Целых два месяца я провалялся на койке и сёстры ухаживали за мною, ну, прямо как за контр-адмиралом. И еда была вкусная, хотя и очень несытная — яйца, молоко, куриный бульон и рисовая каша.

Лежать было скучно, хотя сёстры и приносили мне в палату разные книжки. Я всё время посматривал в окно. За голыми деревьями бушевало море, и я всё ждал, что вот-вот войдёт в бухту наш «Серьёзный». Но он не заходил.

И вот однажды дежурная сестра принесла мне пакет. В большом сером конверте было письмо от моего командира.

«Иван, — писал он, — «Серьёзный» встаёт на ремонт, а ты, если малость окреп, поезжай-ка отдохнуть в свою Решму. Тем более, что я получил письмо от твоей мамы. Она пишет, что болеет и просит, чтобы ты её навестил. Посылаю тебе отпускной билет и проездные документы, а аттестат ты получишь сам в госпитале. Побудешь месяц на родине, как раз и мы покончим с ремонтом, и снова пойдёшь с нами в море. А я уже позаботился о твоей дальнейшей судьбе: послал в Тбилиси запрос, не примут ли тебя в Нахимовское училище. Думаю, что возьмут: ты ведь сам парень заслуженный и отец твой — Фаддей Забегалов — герой Севастополя. Надо тебе, брат, начать по-серьёзному учиться. Пожелаю тебе всех благ и счастливой дороги. Вся команда «Серьёзного» шлёт тебе самый горячий черноморский привет. Поправляйся, не забывай нас. Командир «Серьёзного» — капитан-лейтенант Ковалёв. 16 января 1944 года».

Врачи ещё раз осмотрели мою ногу и решили, что пора, наконец, выписать меня из госпиталя. И они тоже сказали, что мне полезно будет поехать отдохнуть в Решму.

В тот день, когда я сдал, наконец, госпитальный халат и получил взамен свой бушлат и бескозырку, в море бушевал шторм не меньше, чем в одиннадцать баллов. Норд-ост кружил по улице колючие снежинки. Может быть, когда-то это и была весёлая улица. Но теперь повсюду стояли лишь обгорелые стены, а в скверике все деревья расщепились на куски, и у мраморного мальчишки с крылышками за спиной были отшиблены нос и руки. Немудрено: город сто раз бомбили и пятьдесят раз били по нему из пушек. А потом в нём стояли немцы и наши их выгоняли силой. Где уж тут было чему-нибудь сохраниться.

Я думал, что не встречу ли где знакомого, но где там! Редко-редко попадались прохожие. В управлении порта дежурный сказал, что сегодня отправить меня он не может. В такой шторм ни один катер не выйдет из бухты, а автотранспорт не переберётся через перевалы. Мне дня два придётся тут переждать. Я могу пойти на Чёрный мыс к морской пехоте. У них там тёплые кубрики в уцелевших дачах, и они меня накормят.

Дежурный рассказал подробно, как мне найти пехотинцев, и я вышел из портовых ворот.

Море совсем взбесилось и лезло на берег с рёвом и шумом. Всё вокруг стонало и выло. В три часа дня я едва различал дорогу. Не встретив ни одной живой души, я добрался до перекрёстка. Я шёл пять минут, десять и вдруг услышал, что море гудит не слева от меня, а справа. Значит, я заблудился. Ветер валил меня с ног и толкал в канаву. Вдруг вдали что-то зачернело. Ну, — подумал, — кто-то идёт. Сейчас я спрошу дорогу.

Шла женщина, закутанная в платок. Она несла на руках ребёнка. Не дойдя до меня, она вдруг свернула, оступилась и, хромая, вошла в дом.

Вот беда, упустил! Как только мог быстрее, я подбежал к дому. Это был пустой, разрушенный дом, в окнах кружился снег. Куда же она пошла? Вдруг хлопнула дверь, и женщина вышла. Слегка прихрамывая, она пошла в обратную сторону. А ребёнок? Ребёнка-то с нею больше не было!

Я хотел было её окликнуть, но она словно сквозь землю провалилась. Теперь я подошёл к подъезду и приотворил дверь. За дверью не оказалось ни пола, ни сеней. Я увидел лишь глубокую воронку, набитую снегом. А за ней чернели ямы, торчали выщербленные стены да виднелся двор с чёрными поломанными деревьями. Где же ребёнок?

И тут я вдруг увидел ребенка. Он смирнёхонько лежал под самой дверью и не шевелился.

Вот так штука, ведь он замёрзнет! Я наклонился над ребёнком, приподнял кончик одеяла. Я чуть не отскочил от удивления. В одеяле не было никакого ребёнка. Там лежал туго закрученный верёвками пакет.

Вдруг я услышал торопливые шаги. Кто-то шёл к дому. Я спрятался за выступ стены. Дверь отворилась, и вошла женщина. Это была не та женщина, которая принесла ребёнка. Та была старуха, а это — молодая, высокая, в каракулевой шапочке, вся засыпанная снегом. Она нагнулась и раньше, чем я успел опомниться, схватила «ребёнка» и вышла.

^{Она нагнулась и раньше, чем я успел опомниться, схватила «ребенка» и вышла.}

Когда я выбежал вслед за нею на улицу, женщина была уже далеко. Я поспешил за ней и ещё издали крикнул:

— Как пройти на Чёрный мыс?

Женщина остановилась.

— На Чёрный мыс? — переспросила она певучим голосом. — Да вы не в ту сторону идёте. Как раз обратно, всю улицу до конца, потом — налево.

Мне очень хотелось расспросить её, зачем она взяла чужой пакет и почему несёт его, словно ребёнка, но я не решался.

— Смотрите, не заблудитесь, — сказала женщина и, нежно прижимая свёрток, пошла дальше.

Тут что-то не так. — подумал я. — Может быть, они что-нибудь украли? А может быть…

Женщина уходила всё дальше и дальше. Не знаю почему, я продолжал бежать за нею. Снег забивался мне в глаза, тонкий лёд проваливался под ногами, и ботинки наполнились холодной водой. И вдруг женщина побежала. Раз бежит — значит, тут определённо что-нибудь нечасто. Я прибавил шагу. Женщина оглянулась, увидела меня и побежала ещё быстрее, то и дело скрываясь за деревьями. Тогда я решил во что бы то ни стало её догнать. Однажды я таким образом словил воришку в Поти, обокравшего на улице старуху, и сдал его патрулю. Я уже почти догонял женщину. Стоило мне сделать ещё шагов сто, полтораста — и я бы её поймал. Но тут вдруг дом, стоявший справа, приподнялся кверху. Дома в городах, побывавших в плену у немцев, могут взрываться даже на сотый день после их освобождения. Меня больно хватило чем-то до спине, и показалось, что норд ост подхватил меня и понёс прямо к морю, в чёрные, бушующие волны…