Резкий голос Краддока на другом конце провода прозвучал ошеломленно:
— Альфред? Я не ослышался — Альфред?
Инспектор Бейкон, чуть отстранив от уха трубку, отозвался:
— Вы этого не ожидали?
— Никак не ожидал. Скажу больше, я только что вычислил его как убийцу!
— Да, я слышал, что его признал кондуктор. Паршиво складывалось для него. Похоже было, что мы нашли кого искали.
— М-да, — скучным голосом отозвался Краддок, — выходит, ошиблись.
Наступило минутное молчание. Потом снова заговорил Краддок:
— Туда прислали сестру. Как же это она проморгала?
— Ее винить нельзя. Мисс Айлзбарроу уже валилась с ног и ушла поспать. У сестры осталось пять больных на руках — старик, Эмма, Седрик, Гарольд и Альфред. Она физически не могла поспеть всюду одна. Мистер Кракенторп-старший, как я понял, расшумелся, стал кричать, что умирает. Она пошла его унимать и принесла Альфреду чай с глюкозой. Тот выпил — и дух вон.
— Опять мышьяк?
— Похоже. Конечно, это мог быть рецидив, но Куимпер так не считает, и Джонсон согласен с ним.
— Так что же, — проговорил с сомнением Краддок, — значит, Альфред и был намечен жертвой?
Бейкон оживился.
— То есть вы хотите сказать, от смерти Альфреда никто не выгадывает ни гроша, меж тем как, если бы умер старик, то выиграл бы каждый? Да, можно предположить, что произошла ошибка — кто-то мог решить, что чай предназначен старику.
— А есть уверенность, что отравитель воспользовался именно этим способом?
— Естественно, такой уверенности нет. Сестра, как и надлежит хорошей сестре, благополучно вымыла все причиндалы. Чашки, ложки, чайник — все. Но это, как представляется, был единственно возможный способ.
— Из чего следует, — сказал Краддок задумчиво, — что один из наших больных был не так болен, как другие. Улучил момент и сыпанул в чай добавку.
— Могу только сказать, что отныне милым играм конец, — подытожил жестко инспектор Бейкон. — Теперь у нас там дежурят две сестры, не говоря о мисс Айлзбарроу, плюс я поставил туда двух своих людей. Вы-то сами приедете?
— Уже лечу!
Люси Айлзбарроу вышла встретить инспектора Краддока в холл.
Она заметно побледнела и осунулась.
— Досталось вам, я вижу, — сказал Краддок.
— Это был сплошной и нескончаемый кошмар, — сказала Люси. — Я ночью всерьез решила, что все они умирают.
— Теперь насчет этого карри…
— Значит, все-таки карри?
— Да, щедро сдобрен мышьячком. Совсем в духе Борджиа.
— Если так, — сказала Люси, — тогда это точно кто-нибудь из членов семьи, больше некому.
— Другого варианта быть не может?
— Да. Понимаете, я взялась готовить этот окаянный карри буквально в последнюю минуту, уже после шести, так как мистер Кракенторп потребовал его во что бы то ни стало. При этом порошок для приправы брала из непочатой банки, так что с ним ничего проделать было нельзя. Вкус, вероятно, в карри не ощутишь?
— Мышьяк — безвкусный, — отвечал рассеянно Краддок. — А вот возможность… У кого из них была возможность подмешать незаметно что-нибудь в карри, пока он стоял на огне?
Люси задумалась.
— В сущности, кто угодно мог пробраться на кухню, покуда я в столовой накрывала на стол.
— Ясно. А кто находился в доме? Мистер Кракенторп-старший, Эмма, Седрик…
— И Гарольд с Альфредом. Они приехали из Лондона во второй половине дня. Да, и еще Брайен, Брайен Истли. Но он перед самым обедом уехал. С кем-то встретиться в Бракемптоне.
Краддок произнес с расстановкой:
— Тут есть связь с болезнью старика на Рождество. Куимпер тогда уже заподозрил мышьяк. А что, ночью всем было в равной степени худо?
Люси прищурилась, вспоминая.
— На мой взгляд, Кракенторпу-старшему было хуже всех. Доктор Куимпер бился над ним как одержимый. Замечательный он врач, надо отдать ему справедливость. А капризничал больше всех Седрик. Со здоровяками-крепышами такое не редкость.
— А что Эмма?
— Эмме было очень плохо.
— Но почему, непонятно, Альфред? — сказал Краддок.
— Вот именно, — сказала Люси. — Стало быть, отравитель так-таки метил в Альфреда?
— Занятно, я задал тот же вопрос.
— Бессмысленно это как-то.
— Докопаться бы только до мотива во всей этой истории! — сказал Краддок. — Одно не вяжется с другим. Предположим, задушенная женщина в саркофаге — Мартина, вдова Эдмунда Кракенторпа. Допустим. Это на сегодняшний день более или менее подтверждается. Но где тут связь с умышленным отравлением Альфреда? А ведь должна быть где-то здесь, внутри семейства. Скажем, кто-то из них — маньяк, но даже это ничего не дает.
— В общем, да, — согласилась Люси.
— Во всяком случае, будьте осторожны, — предупредил ее Краддок. — Помните, в доме есть отравитель, и, может статься, кто-то из ваших подопечных там наверху не столько болен в самом деле, сколько прикидывается.
Проводив Краддока, Люси медленно направилась опять наверх. Возле дверей старика Кракенторпа ее остановил властный окрик, в котором из-за болезни чуть поубавилось зычности.
— Девица! Эй, барышня, это вы? Подите сюда.
Люси вошла в комнату. Мистер Кракенторп, обложенный со всех сторон подушками, покоился в постели. Для больного он, как отметила Люси, выглядел на удивление бодро.
— Напустили полный дом всякой дряни, сестер этих больничных, — пожаловался он. — Шныряют повсюду, распоряжаются, меряют мне температуру, есть не дают того, что я хочу, — черт-те во что это мне влетит! Скажите Эмме, пусть гонит их прочь! За мной прекрасно можете ухаживать вы.
— Болеют все, мистер Кракенторп, — сказала Люси. — Со всеми мне одной не справиться.
— Грибочки, — сказал мистер Кракенторп. — Опаснейшая штука, грибы. Это все вчерашний суп. И это вы его готовили, — сказал он осуждающе.
— Грибы были вполне доброкачественные, мистер Кракенторп.
— Да я не виню вас, барышня, не виню. Такое случалось и раньше. Один поганый гриб попадет — и готово дело. Заранее не угадаешь. Вы хорошая девушка, я знаю. Нарочно делать такое на станете. А как Эмма?
— Сегодня уже получше.
— Угу. А Гарольд?
— Он тоже лучше себя чувствует.
— А что болтают, будто Альфред сыграл в ящик?
— Вам не должны были говорить об этом, мистер Кракенторп.
Мистер Кракенторп закатился смехом — тоненьким, как ржание, и безудержным, словно услышал что-то донельзя забавное.
— Я все слышу, — сказал он. — От старика ничего не утаишь. Как ни пытайся. Стало быть, умер-таки Альфред? Не доить ему больше меня и наследства тоже не видать. Только того и ждали, когда меня не станет, в особенности Альфред. А теперь самого не стало. Удачная шутка, я считаю.
— Не очень-то это красиво с вашей стороны, мистер Кракенторп, — сурово сказала Люси.
Мистер Кракенторп снова залился смехом.
— Всех их переживу, — веселился он. — Вот увидите, молодка! Увидите своими глазами!
Люси пошла к себе, взяла словарь и открыла на слове тонтина. Потом захлопнула его и устремила задумчивый взгляд в одну точку.
— Не понимаю, почему вы решили прийти ко мне, — желчно уронил доктор Моррис.
— Вы с давних пор знаете семью Кракенторпов, — сказал инспектор Краддок.
— Да, правда, Кракенторпов я знавал всех. Джосаю Кракенторпа помню по сей день. Твердый был орешек — хоть умом его бог не обидел. Нажил кучу денег. — Доктор удобней пристроил в кресле свое старческое тело, поглядывая на Краддока из-под косматых бровей. — Так вы, стало быть, наслушались этого молодого балбеса Куимпера! Уж эти мне нынешние ретивые врачи! Вечно у них идеи! Вбил себе в голову, что якобы кто-то пытается отравить Лютера Кракенторпа. Вздор! Мелодрама! Ну, бывает у старика расстройство желудка. Сам его лечил. Случалось это не так уж часто, и ничего особенного здесь нет.
— Доктор Куимпер, — сказал Краддок, — по-видимому, полагает, что есть.
— Не дело это, когда врач, изволите ли видеть, «полагает». Что я, в конце концов, сам не распознал бы мышьяковое отравление?
— Очень многие известные врачи не могли, — подчеркнул Краддок. — Взять, например… — он порылся в памяти, — …историю в Гринбарроу, случай с миссис Рейни, или Чарльзом Лидсом, или, вы помните, то семейство из Уэстбури, когда похоронили всех троих тихо-мирно, никто из лечащих врачей даже не заподозрил неладное. И не каких-нибудь врачей, а первоклассных, заслуженных.
— Ну хорошо, хорошо, — отозвался доктор Моррис. — Вы хотите сказать, что я мог ошибаться. Так вот, я так не считаю. — Он помолчал. — И кто же, по мнению Куимпера, этим занимается, если допустить, что все это не фантазии?
— Он не знает, — сказал Краддок. — Доктор Куимпер встревожен. Вы сами понимаете, когда замешаны большие деньги…
— Ну да, которые они получат после смерти Лютера Кракенторпа. И в которых весьма нуждаются. Все верно, только разве из этого следует, что ради денег они готовы убить старика?
— Не обязательно, — согласился инспектор Краддок.
— Как бы то ни было, — сказал доктор Моррис, — мой принцип — не увлекаться подозрениями, не имея на то оснований. Веских оснований, — прибавил он. — Признаюсь, то, что вы мне сообщили, для меня в некотором роде потрясение. Мышьяк, да притом в каких масштабах… и все же непонятно, почему вы приходите ко мне. Единственное, что могу вам сказать, — я ничего подобного не подозревал. Возможно, должен был. Возможно, мне следовало отнестись к этим неприятностям с желудком у Лютера Кракенторпа гораздо более серьезно. Но для вас это уже дело прошлое и значит, несущественно.
С этим Краддок тоже согласился.
— По правде говоря, мне нужно узнать побольше о семье Кракенторпов, — сказал он. — Не прослеживается ли у них в роду каких-либо странностей, психических отклонений?
Глаза из-под косматых бровей глянули на него зорко.
— Что ж, неудивительно, если ваши мысли приняли подобное направление. Ну, старик-то, Джосая, был совершенно нормальный человек. Жесткий, трезвый, расчетливый. Жена его — неврастеничка со склонностью к меланхолии. Из семьи со множеством родственных браков. Умерла вскоре после того, как родился Лютер. И я бы, знаете, сказал, что Лютер унаследовал от нее известную… м-м… неуравновешенность, что ли. В молодости был вполне рядовой малый, только постоянно цапался с отцом. Отец был в нем разочарован, чем, по-моему, нанес ему душевную травму, и Лютер бередил ее в себе, покамест она не переросла в навязчивую идею, которую он внес и в собственную семейную жизнь. С ним стоит лишь заговорить, как бросится в глаза, что он на дух не выносит своих сыновей. Дочерей любит. И Эмму, и Эди любил, ту, что умерла.
— Откуда такая нелюбовь к родным сыновьям? — спросил Краддок.
— Ну, это вы подите спросите у нынешних новомодных психиатров. Я же лишь скажу, что, как мужчина, Лютер всегда страдал от ощущения собственной неполноценности и глубоко уязвлен своим финансовым положением. Тем, что, пользуясь доходами с капитала, распорядиться ни капиталом, ни имуществом не властен. Имей он право лишить своих сыновей наследства, он, может, недолюбливал бы их меньше. А сознавать, что в этой части он бессилен, для него унижение.
— Так вот почему столь мила его сердцу мысль, что он их всех переживет?
— Возможно. В этом же, кстати, надо искать и корень его скупости, я думаю. Не удивлюсь, если он ухитрился скопить из своих немалых доходов весьма изрядную сумму — когда, понятно, налоги еще не поднялись, как нынче, до головокружительных высот.
К инспектору Краддоку пришла новая мысль:
— Он, вероятно, кому-то завещал свои сбережения? На это он, по крайней мере, имеет право!
— О да, только кому, — одному богу известно. Может быть, Эмме, хотя сомнительно. Ей ведь достанется доля от дедова капитала. А может быть, Александру, внуку.
— Этот кажется, пользуется как раз его расположением, да? — сказал Краддок.
— До сих пор пользовался. Он как-никак ребенок дочери, а не сына. Возможно, объяснение в этом. Кроме того, он очень хорошо относился к Брайену Истли, мужу Эди. Я, правда, недостаточно близко знаком с Брайеном, вот уже несколько лет как не вижусь ни с кем из этой семьи. Но у меня было впечатление, что он по окончании войны станет, что называется, неприкаянной душой. В нем есть все качества, необходимые в военное время, — храбрость, удаль и обыкновение полагаться на удачу в том, что касается будущего. Но не думаю, что ему свойственна основательность. Свободно может выродиться в эдакое перекати-поле.
— А в молодом поколении, по вашим соображениям, не наблюдается странностей?
— Ну, Седрик — эксцентрическая личность, из прирожденных бунтарей. Не сказал бы, что он вполне нормален, но, впрочем, на это можно возразить — а кто вполне?.. Гарольд, убежденный приверженец традиций, на мой взгляд, не слишком привлекательный субъект, холодный, первая мысль всегда о своей выгоде. Альфред был с самого начала с червоточинкой. Непутевым родился, непутевым и жил. Я сам раз видел, как он таскает деньги из миссионерской кружки для пожертвований, что стояла у них в холле. Дурные наклонности. Хотя что уж там, бедняга мертв и, наверное, негоже отзываться о нем плохо.
— А что вы думаете… — Краддок на мгновение замялся, — …об Эмме Кракенторп?
— Славный человечек, замкнутая, не всегда знаешь, что у нее на уме. Имеет свои планы и собственный взгляд на вещи, но предпочитает держать их при себе. Сильный характер, чего не скажешь, судя по ее внешнему виду и манере поведения.
— Вы, надо полагать, знали и Эдмунда, того сына, что погиб во Франции?
— Да. Он был, пожалуй, лучше всех. Добрый, веселый, отличный парень.
— А слышали, что как раз перед тем, как его убили, он не то собирался жениться, не то женился на какой-то француженке?
Доктор Моррис наморщил лоб.
— Как будто припоминаю нечто похожее, — сказал он, — только очень уж давно это было.
— Еще в начале войны, верно?
— Вот-вот. Что ж, может быть, со временем он стал бы горько каяться, если б завел себе жену-иностранку.
— И тем не менее есть основания полагать, что все-таки завел, — сказал Краддок.
В нескольких сжатых фразах он изложил собеседнику главное о событиях последних недель.
— Помню в газетах действительно писали о женщине, найденной в саркофаге. Так значит, это произошло в Резерфорд-Холле.
— И есть причины думать, что эта женщина — вдова Эдмунда Кракенторпа.
— Ну и ну, поразительная история. Больше смахивает на роман, чем на реальную жизнь. Но кому могло понадобиться убивать ее, бедняжку, то есть каким образом это увязано с отравлением в семье Кракенторпов?
— Не одним, так другим, — отвечал Краддок, — хотя в любом из вариантов многовато домысла. Возможно, кто-то не в меру алчный рвется завладеть всем состоянием, оставленным Джосаей Кракенторпом.
— Ну и дурак, если рвется, — сказал доктор Моррис. — Нарвется только на бешеный подоходный налог.