; осужденные – отправки в приграничные гарнизоны или шахты на востоке Империи. Яма – единственное помещение Донжона, где свет не гасят никогда: лампы коптят здесь день и ночь, покрывая каменный потолок слоями сажи. На балконе чернеют двери, вырубленные в скале через примерно равные промежутки, – это входы в тоннели, которые расходятся от Ямы, как спицы от центра колеса. Каждый тоннель заканчивается отдельной камерой, где сидят мелкие дворяне, члены банды Кроличьих нор – в общем, те, у кого есть деньги, чтобы откупиться от Ямы, или связи, чтобы ее избежать.

Одиночное заключение – роскошь в Имперском Донжоне. Тех, кто начинает бунтовать, отправляют в Шахту.

Донжон – место глубокой тьмы и густого смрада. Запахи горького отчаяния и кровавой жестокости борются здесь с вонью человеческого дерьма и гнилого мяса. Вход и выход один – через погреб здания Суда, по той самой лестнице, по которой на балкон Ямы только что спустился Берн. Одним словом, проще про́клятой душе покинуть ад, чем заключенному – выбраться из Имперского Донжона.

Пока Берн огибал дугу балкона, стражники подозрительно смотрели ему вслед. Они привыкли доверять только друг другу. Но Берн их не замечал.

Двери, ведущие к одиночным камерам, запирались на засов и на ключ. Засов – здоровенная перекладина на болтах – накладывался, чтобы не дать пленнику выбить дверь. Но если он все же ухитрялся выбраться из камеры, то дверь в его тоннель просто запирали на ключ, чтобы он не успел освободить арестантов в других отсеках, прежде чем его скрутит стража.

У Берна был свой ключ от нужной ему двери. Он привел в вертикальное положение засов, щелкнул замком и вошел.

Камера оказалась неожиданно уютной, по стандартам Донжона конечно: кровать с матрасом из перьев, чистыми простынями и одеялом, небольшой письменный стол, удобный стул и даже полка с книгами, чтобы скрасить долгие часы одиночества. Чистоту и порядок нарушал только поднос с остатками еды: свиная рулька, картофель и пропитанная подливкой хлебная горбушка. Заключенный заворочался во сне, разбуженный лязгом замка и светом фонаря, который Берн со стуком опустил на стол рядом с подносом.

Пленник перекатился на бок и прикрыл ладонью заспанные глаза:

– Берн? Ты?

– Ты не сказал мне всю правду, Ламорак, – заявил тот, сдвинул Защиту на пальцы ноги и без долгих предисловий размахнулся и так пнул кровать, что та разлетелась в щепки.

От пинка лопнул матрас, и в камере точно пошел снег – полетели к потолку перья. Вместе с ними взлетел и Ламорак, бессильно колотя руками и ногами по воздуху, но упасть не успел: пальцы Берна сомкнулись вокруг его лодыжки раньше, чем он коснулся пола. Так сокол стремглав обрушивается на добычу.

Берн держал извивающегося Ламорака на вытянутой руке и наслаждался силой и властью, дарованными ему Ма’элКотом, точнее, упивался ими. Надо же, одной рукой держать на весу противника, превосходящего его ростом, и при этом не чувствовать напряжения – от восторга у Графа чаще забилось сердце и жаркая волна согрела пах.

– Представь, – сказал он сипло, – как треснула бы твоя башка от такого пинка.

– Берн, не надо, Берн…

Ламорак в жалкой попытке защититься прикрыл скрещенными руками лицо – ясно же, что эти красивые мускулистые руки раскололись бы от удара еще быстрее, чем доски кровати.

– Чуешь вонь?

– Берн… успокойся, Берн…

Одним движением запястья Берн ударил Ламорака о каменную стену камеры. На камне остался след – кровь и куски кожи, а из руки над локтем Ламорака выглянула розовато-белая кость. Ламорак застонал, но не вскрикнул. Секунд десять в камере было тихо, только капли крови звонко шлепались из раны на пол.

Наконец Берн сказал:

– Попробуем еще раз. Чуешь, чем от меня пахнет?

Ламорак с трудом кивнул – его лицо стало одутловатым от крови, которая прилила к голове.

– Что… случилось? – хрипло выдавил он.

– Какую роль в этом играет Паллас Рил?

– Берн, я…

Берн опять приложил Ламорака о камень, на этот раз лицом. Кожа на лбу лопнула, по длинным золотистым волосам потекла кровь.

Однако у Берна было мало времени: скала Донжона замедляла Поток. Правда, Ма’элКот дал ему питающий Силу осколок гриффинстоуна, который Берн носил на шее вместо подвески как раз на такой случай, но ведь его надолго не хватит.

– Сколько раз я должен повторять свой вопрос?

Ламорак лопотал что-то неразборчивое, но Берн думал о другом. Мысленно он снова переживал ту унизительную трепку, которую Паллас Рил и ее вонючие нищие задали ему и Котам.

Сперва на его голову обрушился дом – еще одно унижение, правда короткое: из-под завала он выбрался меньше чем за минуту, голыми руками расшвыряв балки толщиной в фут так легко, как обычный человек бросает снопы соломы. В ярости он пустил по ее следу Котов, и те понеслись по улицам Промышленного парка в сторону Кроличьих нор.

И тут в них со всех сторон полетело дерьмо.

С кем тут было драться, кого догонять, кроме нищих, которые прицельно обстреливали их какашками? Коты заметались, бросаясь то за одним стрелком, то за другим, и окончательно смешали ряды. Иные так увлеклись погоней, что скрылись в лабиринте нор, где сгинули без следа.

Ма’элКот отказал Берну, когда тот обратился к нему с просьбой прислать огненные стрелы для разгона нападающих. «Избиение людей на улицах столицы может привести к незапланированным результатам. Сосредоточь лучше внимание на Актири, которых ты выследил, иначе они сбегут, пока ты мечешься по Крольчатникам».

Берн с проклятиями бросился к заброшенному складу, ворвался в подвал, готовясь перебить всех, но там никого не было. Всего на четверть часа жалкая нора осталась без присмотра, и на́ тебе – птички упорхнули все до одной. Как будто Паллас Рил специально увлекла за собой Котов. Хотя кто их знает, этих Актири, может, их там никогда и не было. Но все равно Паллас Рил как-то замешана в это дело с Шутом Саймоном, и Кейн тоже, а он, Берн, не такой дурак, чтобы верить в совпадения.

А что, если Шут Саймон… если Кейн и есть он!

Мозг Берна кипел. Он даже забыл про Ламорака, который висел у него в руке головой вниз. Да, такое возможно, вполне возможно. И плевать, что он не владеет магией, – на это у него есть Паллас Рил. Больше того, в этом есть смысл: недаром Кейн прославился умением без мыла влезать врагам в душу – взять хотя бы тот случай с Кхуланом Г’таром…

Вот и Ма’элКот пригласил его во дворец, накормил, снабдил доспехами, даже отдал ему кресло самого Берна!

Кейн должен умереть.

Сегодня. Сейчас.

– Это бесполезно, – промямлил Ламорак.

– Что?

– Почему ты не хочешь понять меня? Почему не слышишь того, что я тебе говорю?

Берн скривился от отвращения, глядя на свою жертву:

– Тошно слушать, как ты ноешь. Их там не было, ты, глупый козолюб. Актири не было в подвале того склада. Либо ты солгал мне, либо ты и впрямь ничего не знаешь, а значит, толку от тебя по-любому нет.

– Послушай меня, Берн, – прервал Ламорак, хватая его за колено. – Клянусь тебе, я не знаю, что там произошло, но Паллас Рил…

Однако Берн уже перестал следить за его мыслью – ему представилось, как гладкая поющая сталь Косаля впивается в тело Кейна. С чего бы начать? Отрубить ему ногу? Или отсечь ухо для разминки? А может, ударить пониже, в пах, – при этой мысли Берн почувствовал шевеление в районе мошонки. А под конец он вгонит Косаль в задницу Кейна, да так, чтобы острие вышло изо рта…

– …Наша сделка, – продолжал Ламорак. – Берн, ведь мы заключили сделку.

Берн дернул плечами и разжал руку. Ламорак рухнул на каменный пол, едва успев прикрыть голову руками. Берн бесстрастно наблюдал за его попытками встать.

– Знаешь что? – заговорил он и вдруг протянул Ламораку ключ от камеры. – Пожалуй, я дам тебе шанс. Успеешь взять ключ – ступай на все четыре стороны.

– Берн…

Но тот, выбросив в сторону ногу, уже описал ею в воздухе стремительный пируэт, закончившийся ударом в бедро, – кость треснула с таким звуком, какой бывает, когда рубят мясо, и Ламорак упал, обеими руками держась за сломанную ногу и кусая губы, чтобы не закричать.

– Ты опоздал, – сказал Берн. – А ведь я давал тебе шанс. Извини.

Он опустился на колено и перекатил Ламорака на живот. Тот застонал, когда Берн с силой раздвинул ему ноги, буквально отдирая друг от друга сведенные болью бедренные мышцы. Штаны Ламорака затрещали под его пальцами.

– Не надо! – взмолился тот хриплым от напряжения голосом. – Бога ради…

– Какого из них? – спросил Берн, пальцами раздвигая ему ягодицы, но вдруг остановился и вздохнул. Нет, ему был нужен другой. А этого даже не хотелось.

Ему нужен Кейн.

И Паллас Рил. Оба. Привязать их обоих ремнями к столам в Театре Истины, и пусть мастер Аркадейл серебряными булавками вынет их глазные яблоки из глазниц и закрепит так, чтобы каждый из них видел, что творят с другим.

Но, увы, этому не суждено сбыться: Кейна придется убить сегодня. Слишком он опасен, этот скользкий козлиный ублюдок, чтобы оставлять его в живых надолго.

Берн встал. Ламорак лежал ничком, бледный от унижения и боли. Граф вышел и запер за собой дверь.

Перед тем как подняться в здание Суда, где уже давно погасили весь свет, он остановился у решетчатых ворот, чтобы забрать свой меч. Закинув ножны за плечи и затягивая нагрудные ремни, он обратился к сержанту:

– Хабрак, пошли за мастером Аркадейлом. Я хочу, чтобы Ламорака переправили в Театр Истины сегодня же. Поспеши, чтобы мастер успел вставить его в свое полуночное представление. Скажи ему, пусть выведает о Шуте Саймоне все, что сможет, хотя это не важно, – по-моему, Ламорак и так уже рассказал все, что знал. В общем, скажи Аркадейлу, пусть не спешит и позабавится как следует, а выживет Ламорак или нет – не важно.

Хабрак отдал честь:

– Слушаюсь, господин Граф.

– Хороший ты мужик, сержант.

И Берн вышел, задержавшись в здании Суда лишь для того, чтобы отпустить поджидавших его Котов, – на этих улицах охрана ему не нужна.

Снаружи он остановился и сделал глубокий вдох. Ощутив, как воздух наполняет его легкие, и представив, как вместе с ним туда вливается ночная тьма, он невольно ухмыльнулся.

Берн раскинул руки и широко улыбнулся сияющему звездному небу. Наступило его любимое время суток: тихая безлюдная полночь. Сон спустился на город, накрыв его одеялом покоя. На улицах прохладно, свежий воздух чист, горожане отгородились от ночи ставнями и видят сны о прошедшем дне. Они уверены, что от заката до рассвета с ними не случится ничего по-настоящему важного и серьезного.

И разумеется, ошибаются, особенно сегодня.

Потому что с ними может случиться Берн.

Сунув большие пальцы за поясной ремень, он неспешно шагал по улице и думал об этом.

На ходу он разглядывал окна, представлял себе почтенных граждан, спящих за ними. Вот, например, те ставни, дощатые, черная древесина слегка поседела от времени: за ними вполне могут жить молодые супруги. Он – серьезный, работящий парень, медник или лудильщик из местной кузницы, той, в конце улицы, она – молодая очаровательная женушка, берет стирку за две серебряные монетки в неделю, и их драгоценная дочурка, которой вот-вот исполнится шесть. Может быть, завтра у нее как раз день рождения; и она лежит сейчас в постельке, не спит и молит богов, чтобы завтра ей подарили настоящее платье.

Забраться внутрь ничего не стоит. Колдовская Сила, которой он наделен, легко позволит ему вскочить на подоконник прямо отсюда, а Косаль разрежет оконный переплет. В животе у Берна потеплело и зашевелилось – он будто уже видел, как беспокойно замечется во сне лудильщикова жена, когда Берн прокрадется в спальню, как блеснут из-под век глаза самого лудильщика, но тут же потухнут, потому что Косаль быстро выпьет из него жизнь. Он уже чувствовал, как сердце перепуганной жены лудильщика бьется об его грудную клетку и как она напрасно старается вырваться из его хватки, пока он трахает ее в луже мужниной крови.

И наконец девочка, дочка, осиротевшая в таком нежном возрасте, при таких страшных обстоятельствах. Респектабельные горожане наверняка одобрят его намерение удочерить ребенка: да-да, он так и видит их довольные физиономии. В конце концов, не зря же он Граф, кто посмеет ему отказать. И тогда она станет принадлежать ему целиком и полностью, и он, только он один будет растить ее, тренировать ее ум и тело, особенно тело, такое гибкое в его объятиях, когда он возьмет ее девственность, открыв ей наконец, как умерли ее родители… и тогда ее руки обовьют его спину, и она шепнет ему в самое ухо: «Я знаю… я поняла это с самого начала… я давно люблю тебя, Берн…»

Берн усмехнулся своим мыслям и тряхнул головой. Нет, он не станет этого делать, по крайней мере сейчас.

Главное, что он сможет, если захочет.

Так что пусть живут пока. Кто знает, может быть, в другой раз он решит иначе.

Ему было хорошо, по-настоящему хорошо – в последний раз он чувствовал себя так, когда убил тех двух ублюдков-гладиаторов в Крольчатниках. Он был свободен и полон света.

А все потому, что он наконец принял решение: он пойдет и убьет Кейна. Только теперь он осознал, как угнетал его дух приказ Ма’элКота оставить этому змеенышу жизнь, – тяжесть всегда познаешь, только сбросив ее с плеч.

Конечно, Ма’элКот рассердится на него – люди вообще не любят, когда им перечат, – но потом он простит Берна и даже будет благодарить.

Как всегда.

Ма’элКот всегда прощал, всегда принимал и всегда ценил Берна именно за то, какой он есть. Время от времени он лишь просил Берна проявлять сдержанность, но никогда не просил его стать другим. В этом была разница между Ма’элКотом и всеми, кого Берн знал в жизни.

Ма’элКот его любил.

Берн потянулся по-кошачьи, так что его выворотные суставы защелкали, заходили туда-сюда под кожей. Потом он ухмыльнулся луне, прикинул взглядом высоту черной в темноте стены Старого города. Миг – и он сорвался с места и побежал по Десятой улице, разгоняясь так, что ветер свистел в ушах. В двадцати шагах от гарнизонной конюшни он подпрыгнул, и колдовская Сила помогла ему взлететь прямо на крышу. Там, не задержавшись ни на секунду, он снова подпрыгнул, перескочил на крышу офицерской казармы, а оттуда – на вершину стены. Всего три прыжка вознесли его на высоту в десять человеческих ростов.

Стоя на зубчатой стене, он раскинул руки, захохотал и крикнул:

– Господи, клянусь моими ноющими яйцами! Я люблю быть собой!

Пара перепуганных часовых из Первой башни, массивного сооружения, защищавшего подступы к острову с нижнего течения реки, робко приближались к нему, но арбалеты все же не бросали, держали на изготовку.

– Не двигаться! – крикнул один. – Кто ты?

Вместо ответа Берн отстегнул Косаль и положил его на зубчатую стену.

– Я Граф Берн, – сказал он, – а это мой меч. Присмотрите за ним, пока я не вернусь.

И он снова раскинул руки и прыгнул. Описав в воздухе изящную дугу, он вошел в воды Большого Чамбайджена, но еще прежде он взялся обеими руками за Щит и повернул его так, что тот буквально разрезал воду ребром, и Берн без единого всплеска погрузился на глубину. Камни и грязь на дне потока не доставляли ему ни малейшего неудобства, и он долго и с наслаждением плескался в воде, смывая засохшее дерьмо с платья и расслабляя мышцы спины, закаменевшие от гнева.

Таков был великий дар Ма’элКота. Благодаря ему Берн получал все, чего хотел. Он брал что хотел и когда хотел, и никто не мог сказать ему «нет». Остановить его мог лишь Ма’элКот, но он никогда этого не делал. На все выходки Берна он смотрел сквозь пальцы – так снисходительный отец смотрит на юношеские шалости любимого сына, не браня, но мягко направляя.

Настоящий отец Берна, суровый аскет, имел крупный чин в монастырской иерархии одного из городов далекого юга, где воспитывал единственного сына железной рукой, как может только фанатик. В тихую заводь провинциального города отец Берна попал по распоряжению вождей фракции умеренных Джгантитов, которым в ту пору принадлежало большинство в Совете Братьев. Крайние взгляды непримиримого монаха грозили испортить отношения Монастырей с низшими людьми, вот начальники и заслали его в провинцию, от греха подальше.

Отец растил Берна своим послушным орудием в войне против низших, воспитывал его как непобедимого воина, но ни разу не удосужился спросить, чего хочет сам Берн, желает ли он стать смертельным оружием?

Зато сам Берн прекрасно знал, чего хочет.

Берн хотел жить, причем по-настоящему, а настоящая жизнь в его представлении выглядела так: дерись насмерть, трахай все, что движется, жри от пуза, пей допьяна, проигрывайся в прах и вообще делай все, что хочешь, живем-то один раз. В том, что никакой другой жизни не будет, Берн не сомневался и потому старался впихнуть все удовольствия в одну.

В семнадцать лет он наконец показал отцу, как усвоил его науку: избил старого дурака до крови, забрал у него меч, все золотые монеты, какие нашел, кувшин вина и лучшего коня, на котором поехал в город. Там он скоро обнаружил, что не имеет себе равных в искусстве обращения с мечом, а если и находился кто-то столь безрассудный, что отваживался выйти против него, то Берн отправлял его на тот свет уже на счет «десять». Неудивительно, что проблем с деньгами он не знал.

Так прошло десять лет, и это была замечательная жизнь. И все же та, которую он вел сейчас, была лучше.

Плескаясь в водах Большого Чамбайджена, он вдруг подумал: интересно, а знает ли отец о его службе у Ма’элКота? И если знает, то как ему такая ирония? Ведь даже пойди он по стопам родителя и то не сумел бы воплотить его идеалы лучше, чем служа Ма’элКоту. Ну разве не забавно? Самому Берну такое положение вещей казалось до того смешным, что он начинал хохотать, стоило ему только вспомнить об этом.

Он подплыл к берегу, выбрался на сушу и полез прямо по отвесной стене, с легкостью находя опору для ног и рук в промазанных известью швах между большими камнями. Наверху он застал обоих часовых там, где и оставил: тревожно переминаясь с ноги на ногу, они сторожили меч. Ухмыльнувшись, Берн перекинул ножны за спину, потом пожал плечами и отстегнул кошель, который висел на перевязи. Почему бы нет? Он швырнул часовым по золотому ройялу – те, упав на колени, судорожно зашарили по камням в поисках монет: еще бы – недельный заработок, а то и больше, – а сам, лениво отсалютовав им, прыгнул со стены на крышу казармы, потом на крышу конюшни, а оттуда на мостовую.

Там он фальшиво затянул себе под нос какой-то мотивчик и весело зарысил к дворцу Колхари. В голове у него уже складывался сценарий:

«Клянусь тебе, Ма’элКот, он сам на меня кинулся. Прямо как в „Чужих играх“ на днях. Я пошел к нему, чтобы помириться. Только помириться, и все. Бренди захватил, пару сигар… А он на меня набросился. Пришлось его убить, выбора не было – он или я, Ма’элКот, клянусь!»

Вот так. И дело будет сделано, и он, Берн, останется чистеньким.

Прямо как сейчас, когда он только что вышел из реки.

Чистый-то чистый, но все еще распаленный – трахнуть бы труп Кейна, да жаль, оправдание придумать нельзя. На бегу Берн потер рукой штаны спереди – черт, и правда стоит, да еще как стоит-то. Видно, придется с этим что-то сделать, а уж потом идти к Кейну. Иначе разве Ма’элКот ему поверит, если он явится перед ним с такой горой в штанах?

И тут милосердные боги послали ему еще подарок: пробегая мимо какой-то подворотни, он услышал знакомый шепелявый свист – так шлюхи зазывали клиентов. Он остановился – в переулке стояла эльфийская девчонка, прутиками рук придерживая шаль вокруг прозрачных плеч.

Берн приветливо улыбнулся:

– Что, вечерний звон пропустила?

Она согласно кивнула, глядя из-под длинных серебристых ресниц:

– Мне нельзя оставаться на улице. Дай мне кров на эту ночь, и я раскрою тебе… – тут она призывно качнула бедрами, – я раскрою тебе древние тайны…

– Раскроешь, – пробурчал он, – только сначала здесь.

Он шагнул за ней в подворотню, а когда через пару минут вышел, довольный, ее изломанное тело еще подрагивало в агонии – так конвульсивно дергается некоторое время оторванная от тела паучья нога.

Но что поделаешь, вечерний звон был? Был. Значит, все обязаны погасить огни и сидеть по домам, а он, как Граф Империи, стоит на страже ее законов.

И он отправился к себе, чтобы переодеться в сухое, а заодно послать слугу за бренди и сигарами – он возьмет их с собой к Кейну как залог мира, а когда тот откроет дверь, ворвется в его покои и убьет.

Напевая себе под нос, Берн бодро шагал по коридору к покоям, где жил теперь Кейн. Его рука уже легла на ручку двери, когда с ним вдруг заговорил Ма’элКот.

БЕРН. ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?

Берн моргнул. Речь Ма’элКота, вернее, его рев, который в любую секунду мог наполнить мозг любого из его Детей, прошедших обряд Перерождения, грянул в голове Берна, как Божий глас, едва не разорвав ему череп. Берн чуть не выронил бренди.

– Ничего, – ответил он пустоте. – Пришел навестить Кейна. Помириться хочу…

ПОЧЕМУ ЛАМОРАК ОКАЗАЛСЯ В ТЕАТРЕ ИСТИНЫ?

Тыльной стороной ладони Берн сильно надавил себе на глаза, как будто всерьез боялся, что они выскочат.

– Я… э-э-э… просто хотел избавиться от него, ведь он нам больше не нужен. Да и никому другому тоже. А зачем кормить бесполезный рот, деньги зря тратить?

ДЕНЬГИ НЕ ТВОИ, НЕ ТЕБЕ И РЕШАТЬ, БЕРЕЧЬ ИХ ИЛИ ТРАТИТЬ. А ОТ ЛАМОРАКА ЕЩЕ ЕСТЬ ПРОК. ПОКА МЫ С ТОБОЙ БЕСЕДУЕМ, КЕЙН ПРОБРАЛСЯ В ДОНЖОН, ГДЕ ЯКОБЫ СПАСАЕТ ЕГО И ЖЕНЩИНУ, ЧТОБЫ ВТЕРЕТЬСЯ В ДОВЕРИЕ К НИМ И К ШУТУ САЙМОНУ.

– Втереться в доверие?.. – повторил Берн, глядя на запертую дверь и соображая так же стремительно, как обычно работал мечом. – Ма’элКот, я еще могу отменить приказ – верхом я доберусь туда за пять минут.

НЕТ. ПУСТЬ УМИРАЕТ. ОТМЕНИТЬ ПРИКАЗ – ЗНАЧИТ НАЧАТЬ ПРОТИВОРЕЧИТЬ СЕБЕ, А ЭТО НЕИЗБЕЖНО ВЫЗОВЕТ ПОДОЗРЕНИЯ У СТРАЖИ, ДА И У САМОГО ЛАМОРАКА. ЛЮДИ ШУТА САЙМОНА ПОВСЮДУ, НИКТО НЕ ДОЛЖЕН ДАЖЕ ЗАПОДОЗРИТЬ, В ЧЕМ НАШ ПЛАН. ЖЕНЩИНЫ ХВАТИТ… НО, БЕРН, ЗНАЙ, ЧТО Я ОЧЕНЬ НЕДОВОЛЕН ТОБОЙ.

– Ма’элКот, прости меня, прошу… – забормотал Берн, но Присутствие уже оставило его разум.

Глубоко вздохнув, Берн положил сигары и поставил бренди на пол у двери Кейна. Потом круто развернулся и бросился бежать. По коридорам он несся как ветер, перескакивая через ступеньки и едва вписываясь в повороты, и вскоре уже был у конюшни, где держали своих скакунов Рыцари дворцового караула.

Берн не успел рассказать Ма’элКоту о своих подозрениях насчет Кейна – Император, видимо, все еще очарован этим скользким гадом, – но это ничего, зато он, Берн, спасет Империю, прямо здесь и прямо сейчас.

Он все же посчитается с Кейном – убьет его, но чужими руками, так что на нем, Берне, не окажется ни капли его крови.

И это, конечно, жаль – он предпочел бы убить его сам. Но что поделать, в трудные времена истинный патриот должен быть готов к любым жертвам.

Седлать коня он не стал – время тратить, – ограничился только уздечкой. Купив за пару золотых ройялов молчание стражи у ворот Диль-Финнартина, Берн галопом поскакал к зданию Суда.

Ну и пусть Кейн умрет от чужой руки, и что с того? Зато если ему, Берну, повезет, то он получит Паллас Рил, и уж ее он отделает на славу – прекрасный утешительный приз, куда более возбуждающий, чем та эльфийская шлюха.

Да, с Паллас он не будет спешить и покуражится в полное свое удовольствие.