В конце ноября, в пятницу, во второй половине дня по адресу: Стоун-стрит, дом семь, курьером был доставлен конверт. На лицевой стороне было указано имя Мэтью, а на обороте стояла печать лорда Корнбери.

— Что за чертово послание? — поинтересовался Грейтхаус, и когда Мэтью сообщил ему, что́ должно быть в конверте, здоровяк сказал: — Наверное, ты должен ему сказать, да?

Мэтью согласился с ним. Он взял плащ, треуголку и уже спустился до середины лестницы, когда Грейтхаус крикнул сверху:

— Настоящего рабовладельца из тебя все равно не вышло бы!

Мэтью присоединился к идущим и едущим по Брод-стрит. День был ясный, теплый для этого времени года, но все уже переоделись в легкие плащи и пальто. Мэтью пошел прямиком в ратушу, поднялся по винтовой лестнице к Маккаггерсовым чердачным владениям и постучал в дверь. Выждал — но ответа не последовало. Он догадывался, где сейчас могут быть Маккаггерс с Зедом: Берри говорила ему, что в это время года, особенно в такие солнечные дни, как этот, нужно пользоваться светом, пока не наступила зима с ее серым мраком. От внимания Мэтью не ускользнуло, что там, где находилась Берри, появлялся и Маккаггерс.

Выйдя из здания ратуши, Мэтью отправился по Уолл-стрит на восток, к гавани. Не ускользнуло от него и то, что в конце этой улицы находится невольничий рынок.

Уже почти неделю он был рабовладельцем. Это оказалось недешевым удовольствием. Макаггерс не стал возражать, так как они условились, что Зед продолжит жить все там же и по мере необходимости будет помогать коронеру. Но главным злодеем оказался Герритт ван Ковенховен, который согласился начать хоть какие-нибудь переговоры о продаже своего драгоценного раба не иначе чем в присутствии своего языкастого адвоката. Когда переговоры начались, речь зашла в первую очередь не о будущем Зеда, а об улице, которую ван Ковенховену было обещано назвать его именем. После того как он убедился, что улицу действительно нанесли на новую карту, — и увидел карту собственными глазами благодаря любезности Маккаггерса, — разговор перешел к прибыли ван Ковенховена на его вложенный капитал.

Когда отскрипели перья, у Мэтью осталось после уплаты долгов всего двадцать три фунта. Дальше нужно было попасть на аудиенцию к лорду Корнбери.

В кабинете Корнбери стояли пухлые кресла, широкий, как целый континент, письменный стол из английского дуба, а с портрета на стене сердито взирала на вошедшего королева Анна. Лорд же глядел на Мэтью скучающими глазами с голубой подводкой и лениво крутил локон высокого светлого парика, пока посетитель излагал свое дело. Излагать дело, обращаясь к мужчине в фиолетовом платье с пышными оборками из голубого кружева на груди, было нелегко. Но когда оно было изложено, Корнбери холодно сообщил Мэтью, что этой историей с Моргом бюро «Герральд» поставило его в неловкое положение перед кузиной королевой. Мэтью может, конечно, считать себя знаменитостью и ошибочно полагать, будто имеет какое-то влияние, но пусть он при выходе отсюда не заденет губой порог.

— С меня десять фунтов, если вы поставите свою подпись в течение недели, — сказал тогда Мэтью. И, вспомнив о своем положении в обществе — что он обычный горожанин, такой же, как все, — добавил: — Ваша светлость.

— Вы что, сэр, не слышите меня? В любом случае такие дела требуют времени. Хоть мы и говорим о личной собственности, нам необходимо учитывать, будет ли это безопасно для города. Этот вопрос должен обсудить городской совет. Собрание олдерменов. Некоторые из них категорически против такого рода вещей. Нет-нет. Это исключено.

Тогда Мэтью, достав из кармана, положил на стол серебряное кольцо с затейливой гравировкой из ларца Морга. И подвинул его через континент к лорду Корнбери.

Оно было взято рукой в фиолетовой перчатке, рассмотрено в свете, льющемся из окна рядом с портретом королевы Анны, и небрежно отложено в сторону.

— Красивенькое, — произнес накрашенный рот, — но у меня таких дюжина.

И тогда Мэтью извлек из кармана ожерелье серовато-голубого жемчуга, действительно ставшее очень красивым после того, как с него смыли грязь.

— Ваша светлость, простите, что спрашиваю, — сказал Мэтью, — но вы не знаете, почем нынче нитка жемчуга?

Лорд Корнбери, понятное дело, знал.

Мэтью нашел Маккаггерса, Зеда и Берри на набережной у рыбного рынка в конце Смит-стрит. К причалу подходили и швартовались небольшие суда и лодки. На мокрые доски выгружались корзины, полные даров моря. У своих тележек стояли засольщики, рыскали в поисках ужина покупатели и кошки.

Вокруг кипела торговля, рыбаки перетаскивали свой улов, а Берри и Зед стоя рисовали черными грифелями на листах больших блокнотов. Поодаль, храбрясь и бодрясь, стоял Маккаггерс, хотя было ясно, что рыбный рынок не принадлежит к числу его любимых мест в городе. Он прикрывал нос платком, пропитанным, как предполагал Мэтью, каким-нибудь ароматическим тонизирующим средством.

Мэтью направился к ним по причалу. Зед первым его увидел. Великан коснулся плеча Берри, она подняла глаза, проследила за взглядом Зеда и улыбнулась, увидев, кто к ним пришел.

— Здравствуй! — крикнула она ему.

Ее вежливая улыбка превратилась в залихватскую косоватую усмешку. Сегодня Берри была каким-то всполохом красок — как и подобало ее артистической натуре. На ней была широкополая красная шляпа и красно-желтое платье из набивной ткани с цветочным рисунком. Ее плечи и руки покрывала светло-зеленая шаль, а на руках были митенки из желтой шерсти — в них легче было работать карандашом.

— Здравствуй, — ответил он и подошел к ней, чтобы посмотреть, что там они с Зедом рисуют.

На обоих листах были еще не законченные сцены с лодками и судами, прибывающими к причалу. Рисунки Зеда были сделаны с гораздо большей яркостью и мощью, каждая линия была толщиной с палец. Как и в работах Зеда, которые Мэтью видел на чердаке, тут было что-то чуждое. Лодки и суда походили скорее на длинные каноэ с небрежно нарисованными зловещими фигурами на борту, державшими в руках, кажется, копья и щиты.

Конечно, увидеть на набережной раба за таким занятием можно было нечасто, и некоторые прохожие останавливались посмотреть и что-то бормотали себе под нос, но внучку печатника уже много раз видели в городе с подручным Маккаггерса, причем оба рисовали — с такой же легкостью, как будто просто болтали. Разумеется, все знали, что внучка печатника — девушка не без причуд (художница и учительница — чего вы хотите), но раз Маккаггерс таскается за своим слугой и держит его под присмотром, значит бояться нечего. И все же он такой гигант, возьмет разъярится, да и снесет какой-нибудь дом, что, по слухам, он и сделал с таверной «Петушиный хвост» не далее как в прошлом месяце.

— Здорово, Мэтью, — сказал Маккаггерс, протягивая руку, а другой держа платок у носа. — Как вы?

Мэтью пожал ему руку:

— Спасибо, почти пришел в себя.

Он глубоко вдохнул воздух. Пахло соленым морем, влажными досками и свежей рыбой. Очень бодрит, подумал он.

— Мы уже собирались уходить, — сказал Маккаггерс с некоторой надеждой.

— Пока не ушли, посмотрите, что у меня есть.

Мэтью поднял конверт. Берри и Маккаггерс внимательно смотрели, а Зед вернулся к рисунку. Мэтью сорвал печать лорда Корнбери, вынул лист пергамента и развернул его.

— Ох, — сказал он, увидев неприглядную загогулину. Но не важно, главное, под чем она стоит. — Вольная. — И он продемонстрировал документ сначала Маккаггерсу, а потом Берри.

— Боже! — воскликнул ошеломленный Маккаггерс. — Поверить не могу, что вы ее все-таки выбили.

Он повернулся к Зеду, который, ни на кого не обращая внимания, продолжал сосредоточенно утолщать какую-то линию.

— Мэтью! Можно я ему скажу? — спросила Берри.

— Скажешь ему? Каким образом?

— Дай мне, — сказала она.

Он отдал ей документ.

— Зед? — произнесла она. Услышав свое имя, он тут же повернул голову и посмотрел на нее сверху вниз; она протянула ему вольную. — Ты свободен, — сказала она. — Понимаешь? Свободен!

Она прикоснулась к подписи лорда Корнбери.

Он нахмурился, переводя взгляд своих бездонных эбеновых глаз с пергамента на Берри и обратно. Он не понимал, что ему показывают.

Берри перевернула документ, положила его на свой блокнот и начала что-то рисовать. На глазах у Мэтью на листке появилась рыба. Она выпрыгивала из воды, как на многочисленных изображениях рыб, сделанных Зедом и хранившихся в коробке под его кроватью. Закончив, Берри показала ему рисунок.

Он уставился на него. Его покрытое племенными шрамами лицо было неподвижно.

Потом у него медленно открылся рот. Он тихо, откуда-то из глубины горла, ахнул.

— Да, — сказала Берри, кивая. Она ласково улыбнулась ему. — Вот и ты свободен — как она.

Зед повернул голову в сторону рынка, где на столах под навесом из коричневого полотна раскладывали улов. Он обвел взглядом россыпи переливающихся серебристых, в коричневую крапинку и зеленую полоску тел, выловленных лесками и сетями: морского окуня, луциана, палтуса, трески, камбалы, луфаря, скумбрии, губана, хека. Он тоже был рыбаком. Он знал разницу между мертвой рыбой, теряющей свои великолепные краски и блеск на мокром столе, и рыбой, которой удалось соскочить с крючка или, почувствовав, что опускается сеть, уйти в синюю глубь, туда, где ее никто не сможет поймать, где она сможет поплавать еще день так, как птица летает по воздуху.

До Мэтью дошло то, о чем раньше догадалась Берри.

Рыбы, которых рисовал Зед, спаслись.

Так он видел свободу.

Зед понял. Мэтью увидел это по его глазам: в них зажглась искра, похожая на далекую свечу в непроглядной ночи.

Он посмотрел на всех них по очереди: на Берри, Мэтью и Маккаггерса — и снова перевел взгляд на девушку. Она опять улыбнулась и кивнула — сказала «да» на всемирном языке. Он тоже кивнул, но улыбаться в чужом мире трудно.

Он выронил из рук блокнот и грифель. Потом отвернулся и пошел по ближайшему пирсу к воде. На ходу он снял рубашку. Рыбаки расступались: идет могучий человек. Он сбросил башмак с одной ноги, затем с другой и побежал, и любой, кто остался бы стоять между ним и тем местом, куда он устремился, был бы повергнут наземь, как если бы на него наехала движущаяся стена.

— Зед! — крикнула Берри.

Он нырнул с конца пирса в холодную воду реки, где яркими лентами сверкало солнце. Но, несмотря на его размеры, брызг почти не было.

Они немного отошли в сторону, чтобы Зеда не загораживала лодка, и увидели показавшуюся над поверхностью голову, а потом блестящие широкие плечи и спину. Мощно и размеренно взмахивая руками, Зед поплыл по течению реки, несущей свои воды в Атлантический океан. Он плыл и плыл, миновав уже ту точку, где, как думал Мэтью, он должен был непременно остановиться и повернуть обратно. Но он плыл дальше.

— Он вернется, — сказал Маккаггерс.

В его очках отражались солнце и вода.

Но Зед не останавливался. Он все плыл вперед в студеной воде.

— Сильно далеко он не уплывет, — сказал Маккаггерс.

Но что такое «сильно далеко»? Может быть, за все те ночи, когда Зед изучал звезды, он рассчитал дорогу к себе домой, подумал Мэтью, и теперь он должен туда добраться, пусть хотя бы в своем последнем сне, уплывая в синюю глубь, подальше от крючков и сетей.

— Зед! — прокричал Маккаггерс.

В голосе его прозвучала паническая нотка. Мэтью понял, что Маккаггерс, скорее всего, считал Зеда не рабом, а товарищем. Одним из очень немногих: кто захочет дружить с человеком, проводящим столько времени с трупами?

Зед уплывал дальше и дальше, к необъятным просторам моря.

— Он вернется, — твердо сказал Маккаггерс. — Я знаю.

Между ними и Зедом величественно проскользило, словно водомерка, суденышко с раздутыми заплатанными парусами. Когда оно прошло мимо, Зеда больше не было видно.

Они стояли и смотрели вдаль. Прошло еще несколько минут.

Наконец Маккаггерс наклонился, поднял блокнот с карандашом и отдал их Берри.

— Он хорошо плавает, — сказала Берри. — Может быть, отсюда его просто не разглядеть.

— Да, — согласился Маккаггерс. — Вода так блестит от солнца. Может, не разглядеть.

«Наверное, нужно что-то сказать», — подумал Мэтью, но в голове у него вертелась только одна мысль: быть по-настоящему свободным означает, среди прочего, и выбирать, как ты хочешь уйти из жизни. Но триумф это или трагедия?

Маккаггерс вышел на пирс. Он снял очки, протер стекла носовым платком и снова надел. Некоторое время он стоял, глядя в ту сторону, куда уплыл Зед. Вернувшись, он сказал Берри с некоторым облегчением:

— Я его вроде бы увидел. Думаю, с ним все хорошо.

Мэтью ничего не сказал; он успел заметить что-то вроде древесного ствола с кривыми ветками, уносимое к Устричному острову.

Начали потрошить рыбу. Маккаггерс отвернулся от моря, увидел ведро, полное рыбьих голов и внутренностей, и сосредоточился на Берри.

— Не составите ли вы мне компанию, — обратился он к ней, — и не выпьете ли со мной чашечку кофе? — Лицо его покрывала желтоватая бледность. — На Краун-стрит?

— Составлю, — ответила она. — Мэтью, вы с нами?

Мэтью уже собирался сказать «да», но тут увидел двоих, стоявших поодаль. Один — высокий, худощавый мужчина, с чертами лица отчасти ангельскими, а отчасти дьявольскими. На нем был элегантный серый сюртук, жилет и плащ, на голове — серая треуголка. Вторая — стройная женщина, почти такого же роста, как ее муж, с длинными, густыми локонами черных волос, ниспадающими на плечи. На ней было платье из темно-синего бархата и короткий жакет из того же материала и такого же цвета. Она стояла под синим зонтиком — он был на несколько тонов светлее бархата.

Мэтью был уверен, что уже где-то видел этот зонтик. Может быть, в имении Капелла. В середине лета.

Супруги Мэллори спокойно разговаривали, очевидно любуясь, как блестящих рыб разделывают ножами. Женщина, кажется, покосилась на Мэтью? Он бы не удивился. Они следили за ним с того самого момента, когда доктор отпустил его. Все эти дни он чувствовал, что они где-то рядом.

Они повернулись к нему спинами и под руку двинулись прочь в тени ее зонтика.

Маккаггерс их не заметил. Он продолжал с тревогой всматриваться в даль, пытаясь увидеть пловца.

— Как-нибудь в другой раз, — ответил Мэтью на приглашение Берри. Вряд ли он составил бы им хорошую компанию, думая о Мэллори. — Я, пожалуй, вернусь в контору.

— Конечно! Тогда до следующего раза, — сказал Маккаггерс, прежде чем девушка успела открыть рот.

— Эштон, еще раз спасибо за то, что спасли мне жизнь, — сказал Мэтью. — И за то, что позволили мне называть вас другом.

— Ну, жизнь, положим, вам спас Зед. Когда он вернется, выпьем за свободу и дружбу. Договорились?

— Договорились, — согласился Мэтью.

— Может, все-таки пойдете с нами? — умоляюще спросила Берри.

— У человека дела, — сказал Маккаггерс и взял Берри за локоть. — Ну, то есть, Мэтью, может, все-таки пойдете с нами?

— Не сегодня.

— Зед вернется. — Маккаггерс уже смотрел в глаза Мэтью, а не на море. — Вы ведь видели, как он хорошо плавает.

— Видел.

— Ну, тогда до свидания. — Коронер попробовал улыбнуться. Но его хмурому лицу удалось просветлеть лишь на мгновение. — Надеюсь, в ближайшее время никто не будет пытаться убить вас.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал Мэтью, понимая, однако, что он сам убийца — нравится ему это звание или нет, а значит, чтобы выжить в стране хищников, ему придется отрастить себе на затылке глаз убийцы.

— Увидимся? — спросила Берри.

— Увидимся, — ответил Мэтью.

И они двинулись прочь; Маккаггерс поддерживал Берри под локоть. Она мельком оглянулась — может быть, ждет, что Мэтью передумает? Маккаггерс сделал три шага, и у него отломился каблук правого сапога. Берри помогла ему устоять на ногах. Он подобрал каблук и, покачав головой при мысли об удивительных и невероятных вещах, составляющих хаос жизни, захромал рядом с ней.

Мэтью отправился обратно на Стоун-стрит.

Он не успел пройти и квартала от набережной, как услышал за спиной женский голос:

— Мистер Корбетт!

Нужно идти дальше, подумал он. Просто идти дальше и делать вид, что ничего не слышал.

— Мистер Корбетт! Можно вас на минутку?

Он остановился, потому что знал: какую бы они там игру ни затеяли, они полны решимости доиграть ее до конца.

Ребекка Мэллори была безумно красива. Лицо скуластое, губы полные, накрашены красной помадой, а глаза — пронзительные, синие, что твой сапфир, наверное завладевшие душами не одной дюжины мужчин, подумал Мэтью. Она протянула к нему синий зонтик, словно предлагая вместе укрыться в его тени. Мэтью увидел, что ее муж стоит, прислонившись к стене, в нескольких ярдах позади нее.

Лечение Мэтью у доктора Мэллори оказалось высокопрофессиональным и успешным, и когда Мэтью забрал свою одежду, то обнаружил, что письмо от Сирки к Таак снова лежит в кармане. Как будто и не было никакого разговора полуночников — если бы не эта вот постоянная слежка. Что ему делать? Показать письмо Грейтхаусу и тем самым разворошить чертов муравейник? Но как он докажет, что супруги Мэллори в этом замешаны? В сущности, что он о них знает? Ничего. Так что лучше подождать и позволить им доиграть игру до конца. А какие еще у него варианты?

— У нас есть общий знакомый.

Ее голос был спокоен, взгляд тверд. Точно так же она могла бы сказать, что им нравится один и тот же сорт колбасок.

— Вот как? — так же спокойно сказал Мэтью.

— Мы полагаем, что он хотел бы с вами встретиться, — сообщила она.

Мэтью ничего не ответил. Он вдруг почувствовал себя страшно одиноким на этой улице.

— Приходите к нам в гости, когда будете готовы — через недельку-другую. Придете?

Он почувствовал, что его губу задел крючок. Что бесшумно опускается сеть.

— А если не приду?

— Ох, Мэтью, — сказала она с натянутой улыбкой, — давайте не будем враждовать. Через неделю-другую. Мы накроем на стол и будем вас ждать.

С этими словами она отвернулась и направилась к ожидавшему ее мужу. Затем элегантная, красивая чета Мэллори неторопливо пошла по улице в направлении набережной.

Мэтью решил, что, прежде чем этот день закончится, он должен будет пойти и пропустить пару стаканчиков в «Рыси», под смех, веселую музыку скрипки и разговоры людей, которых он считает своими друзьями. Это ведь и есть настоящее сокровище. Грейтхауса он тоже будет рад видеть, если тот захочет прийти. Мэтью даже угостит его ужином — у него как-никак осталось тринадцать фунтов и несколько шиллингов. Хватит на камин и еще кое на что. Но без всех этих золотых монет, запиханных в солому матраса, ему спалось куда спокойнее.

Кроме того, он решил, что будет держать рот на замке и ничего не скажет ни Грейтхаусу, ни Берри, ни кому-либо еще из знакомых, пока не будет знать больше.

А сейчас у него есть только дружеское приглашение от красивой женщины, и больше ничего.

И одному Богу известно, куда это может завести.

Мэтью проводил взглядом синий зонтик. И пошел обратно, на Стоун-стрит, прямым, как стрела, путем.