— Выпейте это.

Мэтью отпрянул. Впрочем, далеко отпрянуть он не мог, потому что с руками по швам был завернут в мокрые простыни. Кто-то поднес чашку с дымящейся жидкостью, но он даже в своем влажном дурмане не хотел разжать губ.

— Это просто чай. Английский. С медом и капелькой рома. Пейте, пейте.

Мэтью поддался на уговоры, и Джейсон Мэллори держал чашку у его рта, пока она не опустела.

— Ну вот, — сказал доктор Мэллори. — Не так уж и плохо, правда?

Мэтью распухшими глазами внимательно смотрел на врача, сидевшего на стуле у его кровати. На восьмиугольном столе рядом со стулом стояла единственная свеча с отражателем из полированной жести. Ее свет позволил Мэтью разглядеть лицо Мэллори. Остальная часть комнаты была скрыта во тьме.

У Мэтью было такое чувство, будто его разум — это разбитое вдребезги зеркало, собранное по кусочкам незнакомцем, который не вполне понимал, куда какие воспоминания нужно вставить. Стояла ли когда-либо Рейчел Ховарт, красивая и бесстрашная, перед глумящейся толпой индейцев в «длинном доме» народа сенека? Накладывал ли когда-либо судья Вудворд стрелу на тетиву и пускал ли ее в черный ночной лес? Сидела ли когда-либо Берри рядом с ним под звездами, положив голову ему на плечо и плача так, будто у нее разбито сердце? Он совсем запутался.

Вдобавок у него болели кости, болели даже зубы, он не смог бы встать с этой кровати или хотя бы оторвать руки от боков и за восемью восемьдесят фунтов, и, к его ужасу, ему вспоминалось, как какая-то женщина подсовывает под него ночной горшок и говорит: «Давайте, сделайте свое дело как хороший мальчик».

Он помнил, что потел. Но и что замерзал, он тоже помнил. Потом он горел. Кажется, в какой-то момент ему стали время от времени лить на спину холодную воду? Он вспомнил, как кто-то давил ему на грудь — снова и снова, и довольно сильно… Он что, плакал, как Берри? И кто-то на ухо сказал ему: «Дышите, Мэтью! Дышите!»

А, да. Он вспомнил, как пил чай. Не английский, конечно. Этот был густой, пряный и…

«Еще, Мэтью. Давайте, выпейте это. Вы сможете. До дна».

Сердце. Он помнил, как у него колотилось сердце, словно хотело выпрыгнуть из груди и полететь на пол, кувыркаясь и извергая кровь. Он потел, лежал в мокрой массе постельного белья и…

«Еще чашечку, Мэтью. Давайте, Грейтхаус, откройте ему рот».

— Как вы себя чувствуете? — спросил Мэллори.

В ответ Мэтью не то пукнул, не то свистнул.

— Вы знаете, где находитесь?

Мэтью видел только лицо доктора в отраженном свете свечи, и больше ничего. Мэллори был худощавый, красивый мужчина; черты его были отчасти ангельскими — изящный длинный римский нос, ясные глаза цвета зеленоватой морской волны, — а отчасти дьявольскими: изогнутые густые темно-каштановые брови и широкий рот, как будто в любой момент готовый разразиться сардоническим смехом. Лицо у него было обветренное — оно явно побывало под палящими лучами тропического солнца. Темно-каштановые волосы были зачесаны назад и собраны в косицу. Подбородок — квадратный, благородный, манера держаться — спокойная, все зубы на месте. Голос низкий, выразительный, похожий на грохот далеких орудий.

— В лечебной комнате, в моем доме, — сказал он, не дождавшись от Мэтью ответа. — Вы знаете, как долго здесь находитесь?

— Нет.

Мэтью поразился тому, до чего же слаб его голос. Как быстро летит время: сегодня ты молодой человек, а завтра уже готов стать гостем «Райского уголка».

— Это ваше третье утро здесь.

— Значит, сейчас день?

Но где же солнечный свет? Ведь тут должны быть окна.

— Когда я в последний раз смотрел на часы, было начало третьего. Ночи.

— Полуночник, — скрипучим голосом произнес Мэтью.

— Вам нужно бы воздать хвалу полуночникам. Это благодаря сове по имени Эштон Маккаггерс вас своевременно доставили ко мне.

— Помню…

Что он помнит? Одноглазый призрак, выскальзывающий из стены? Укус в шею сбоку? Да. Точно. Сердце у него снова заколотилось, и он сразу весь взмок от пота. Кровать и без того казалась ему тонущей лодкой.

— Рипли, — сказал Мэтью. — А с ним что?

— Он нуждается в новом лице и в настоящее время пребывает в арестантской палате больницы на Кинг-стрит. Вряд ли он в ближайшее время сможет говорить. За это будьте благодарны рабу Маккаггерса.

— Как Зед там оказался?

— Ну если коротко, он вышиб дверь. Насколько я понимаю, невольник сидел на крыше ратуши и увидел свет в ваших окнах. Он доложил об этом — очевидно, он как-то умеет это делать — своему хозяину, а тот пожелал угостить вас бутылкой бренди в честь вашего возвращения. Ну и, кажется, услышали, как разбилось стекло. Так что, повторюсь, скажите спасибо совам — белым и черным.

— Почему? — спросил Мэтью.

— Что — почему?

— Секунду. — Мэтью нужно было составить вопрос заново: не успев дойти от мозга до губ, он куда-то ускользнул. — Почему меня доставили к вам? Есть врачи и поближе к Стоун-стрит.

— Есть, — согласился Мэллори, — но никто из них не поездил по миру столько, сколько я. И никто из них ничего не знает о лягушачьем яде, которым была смазана стрелка, поразившая вас, и, разумеется, о том, как смягчить его неблагоприятное воздействие.

— Как? — спросил Мэтью.

— Мы играем в игру «угадай вопрос»?

— Как вы смягчили?

— Во-первых, я понял, с высокой долей вероятности, что это такое, по духовой трубке, которую Эштон нашел в вашей конторе, и, конечно, по вашему состоянию. Я полгода провел в экспедиции по джунглям Южной Америки, где был свидетелем того, как туземцы регулярно охотились с трубкой и стрелками, и не раз видел, как они укладывали даже ягуаров. Разумеется, существует множество различных видов этих, как они их называют, «лягушек ядовитых стрел» — у одних яд сильнее, у других слабее. Этот яд — что-то вроде липкой желтовато-белой пасты — выделяет их кожа. Глиняный флакончик с ним был у юного негодяя в кармане.

Мэтью вспомнил о пустом месте, где раньше висела духовая трубка, в шкафу у миссис Таак. Имя Мэтью было в книге приговоренных, и вычеркнуто оно было бы только после того, как Рипли сделает свое дело и отчитается об этом.

— Яд не очень хорошо переносит перевозку, — продолжал Мэллори. Свет свечи окрашивал его лицо в желтый цвет. — Примерно через год он утрачивает стопроцентную смертоносную силу. Но все еще может, так сказать, прихватить человека или, по крайней мере, хорошенько напугать. Хитрость в том, чтобы заставить пострадавшего продолжать дышать и встряхнуть ему сердце. Что я и сделал с помощью моего чая.

— Вашего чая?

— Это не английский чай. Рецепт мой собственный — я надеялся, что он поможет, если яд и в самом деле уже не действует в полную силу. Заваривается чай из золототысячника, тысячелистника, кайенского перца, листьев коки, боярышника и шлемника. Вы получили очень, очень сильную дозу. Даже несколько доз. Вываренных, я бы сказал, до густоты. В результате сердце колотится, легкие качают воздух, пот льется ручьями, но отрава выводится из организма — если выживете.

— Ага, — сказал Мэтью. — И лицо у меня, наверное, раскраснелось?

— До свекольного цвета.

— Можно задать вам вопрос? — Мэтью медленно принял сидячее положение. У него закружилась голова, комната завертелась, но он справился. — Вы когда-нибудь давали этот чай Принцессе Лиллехорн?

— Да, но в куда более умеренных количествах. Это очень дорогое лечение. Оно укрепляет фибры, способствует равновесию гуморов и весьма благотворно влияет на части женского тела. Она сказала мне, что у нее с этим было не все в порядке. Я попросил ее не распространяться о моем методе лечения, потому что запас листьев коки был у меня не очень велик, но она сочла разумным поделиться с подругой, а та поделилась…

— Со своей подругой, а та еще с одной, и так далее, пока не набралось пять женщин, которые платят за оздоровительные процедуры трижды в неделю?

— Да. И я позволил этому случиться, потому что каждый раз, когда я поднимал плату, они соглашались. Но теперь вот на вас ушли мои последние запасы.

— Думаю, мне больше не нужно, — сказал Мэтью. — Но скажите, откуда Эштон Маккаггерс знал, что вы разбираетесь в лягушачьих ядах?

— Мы с Эштоном регулярно встречаемся на Краун-стрит, чтобы выпить кофе, — сказал доктор. — Он очень интересный и эрудированный молодой человек. Весьма любознательный. Я рассказал ему о своих путешествиях — в Италию, Пруссию, Венгрию, Китай, Японию и, с гордостью могу сказать, еще много куда. Как-то раз речь зашла о моих похождениях в Южной Америке, и я поведал ему о туземцах и их духовых трубках. Эштон читал отчет сэра Уолтера Рэли о его путешествиях к реке Ориноко и о том, как охотятся такими трубками, ну и, увидев эту штуку, он сразу понял, что это.

Мэтью кивнул, но продолжал внимательнейшим образом наблюдать за доктором. Что-то, какая-то пустяшная мелочь, начинало его смущать.

— Интересно, — сказал Мэтью, — где этот, как вы говорите, юный негодяй раздобыл духовую трубку, стрелку и флакон с лягушачьим ядом? А вам это не интересно?

— Да, я об этом думал.

— Короче говоря, мне это кажется немного странным.

— Мне тоже, — согласился врач.

— Ну, то есть не каждый день убийца пытается укокошить кого-то лягушачьим ядом, привезенным из Южной Америки, а тут еще в том же городе есть врач, который… в общем, почти эксперт по южноамериканским лягушачьим ядам.

— Ну, не эксперт. — Мэллори мельком улыбнулся. — Еще предстоит, я уверен, открыть множество видов ядовитых лягушек.

Мэтью сел чуть прямее. Он почувствовал горький привкус во рту.

— Наверное, Маккаггерсу, если он задумается, тоже может показаться странным это совпадение.

— Он уже задумался. Как я ему сказал, это одна из тех удивительных и невероятных вещей, которые составляют хаос жизни. Еще я сказал ему, Грейтхаусу и Лиллехорну, что духовую трубку могли изготовить здесь, в Нью-Йорке, но достать яд можно было, только потратив много времени и денег. Кто-то должен был привезти его из джунглей. Поистине весьма экзотический способ убить человека. Но может быть, это испытания?

У Мэтью по спине снова пробежал холодок. «Сейчас идут полевые испытания», — сказала миссис Таак Моргу.

— Что вы имеете в виду? — спросил Мэтью.

— Я имею в виду… Возможно, юный негодяй испытывал этот метод. По чьему-то поручению. Чтобы понять, насколько хорошо яд сохраняется после перевозки, или… — Он резко замолчал. — Вы хотите сказать, что он получил яд от меня? — Его изогнутые брови приподнялись. — Вам не кажется, что это неблагодарно с вашей стороны? Я, вообще-то, напоил вас моим чаем на кругленькую сумму.

— Но я ведь и так бы не умер, правда? Потому что яд уже был не такой сильный?

— Ваша жизнь висела на волоске, — сказал Мэллори. — И поверьте, без моего лечения вы бы не меньше недели пролежали на спине в адском бреду, а способность ходить вернулась бы к вам… неизвестно когда. А после моего лечения вы хоть и нетвердым шагом, но уковыляете отсюда уже завтра или послезавтра.

Мэтью ничего не мог с собой поделать. Несмотря на слабость, он должен был прощупать почву.

— Вы говорили, что приехали с женой из Бостона? Где-то в середине сентября?

— Да, из Бостона. И да, в середине сентября.

— Доктор Мэллори, я хотел бы задать один вопрос… Знаю, он покажется вам очень странным, но… — Мэтью заставил себя встретиться взглядом со своим собеседником. — Вы назвали бы Манхэттен островом?

— Это и есть остров. — Мэллори помолчал. Рот у него скривился, — казалось, он вот-вот расхохочется. — А! Вы про это!

Он извлек из-под белой рубашки листок светло-коричневой бумаги, сложенный вчетверо. Бумага была не такая плотная, как пергамент. Когда Мэллори развернул лист перед свечой, Мэтью увидел заштрихованный карандашом оттиск эмблемы осьминога на обороте.

— Это конфиденциальные сведения, — сказал Мэтью.

Неужели у него задрожал голос?

— Каковыми им и следует оставаться. Когда вас доставили сюда, я послал Ребекку в вашу контору. Мне нужно было знать, нет ли там на полу других таких же нехороших маленьких стрелок, как эта, найденная Эштоном. — Мэллори протянул руку к столу, взял стрелку, лежавшую рядом со свечой, и показал ее своему пациенту. — Похоже было, что в вас попали одной только этой, но я не был в этом уверен, и ни вы, ни юный беззубый негодяй не могли мне ничего сказать, а позже выяснилось, что в кожаном мешочке у него в кармане лежало еще три. Я также решил, что будет нелишним, если Ребекка бегло осмотрит комнату, пока туда не заявился Лиллехорн. И на полу, за вашим столом, оказалось это письмо.

Мэтью молчал. Он проклинал себя за глупость: его снова занесло в страну гремучих змей там, где этого можно было меньше всего ожидать.

Мэллори долго и пристально смотрел на изображение осьминога.

— Насколько я понимаю, — сказал он своим грохочущим, как пушки, голосом, — вы убили человека, за которым вас послали. Тирантуса Морга. Так?

Мэтью ничего не ответил.

— Расслабьтесь. Мэтью, мы же просто разговариваем. Нас двое в комнате, сейчас половина третьего ночи. Тут только мы, полуночники. — По его лицу пробежала улыбка, а глаза остались холодными. — Ну хорошо, я думаю, Морга вы убили. Так говорит Лиллехорн. Ну а миссис Таак: она под стражей или убита?

— Кто вы? — удалось спросить Мэтью.

Он снова почувствовал холод в горле.

— Я, — сказал доктор, — ваш друг. И я, пожалуй, предположу, что миссис Таак покойница, потому что она скорее бы покончила с собой, чем позволила кому-нибудь посадить себя в клетку. — Он снова сложил письмо и сунул его под рубашку. — Жаль, — сказал он. — Мне нравились ее колбаски.

Мэтью решил, что нужно что-то предпринять. Надо встать и любым способом выбраться отсюда. Но когда он попробовал двинуться с места (а он постарался — хорошенько постарался), у него не оказалось никаких сил, руки и ноги начали терять чувствительность. Пламя свечей выбрасывало в стороны длинные желтые шипы.

— Скажите, Мэтью. — Мэллори склонился к нему, глаза его блестели. — Что вы почувствовали, когда убили Морга и миссис Таак?

— Что?

— Что вы тогда почувствовали? — повторил Мэллори.

— Меня тошнило.

Мэллори опять улыбнулся:

— От этого тоже есть лекарство.

Мэтью снова попытался встать с постели — и снова ему это не удалось, на этот раз голова его упала на подушку: отказали мышцы шеи. Он подумал, не позвать ли на помощь, но эта мысль разлетелась на осколки, как стекло, и развеялась, как дым.

— Через минуту вы будете мирно спать, — сказал Мэллори. — Я хочу, чтобы вы знали: царапина от клинка у вас на груди заживает хорошо, но в порез поменьше на боку попала инфекция. Я приложил к нему припарку, она должна помочь, но мы будем внимательно наблюдать.

Мэтью сопротивлялся надвигающейся тьме. Свет тускнел, исчезало и лицо доктора.

— Вы… — Он не мог говорить. Мэллори распадался на части, как и разум Мэтью. — Вы убьете меня? — И добавил: — Профессор?

Добрый доктор побарабанил пальцами по подлокотнику.

— На ваш вопрос я отвечу так: ни в коем случае. А на ваши подозрения скажу, что даже ночным совам нужно отдыхать.

Он протянул руку и двумя пальцами закрыл Мэтью веки. Тот услышал, как скрипнул стул, когда врач встал, как он задул свечу, и все стихло.