Мэтью, притаившемуся в лесу рядом с кладбищем «Райского уголка», не пришлось долго ждать появления Башкана.

Стояли мглистые голубые сумерки. Свою лошадь Мэтью привязал к дереву на опушке примерно в двухстах ярдах, если идти к вывеске «Райский уголок». Ждал он чуть больше десяти минут, и вот на дороге, ведущей к церкви, показалась повозка Башкана.

Башкан остановил упряжку перед церковью, поставил повозку на тормоз и слез. Потом зажег два фонаря и поместил их в задней части повозки. Надев перчатки, он отнес кирку и лопату на кладбище, вернулся за фонарями, сбросил плащ и с невероятным усердием принялся копать могилу.

Мэтью откинулся на ствол дерева. Ему было видно из леса, что Башкан работает если не в спешке, то, во всяком случае, неотрывно. Интересно, конечно, не то, как он копает, а то, что потом происходит с гробом и трупом.

Сегодня после обеда он наведался в ближайший к «Райскому уголку» населенный пункт, милях примерно в двух, — городок Ред-Оук. Его окружали фермы и тучные пастбища, на которых в золотистом свете щипали траву коровы. В самом Ред-Оуке был оживленный фермерский рынок, главная улица с лавками и мастерскими, тремя тавернами и двумя конюшнями и тридцать-сорок домов, разделенных садами, штакетником и оградами из бутового камня. Передвигаясь по городку, Мэтью, как чужак, удостоился нескольких любопытных взглядов, но по большей части его принимали за человека, у которого здесь дела, и оставляли в покое. А дела его заключались в том, чтобы зайти в несколько лавок и поспрашивать там о местном мастере на все руки по имени Башкан. Единственным, кто ответил, что вроде бы знает такого, был кузнец, сказавший, что, кажется, есть такой молодой человек, которого зовут Башкан, — в Честере живет, но потом вспомнил, что у того другое прозванье — Стукан. Мэтью сердечно поблагодарил кузнеца и пошел дальше.

У завсегдатаев таверн тоже не удалось ничего узнать. Мэтью снова сел на лошадь и проехал еще несколько миль — до Честера, где потратил еще один бесполезный час. Затем, когда день уже клонился к вечеру, он вернулся по дороге, ведущей в «Райский уголок», и решил остановиться у «Шустрого плуга», чтобы перекусить и выпить.

— Башкан? — Трактирщик помотал своим собственным лысым башканом с крючковатым носом. — Извините, не слышал про такого.

Мэтью, несолоно хлебавши, перекусил пирогом с потрохами, а потом сидел за кружкой эля, дожидаясь, когда сгустятся сумерки. Вошли и вышли несколько посетителей, одного буйного пьяницу вытолкали метлой под зад. У Мэтью, одиноко сидевшего за столиком, наверное, был не очень счастливый вид, потому что трактирщик крикнул:

— Эй, Джексон! Ты не знаешь парня по имени Башкан?

Джексон, толстяк в черной одежде и напудренном парике (точь-в-точь проповедник адского пламени или судья-вешатель), оторвался от второй кружки эля и сказал скрипучим, как шаги по гравию, голосом, ставя жирную точку:

— Не припоминаю.

— Я знаю, кто это, — сказал другой джентльмен — тоже толстяк, но помоложе, сидевший за столиком позади Джексона. — Малый по имени Башкан делал для меня кое-какую работу прошлым летом. А кто спрашивает?

Начало темнеть. Мэтью наблюдал, как Башкан копает землю. Если верить фермеру, который жил недалеко от городка Николсбург, рукастый мужик по имени Башкан умеет починить крышу амбара просто исключительно. Дрова колет до потери памяти. Краску кладет ровно-ровно. Он сказал фермеру своим странным голосом, что ему приходится подрабатывать, так как его главная нанимательница — скупая…

— …Сука — так он ее назвал, — поведал фермер за кружкой эля, которой его угостил Мэтью.

— Грустно слышать, что он так отзывается о леди, — сказал Мэтью.

— Да ну? — Фермер вскинул густые каштановые брови. — Вы знаете миссис Таак?

Мэтью потребовалось некоторое время, чтобы это переварить.

— Миссис… Таак?

— Это та, у которой он работает, — так он говорит. У нее свиноферма к северу от Николсбурга. Колбаски эта леди делает.

— Вот как, — сказал Мэтью, стряхивая с жилета невидимую пылинку. — Колбаски, значит.

— Говорят, в Филадельфии на них большой спрос. А для нас, местных, уж больно дорого.

Мэтью слушал, как в кронах деревьев шумит ветер. И вот он услышал, что лопата Башкана перестала скрести по земле. А еще через мгновение земля посыпалась обратно в могилу.

Фермер не смог сказать, как выглядит миссис Таак. Он никогда ее не видел. Скрытная, видимо, дама. О миссис Лавджой он слышал, но и ее никогда не видел. Тоже, наверное, скрытная.

Еще фермер сообщил, что Николсбург находится милях в семи отсюда. Он нечасто ездит в ту сторону, но сегодня утром, направившись на ярмарку скота, доехал почти до Филадельфии.

— Зачем вам понадобился Башкан?

— Да я слышал, что он хороший работник, — сказал Мэтью. — Вот и решил поискать его.

— Не думаю, что он из тех, кого можно найти, — последовал ответ. — Он сам вас находит.

Уже почти совсем стемнело. Мэтью смотрел, как Башкан утрамбовывает землю лопатой: он хорошо делал свою работу, никуда не спешил. Потом Башкан вернулся к повозке, достал оттуда деревянное надгробие и вогнал его в землю, от души ударив по нему два раза киянкой. Убрав инструменты, Башкан отнес один фонарь в церковь, а Мэтью сидел и размышлял, может ли человек достичь когда-либо дна в том зле, которое творит.

Башкан вернулся, катя свою тележку с гробом, на котором стоял фонарь. Он с легкостью втолкнул гроб в повозку сзади. Потом отвез тележку обратно в церковь для следующего раза, а придя назад, открыл крышку и посмотрел в лицо вдове Форд, как будто решая, нельзя ли тут чем-нибудь поживиться. При свете фонаря Мэтью увидел, что неживое, бычье лицо Башкана лишено какого бы то ни было выражения. И даже тени любопытства. Башкан явно был дока в этом деле; его дурные манеры даже позволили ему зевнуть в лицо вдове, прежде чем он захлопнул крышку. Для приличия он прихватил с собой старое, потрепанное серое одеяло и накрыл им гроб. Затем снял перчатки и бросил их вглубь повозки, надел плащ и повесил два фонаря на крючки по обе стороны от сиденья возницы. Лошади, готовые тронуться, громко заржали и стали переступать с ноги на ногу.

Башкан развернул повозку и поехал обратно, к главной дороге. Мэтью вышел из своего укрытия и, стараясь двигаться как можно быстрее и незаметнее, направился через луг к своей лошади. Сев на нее, он посмотрел сквозь деревья, стоявшие на другом краю луга, в сторону дома миссис Лавджой. Света в окнах не было.

Он поворотил лошадь, по мерцанию фонарей приметил повозку Башкана и пустился в погоню, впрочем не торопясь, потому что Башкан сам не спешил попасть в свой пункт назначения.

У Мэтью времени тоже было предостаточно. Он не выпускал фонари из виду и ехал за Башканом под тем же звездным небом, что давешней ночью в лесу смотрело на Ларк, Фейт и Странника. Он продолжал чувствовать себя стрелой Странника, пущенной сквозь тьму сюда. Может быть, ему потребуется время, чтобы попасть в цель, но он в нее попадет. Он продолжал стараться — ради Ларк.

С тех пор как он оказался в Филадельфии, ужасные события в домах Бертона и Линдсеев снились ему в кошмарах каждую ночь. Наверное, еще много ночей он будет просыпаться от них в холодном поту. Так и должно быть: он не может легко забыть то, что там произошло. Это часть его покаяния.

Но одно не давало ему покоя и напоминало о себе и средь бела дня, и в кромешной тьме — стеклянные шарики брата Ларк, которые он видел на столе и на полу в комнате, где произошло убийство, и которые потом катились по полу водяной мельницы. Кто бросил их тогда в окно?

В призраков Мэтью не верил. Ну, то есть, вообще-то, верил — например, в то, что в доме номер семь по Стоун-стрит обитают неупокоенные души двух торговцев кофе, убивших там друг друга. Он мог объяснять себе, что эти стуки и глухие удары вызваны оседанием голландских камней в английскую землю, но довольно часто у него было ощущение, что за ним наблюдают, или он слышал тихий смешок или краешком глаза видел тень, пробежавшую там, где тени быть не должно. В таких призраков он верил, но чья неупокоенная душа швырнула горсть шариков в окно водяной мельницы?

Он думал об этом, пусть и не хотел думать — потому что ответа не было. Он убеждал себя, что на самом деле в окно влетели вовсе не стекляшки погибшего мальчика, которые увидел его разгоряченный и измученный болью мозг, а просто какие-то камешки. Какой-нибудь проходивший мимо парнишка с фермы услышал крики дерущихся, заглянул в окно и бросил туда несколько камешков, чтобы один человек не убил другого. А затем, пока Морг бушевал и ярился, мальчишка сбежал.

Но почему этот парнишка нигде больше не объявился? Почему не пошел за констеблем? Почему за все время пребывания Мэтью в Хоорнбеке никакой мальчишка не появился там и не рассказал, что произошло?

Призрак? Но шарики были совсем не призрачные. Упав на пол, они довольно громко стучали, а один больно ударил его в шею. Или же это все-таки были просто камешки?

Мэтью решил так: сделав свои дела здесь и сообщив местному констеблю, что умершие гости миссис Лавджой не попадают в свои могилы, он вернется на водяную мельницу посмотреть, лежат ли там на полу эти шарики — или камешки. Но сперва нужно покончить с сегодняшним делом, а миссис Лавджой должна объяснить, как в ее ловушке для воров оказались спрятанные сокровища Морга. Миссис Лавджой? Миссис Таак?

Какое отношение хозяйка «Райского уголка» имеет к королеве острых колбасок?

Он вспомнил, что сказала Опал о перце, который выращивают в их теплице: «Мизз Лавджой этими перцами гостей кормит. В молотом виде их во всю жратву сует, извините за выражение. Даже соком перечным их утром, днем и вечером поит».

Мэтью смотрел на фонари, покачивавшиеся далеко впереди вместе с повозкой.

«А есть ли в могилах вообще кто-нибудь?» — спрашивала Опал.

Перед его мысленным взором возник образ Хадсона Грейтхауса, сидящего у Салли Алмонд и поедающего за завтраком колбаски миссис Таак. «Ух, дерет так дерет!» — сказал тогда он, вытирая со лба пот салфеткой.

А Эвелин Шелтон сказала: «Они у нас только несколько дней в месяц бывают, так что, если хотите попробовать, поторопитесь заказать!»

— Полегче, полегче, — прошептал Мэтью своей лошади, хотя это он сам вздрогнул оттого, что ему на затылок вдруг как будто легла холодная рука.

Он гнал от себя мысль, только что пришедшую ему в голову. Отказывался впускать ее внутрь. Закрыл книгу на этом месте. Захлопнул крышку гроба. У миссис Таак свиноферма к северу от Николсбурга. Свиноферма. Свинина, слышишь?

Вот Опал спрашивает: «Но что стало с мистером Белом?»

А потом возникает главный вопрос: что могло произойти со всеми сорока девятью пожилыми людьми, которые якобы были похоронены в «Райском уголке» за пять лет?

Миссис Лавджой? Миссис Таак?

Сестры по преступлению? Или одно и то же лицо?

Мэтью понятия не имел. Он постарался выбросить из головы эти дикие, несусветные и просто тошнотворные измышления и сосредоточился на свете фонарей Башкана. Повозка все ехала вперед, а всадник на лошади, окутанный ночной тьмой, следовал за ней на некотором расстоянии.

Прошло два часа. Мэтью ни на шаг не приближался к повозке и не отставал от нее. Порывом холодного ветра до него донесло зловонный запах свиных отбросов, и он понял, что Башкан прибывает к месту назначения.

Повозка повернула налево. Свет ее фонарей внезапно исчез. Мэтью пришпорил лошадь и через несколько минут увидел лесную дорогу, по которой поехал Башкан. Никаких огней за деревьями не было видно, но свинарником воняло нестерпимо. Он погнал свою скакунью вперед, но даже эта выносливая лошадь возроптала, не желая двигаться дальше. Проехав ярдов пятьдесят-шестьдесят по дороге среди густого леса, Мэтью вновь увидел фонари. Он тут же спешился, отвел лошадь в чащу и привязал к дереву. Набравшись храбрости, он оставил треуголку и плащ в седельной сумке и крадучись двинулся в сторону желтого слоистого дыма, что висел в воздухе, отравленном миазмами вонючего свинарника, от которых к горлу подступала тошнота.

Вечер обещал быть восхитительным.

Сквозь деревья и низкий подлесок Мэтью увидел, что повозка Башкана остановилась у одноэтажного дома, выкрашенного в тускло-серый цвет. Деревянное крыльцо ограждали веревочные перила, ставни на окнах были выкрашены в тот же серый цвет, что и стены дома. В окнах горел свет, на крючке рядом с закрытой дверью висел фонарь. Интересно, не Башкан ли смастерил этот дом, подумал Мэтью: хотя на первый взгляд казалось, что построен он добротно, присмотревшись, можно было заметить, что в строении есть нечто уродливое, что стены кривоваты, а все окна разной величины. Желтая крыша сидела на доме, как мятая шляпа на голове неряхи-пьяницы, из каменной трубы валил дым. Может быть, Башкан и мастер на все руки, но талантом строить дома он явно обделен.

У коновязи в дальнем конце дома стояла черная лошадь с белой звездой на лбу. За домом, там, где мерцал неверный свет нескольких фонарей, а мгла сгущалась так, что ее, наверное, можно было пощупать руками, виднелись темные очертания других строений. Кажется, амбар, какая-то длинная постройка вроде сарая — вероятно, один из хлевов, — еще какое-то хозяйственное сооружение (бойня?) и, наконец, обшарпанное прямоугольное здание — возможно, коптильня. Из хлевов доносилось чавканье и хрюканье свиней.

Владения миссис Таак. Да, совсем не «Райский уголок», подумал Мэтью.

Башкан исчез из виду. Крышка гроба была открыта. Мэтью прошел несколько шагов и увидел распахнутую дверь подвала. На ее доски падал слабый отблеск грязного света.

Мэтью опустился на колени и задумался. Проще всего было бы поехать прямо сейчас в Николсбург и стучаться там во все двери, пока он не разбудит какого-нибудь служителя закона. Добраться туда можно минут за двадцать. Ходить от дома к дому и, если придется, поднимать шум. «Извините, что разбудил вас, сэр, но работник миссис Таак, Башкан, крадет из „Райского уголка“ миссис Лавджой умерших гостей, свозит их сюда, на свиноферму, и тащит в подвал, и не могли бы вы, сэр, убрать мушкет от моего лица?»

Внезапно из двери подвала появился Башкан, и Мэтью пригнулся еще ниже к земле. Он успел увидеть кожаный фартук, покрытый темными пятнами, и мастер на все руки побрел к строениям на заднем дворе. Вскоре его поглотила мгла.

За спиной Мэтью что-то шевельнулось. Он сначала почувствовал это, а потом услышал. По его загривку побежали мурашки. Раздался тихий звук, как будто кто-то пробирался сквозь кусты. Мэтью резко обернулся, широко раскрыв глаза: он подумал, что на него сейчас набросится кто-то, чьего появления здесь он не ожидал, и ему придется драться не на жизнь, а на смерть.

Но нет, там никого не было.

Сердце Мэтью бешено колотилось. Он с трудом отдышался. Видимо, прошмыгнуло какое-то животное. Черт, наверное, виски поседели.

Башкан уже возвращался к дому, неся в каждой руке по ведру. Вот он неторопливо спустился в подвал, словно обычный работник, занимающийся привычным делом.

Сегодня он занимается им в пятидесятый раз, подумал Мэтью.

Он больше не чувствовал себя здесь в безопасности. По коже продолжали ползать мурашки. Еще немного, и Башкан вернется и закроет дверь подвала. Мэтью встал. В глубине повозки должны лежать лопата, кирка и киянка — если Башкан не успел занести их в подвал. Мэтью думал, что они все-таки остались в повозке. Нужно быстро принять решение, хоть оно и может оборвать его жизнь прямо здесь и сейчас. Чем дольше медлить, тем будет хуже. Он продрался сквозь кусты, на цыпочках подступил к повозке, секунды три раздумывал, какое из этих орудий лучше прихватить, сперва сделал выбор в пользу кирки, но передумал, потому что не хотел проломить Башкану череп, и взял киянку. Он стоял у двери подвала со вскинутой киянкой и ждал, когда появится Башкан.

Ждал и ждал, но Башкан не появлялся.

Из подвала доносились далекие звуки, похожие на удары топора. Мэтью боялся даже подумать, что там рубят; явно не дерево.

Он глубоко вздохнул и заглянул внутрь. С потолочных балок свисало несколько фонарей. Стены подвала были земляные, он напоминал лабиринт — сплошные комнатки и коридоры. Словно ходы крысиного гнезда, подумал Мэтью. Или выработки угольной шахты. В большом помещении перед собой он увидел несколько бочек, бухты цепей и тросов, шкаф в углу, а на полу — стопку мешков с фирменной красной надписью миссис Таак.

Удары топора доносились справа. Мэтью бесшумно сбежал по ступенькам в подвал и увидел в коридоре тень, падавшую в свете лампы из комнаты. Тень держала в руках тень топора и рубила какую-то еще тень, которая, кажется, свисала с потолка. Мэтью услышал звук стекающей в ведро жидкости. Это явно было не то место, где ему хотелось находиться.

— …Нельзя просто вернуться и продолжить, как будто ты ушел только вчера…

Приглушенный голос доносился сверху. Голос был женский.

Тук-тук-тук, — глухо стучал топор.

— …Если бы ты помогла мне, эта дверь могла бы не… — отвечал мужской голос.

Голос был очень знакомый. Точнее, знакомый до тошноты.

— Ти, послушай меня! — резко сказала женщина. — Он не возьмет тебя обратно. Ни сейчас, ни когда-либо потом.

Ти понизил голос и стал вкрадчиво и льстиво уговаривать свою собеседницу. Какая бы там помощь ни нужна была Ти, он твердо вознамерился ее получить. Мэтью поднял киянку, как будто хотел ударить говорящего, пусть они и были отделены друг от друга перекрытием из неровных досок. Сердце его колотилось, на лбу блестели капельки холодного пота. Да, это голос Тирантуса Морга. А женщина, называвшая его Ти, говорила совсем как Джемини Лавджой, правда на этот раз не так учтиво и резче.

А здесь, внизу, в комнате, выходившей в коридор, Башкан продолжал что-то рубить. Впереди Мэтью увидел лестницу, поднимающуюся к какой-то двери. Когда он наступил на вторую ступеньку, она так скрипнула, что у него кровь застыла в жилах; он замер на месте, ожидая, что или сейчас откроется дверь, или Башкан выскочит в коридор, но наверху не прекращали бормотать и пререкаться. Похоже, Лавджои о чем-то поспорили. Мэтью собирался выяснить, что нарушило гармонию любви между убийцей и — кто там она? Он осторожно поднялся по ступенькам и заглянул в щель между дверью и стеной. Видна была лишь комната с темно-коричневыми обоями, освещенная желтым светом лампы, так что оставалось только приложить ухо к щели и послушать, как бранится чета Лавджоев.

— …не нужно было сюда приходить, — сказала она. — Додумался, куда явиться.

— Я же говорил, что и так злоупотребил гостеприимством пансиона в Честере. Не самое притягательное местечко, скажем прямо.

— Да ну тебя к черту! — гневно бросила она, и Мэтью услышал, как царапнул по полу стул. Может быть, они оба сидят? За столом? — Я ведь давно тебе сказала, что больше не хочу иметь с тобой дела! Я не могла больше тебе помогать!

— Ах, Лира! — медоточивым голосом проговорил Морг. — Не могла или не хотела?

— И то и другое. Слушай, мы с тобой это уже весь вечер обсуждаем. Сколько еще ты собираешься воду мутить?

— Ну, — сказал он, и Мэтью представил себе, как он пожимает плечами и холодно улыбается, — пока рыбку не поймаю.

Она помолчала.

— У тебя опять голова потекла, — наконец отозвалась она.

— Да, так бывает, когда я волнуюсь. А чего ты хочешь, если швы накладывал деревенский болван? Дай мне, пожалуйста, чистую тряпку.

Нервы у Мэтью были на пределе. Удары топора стихли. Но вот они возобновились, и Мэтью немного расслабился, — по крайней мере, он знает, где находится Башкан. Вот стало слышно, как миссис Джемини Лавджой (она же ее близнец, миссис Таак) прошлась взад-вперед по комнате. Снова сдвинули стул, — видимо, она села. Наверное, сидят за кухонным столом, подумал он, услышав, как что-то звякнуло — не то тарелка, не то стакан.

— Спасибо, — сказал Морг. — Видела бы ты меня в деле, Лира! Прежний огонь, все мои таланты снова при мне. Не жизнь, а праздник.

— Я все равно тебе не верю. Насчет трех констеблей и индейца.

— Трое самых крутых констеблей в мире, — стоял он на своем. — Опытные стражи порядка из ополчения. Забрали меня из дурдома, обращались со мной как с обыкновенным преступником. Индеец, как я сказал, появился позже. Но я всех их убил. Обвел вокруг пальца и уложил. Индеец в меня попал, это да, но я и его чикнул, когда настал момент. Вот когда я бываю на высоте, Лира. Когда меня к стенке припирают. А сейчас как раз приперли, моя дорогая. Сейчас меня как раз в угол загнали.

— Я не «твоя дорогая». И хватит бахвалиться. Я твои таланты знаю. Проблема не в этом.

— Проблема в том, — сказал Морг, — что ты говоришь мне, будто ему не нужны мои таланты. А ведь ты тоже знаешь, что я был его любимцем. Помнишь ведь, что заниматься подведением счетов он доверял прежде всего мне. — Миссис Таак молчала, и Морг добавил: — Как ловко я в свое время чикнул Ричарда Герральда, а? Это ведь все-таки что-то значит, разве нет?

У Мэтью чуть не подогнулись колени. Чикнул Ричарда Герральда? Что за ерунда?

— Профессор Фелл возьмет меня к себе снова, — сказал Морг в комнате, отделенной от Мэтью дверью. — Он не позволит такому таланту, как мой, пропасть даром.

Тут Мэтью чуть не сел. Он приложил глаз к щели, но двух злодеев так и не увидел. Наверное, сидят справа. Башкан перестал рубить, теперь было слышно, как лезвие скребет по кости.

Мозг Мэтью готов был взорваться от того, что он узнал: Тирантус Морг был наемным убийцей, работавшим на профессора Фелла в Англии. Он подводил счеты для профессора, в том числе убивал врагов Фелла, получивших кровавые карты. Ричард Герральд, муж Кэтрин и основатель агентства «Герральд», был в списке приговоренных Феллом к смерти, и около десяти лет назад в Лондоне его постигла ужасная участь.

«Грейтхаус… — сказал тогда Морг в домике преподобного Бертона. — Фамилия мне незнакома, но где-то я вас, ей-богу, видел».

Может быть, у Морга что-то всплыло в памяти потому, что Грейтхаус довольно похож на своего старшего полубрата, правда, связать одного с другим убийца не мог.

Морг убил Ричарда Герральда по поручению своего работодателя профессора Фелла — очень строгого работодателя, имевшего привычку отправлять на тот свет сообщников, если они попадали в тюрьму, — дабы обеспечить секретность своей деятельности. Поэтому Морг нахождению в тюрьме (хотя бы даже краткосрочному) предпочел попасть в Уэстервикскую лечебницу, притворившись сумасшедшим.

Как сказал сам Грейтхаус, «тот, кто перешел дорогу профессору Феллу, не жилец на этом свете». Значит, это касается даже наемных убийц, работающих на профессора.

— С тех пор как ты выполнил это задание, прошло много времени, — возразила миссис Таак. Звякнуло стекло о стекло — она, наверное, наливала вино из бутылки. — И это было до того, как он узнал о твоей самодеятельности. Прикидываешься аристократом и убиваешь этих девушек! Ну ей-богу, Ти! Без его разрешения, не выплачивая ему никаких процентов! Ты же знал, что, если останешься там, ты покойник, и сейчас знаешь, что назад дороги нет.

Некоторое время Морг молчал. А когда снова заговорил, голос его звучал хрипло и неуверенно, как будто беглый арестант уже не чувствовал себя таким сильным.

— Тогда скажи, — сказал он тихо и даже немного испуганно, — куда мне податься?

— Только не сюда. Будь любезен уйти. Сегодня же. Если он узнает, что я поддерживаю с тобой связь, то горло перережут мне.

Слова настоящей деловой женщины, просматривающей бухгалтерский баланс и видящей пассивы. Интересно, подумал Мэтью, не та ли это партнерша, с которой Морг в юности, в бытность свою цирковым акробатом, прыгал сквозь горящие обручи. Он так и представил афишку, напечатанную праздничным шрифтом: «На арене бесстрашные Ти и Ли!»

— Ты передо мной в долгу. — Морг снова заговорил с достоинством, голос его был холоден как камень. — Я ведь подал тебе эту идею. Посоветовал тебе, как это дело провернуть, и смотри, до чего всем полюбились колбаски миссис Таак с некой дополнительной перчинкой! Люди просто сходят по ним с ума, правда ведь? Да, черт возьми, сходят, как я и предсказывал! — Послышался громкий хлопок: он ударил ладонью по столу. — Не надо так сердито на меня смотреть, женщина! Я все твои скелеты в шкафу наперечет знаю, и наличные, и отсутствующие!

Мэтью зазнобило. Он вытер лоб рукавом.

«Это было похоже на свинину, — сказал тогда Морг. — Только слаще. Вкушая человеческое мясо, чувствуешь квинтэссенцию той еды и тех напитков, которые тело потребляло в более счастливые времена. Я слышал, что некоторые, если их предоставить самим себе, могут так приохотиться к человечине, что им уже ничего другого и не нужно».

Да, в таверне Салли Алмонд это блюдо пользуется большим успехом. Колбаски, вероятно, делаются в основном из свинины, но с добавлением человеческого мяса, насыщенного острым перцем. Мэтью вспомнил завтрак Грейтхауса, маслянистые и лоснящиеся колбаски у него на тарелке. Эта новость убила бы его наповал.

Боже мой, подумал Мэтью, как сейчас пригодился бы пистолет-вертушка Квизенханта!

— Лира, — мягко сказал Морг. — Я не хочу с тобой ругаться. После всего, что мы пережили вместе. После того, как я столько раз приходил к тебе на помощь.

— Мы с тобой в расчете, — ответила она. — Я купила тебе этот чертов ларец — чтобы ты знал, как выглядят эти штуки, когда столкнешься с одной из них. Ты по глупости своей не вышел из игры вовремя.

— Я подставлю спину под твою плеть. Можешь выпороть меня за мою глупость — за мое честолюбие, — ударь хоть тысячу раз, если это доставит тебе удовольствие. Но то, о чем я тебя прошу, — это единственное было бы для меня спасением. Умоляю тебя, как никогда не умолял никого другого и никогда не буду умолять, пожалуйста, дай мне кого-нибудь убить.

— Не могу.

— Можешь. Лира, в твоей власти вернуть мне его благосклонность. Одно имя — это все, о чем я прошу. Кого-нибудь, чьей смерти он хочет. Это не обязательно должно быть что-то сложное. Или пусть это будет самое трудное задание, мне все равно. Пожалуйста. Смотри внимательно, ты никогда больше не увидишь, чтобы Ти Морг так унижался… хорошенько запомни это знаменательное событие.

Мэтью услышал, как она вздохнула.

— Ты сумасшедший дурак, — сказала она, но ее жесткий тон смягчился.

— Это правда, — ответил убийца, — но я навеки твой верный сумасшедший дурак.

Лира Таак пробормотала ругательство, какого Мэтью никогда еще не слышал из женских уст; он удивился, что женщина вообще способна вообразить такую запредельную непристойность.

Послышался скрип отодвигаемого стула.

— Пойдем вниз, — сказала она.