За обедом Дик чинно сидел возле Марины и, казалось, прислушивался к разговору. Марина рассказала Николаю Васильевичу о том, как провела утро, и он посоветовал ей дружить с Борей Кисляковым: это хороший мальчуган, а вот насчёт директора магазина заметил, что незачем было брать у него инжир; инжир можно купить, а одолжаться перед мало знакомым человеком не следовало. Письмо Петра Сергеевича полковник прочёл и сказал, что хорошо знает его; работа их отделов соприкасается.

После обеда Николай Васильевич предложил пойти на концерт. Приехал знаменитый дирижёр.

— Ты любишь музыку, Марина?

— Очень.

— Я тоже люблю.

Через несколько минут они вышли на улицу и пошли по направлению к парку. Туда со всех сторон стекался народ: всем хотелось послушать оркестр под управлением знаменитого дирижёра. У входа в парк они встретились с Борей, и Николай Васильевич поздоровался с ним как со старым знакомым. Боря просиял от удовольствия; было видно, что он обожает Николая Васильевича.

— Вот и хорошо, — сказал полковник, — у меня как раз три билета. Пойдём с нами.

Вошли в парк. Уже стемнело, а ни один фонарь не горел; тут, на берегу моря, затемнение ещё не было снято. Прошли тёмную аллею и подошли к большому деревянному зданию. Откинулась чёрная шерстяная занавеска — и они очутились в ярко освещённом зале. На эстраде сидели музыканты и настраивали свои инструменты. Николай Васильевич стал читать программу, а Марина принялась разглядывать зал. Тут было много морских офицеров и нарядных девушек; все смеялись, шутили, разговаривали. Невдалеке Марина увидела Шалико — толстого директора магазина. Он улыбнулся ей и поклонился, как взрослой. Во втором ряду сидел старичок-ботаник, закрыв глаза рукой и опершись на палку: он, казалось, уже приготовился слушать музыку. Марина сидела между Николаем Васильевичем и Борей и чувствовала себя прекрасно. Боря рассказывал про парк, про кружок метеорологов и потом вдруг сказал:

— А ты знаешь, Марина? Я вечером проходил опять мимо магазина. И орешков было уже не двенадцать, а шесть.

— Не может быть! — удивилась Марина.

— Ума не приложу, что это значит. Зачем по нескольку раз в день перекладывать орешки, когда число меняется только один раз в день? Но я это обязательно выясню…

Как раз в эту минуту всё стихло. На эстраду вышел высокий человек в длинном фраке, молодой, красивый, с орлиным носом и такими светлыми волосами, что они казались седыми. Он поклонился, повернулся к оркестру и взмахнул своей палочкой. Всё замерло. Полились чудесные звуки. Марине казалось, что она идёт по степи и слышит, как ветер колышет колосья, как журчит где-то речка и как поют во ржи птицы. Она закрыла глаза, унеслась далеко-далеко. Перед нею стелется узкая тропка, она идёт среди ярко-голубых васильков, и они просят: «Сорви нас, Марина!..» Она наклоняется к васильку — и вдруг он начинает расти, расти, раскрывается, и на Марину глядят страшные глаза… Словно что-то толкает её, она вздрагивает и открывает глаза.

— Что с тобой? — тихо спрашивает Боря.

— Нет, ничего, — отвечает она.

Она думает: «Пока я сидела с закрытыми глазами, кто-то смотрел на меня в упор… Может быть, «он» здесь, в зале, и никто не знает этого. Даже Николай Васильевич, большой, добрый, сильный, который мог бы защитить меня, если бы знал…»

Короткий перерыв. Дирижёр, не оборачиваясь, нетерпеливым движением поднимает руку: он не хочет, чтобы аплодировали между частями симфонии: это разрушит всё впечатление. Он начинает вторую часть.

«Калинников», — читает Марина на афишке, лежащей на коленях Николая Васильевича. Она слышала о композиторе Калинникове. Он хотел в музыке отразить всё привольё русских полей, всю красоту русской природы… И снова плывут чудные звуки, и снова Марине кажется, что она лежит в степи одна, смотрит в небо.

В антракте к Николаю Васильевичу подошёл тот самый майор, с которым Марина ехала в поезде. Он ласково поздоровался с Мариной, почтительно — с Николаем Васильевичем и познакомился с Борей.

— Панфилов, — назвал он свою фамилию.

Все вышли в сад, Николай Васильевич и майор закурили, и завязался оживлённый разговор. Майор рассказал, что пробудет здесь недели две; ему подлечат в госпитале глаза, пострадавшие во время танковой атаки, потом он уедет обратно на фронт. Майор шутил с ребятами, обещал покатать их на машине по окрестностям города, свезти на Зелёный мыс и в Чакву — на родину чая. Николай Васильевич тоже, повидимому, слушал его с удовольствием и приглашал заходить, и майор сказал, что, конечно, зайдёт: у него ведь тут много свободного времени. И ему кажется, что если бы его маленькая дочка не умерла от дифтерита, она бы, наверное, была такой, как Марина. Марине стало очень жалко майора: такой молодой, храбрый и совсем один: жены нет, дочка умерла от дифтерита.

Они прослушали второе отделение и пошли домой. Возле дома постояли ещё минут пятнадцать, дружески разговаривая. Потом майор ушёл, а Николай Васильевич сказал, что пойдёт на работу.

— Ночью? — удивилась Марина.

— Ну да. Вечер я прогулял, ночью придётся работать. Но сначала мы попьём чаю.

Дик встретил их с бешеным восторгом. Он подпрыгивал чуть ли не до потолка и всё старался лизнуть Марину в нос. Сразу же после чая полковник отправил Марину спать.

— Спи спокойно, доченька, — сказал он. — Спи, родная.

Он поцеловал её в лоб, погасил свет и вышел. Марина слышала, как хлопнула дверь…

…Она проснулась среди ночи от грозного рычания Дика. Ей показалось, что в комнате кто-то есть. И вдруг в полумраке к ней двинулась какая-то тёмная фигура. И глаза, те самые, страшные глаза, светились в темноте, как у кошки. Марина прижалась спиной к стене. Дик с яростным рычанием ринулся вперёд — и глаза исчезли. Марина отчаянно закричала. Она услышала звон разбитого стекла, торопливые шаги под окном в саду, жалобный вой Дика. Яркий свет залил вдруг всю комнату. На пороге стоял Николай Васильевич в расстёгнутом кителе.

— Что случилось? — спросил он.

Дик, бедный Дик, весь окровавленный, лежал возле окна…

Полковник выхватил из кармана револьвер и кинулся к раскрытому окну. Но за окном уже никого не было.