Дорогой Михаил Григорьевич!

Спасибо за поздравление, оно пришло вовремя. Что же касается одного московского товарища, который предсказывал, что в случае Вашей смерти «на поверхности жизни не булькнет ни один пузырёк», то поверьте, что после него «булькнет», может быть, – вот и всё. Экая радость, подумаешь! Насчёт пузырька он у Льва Толстого украл⁴¹⁵. В требовании бесконечности личной жизни есть какое-то тщеславие; Бердяев где-то возмущается даже тем, что его кот не бессмертен. В смерти нет никакой тайны, вот умирать, т. е. переходить из состояния живой материи в элементарную – неприятно. «Я в жизни обмирал и чувство это знаю», – пел Фет⁴¹⁶. Но на миру и смерть красна. Уже столько поколений отправилось ad patres[44], что нам было бы даже стыдно уклониться от этой обязанности. Мнения расходятся. Монтень советовал учиться умирать⁴¹⁷, учиться ars moriendi[45], а Спиноза утверждал, что «мудрец думает не о смерти, а о жизни»⁴¹⁸. Соглашаясь с последним, я нахожу, что некоторая тренировка в этом отношении не вредит. На войне постепенно привыкаешь к смерти, а быть застигнутым врасплох, «средь шумного бала»⁴¹⁹, пожалуй, хуже.

Последняя фраза Вашего письма звучит по меньшей мере странно. Когда это я не желал Вас видеть? Вы просто выбираете такое время, когда меня нет в Москве. Да и знаете ли Вы мой последний номер телефона? Ведь в этом деле происходит постоянная кувырк-коллегия. Наш телефон теперь: 130-71-42, а в летнее время – 443-20-08. Буду ли я в сентябре-октябре в Москве, это ещё большой вопрос, может быть, придётся уйти в отпуск, звоните заранее – возможно, уедем недалеко.

Всё, что Вы пишете о лечении Зои, я принимаю близко к сердцу, но не знаю, как это рассматривать – как ступеньки к выздоровлению? Надеюсь, что клиника неврозов ей поможет. Если это в Москве и она позвонит, мы хотели бы её навестить.

Будьте оба благополучны и по возможности здоровы.

Ваш Мих. Лифшиц