СЦЕНА 14

Москва. Пыточный застенок Преображенской канцелярии. Слышны крики и стоны пытаемых из соседних камер, свист кнутов, звон железа. За столом Петр, Толстой и царевич Алексей, который сидит рядом с отцом. На столе лежит кипа бумаг, приговоры и пыточные записи. Тут же на столе бутылки водки и закуски.

Петр (к Толстому). Петр Андреевич, уж который приговор смотрю. Пьяным обычаем ты их, что ли, подписываешь? Из дела не видно, почему этому наказание строже, а тому легче. (Рвет бумагу.) Этот наказан батогами, этот бит кнутом и освобожден, этому вырваны ноздри и сослан на каторгу. А тяжесть преступления, как я вижу, у всех едина. Уложение имеется, а ты судишь по произволу.

Толстой. Уложение имеется, государь, да не все в нем растолковано. К примеру, можно ли богохульников к исповеди допускать перед смертной казнью? Послал запрос в Синод, месяц уже не отвачают. И как, государь, приговор исполнить, со священником ал и нет?

Петр. Читай воинский артикул, там указано и по казням и по пыткам.

Толстой. Читал, государь, да не нашел ничего.

Петр. Дурно читал. Я сам целую главу написал по пыткам и расспросам с пристрастием. Часть вторая, глава шестая. (К Шанскому.) Феофилакт, Кикин готов к допросу?

Шапский. Еще в изумлении, государь. Палач молодой, персты злодея в тиски заклал, да свинтил чрезмерно.

Петр (сердито). Сколько раз говаривал и собственноручно показывал, как пытать надобно. Надлежит палачу и судье при пытке быть осторожну, чтоб тело, которое пытают, истязанием не озлобить и не сделать нечувствительным. Ты, Феофилакт, мне розыск портишь. Розыск мне надобно с Кикина начинать. (К Толстому). Что имеется помимо розыска заговорщиков?

Толстой. Всякое, государь. Разбойников взяли. Али монаха-книгописца. В нарушение указа писал, запершись, имел в келье бумагу и книг множество. Ходил по торгам, читал книги мужикам.

Петр. Как звать книгописца?

Толстой. Селивестр. Книги, которые он в келье содержал, в Синод отправлены. Феофан Прокопович смотрел. Тридцать четыре из них отданы в духовную академию, пятьдесят четыре в университет, сто шесть сожжено.

Петр. Пришли монаха, посмотрю на него.

Толстой (палачам). Монаха-книгописца сюда.

Алексей (дрожащей рукой наливает в стакан водки, выпивает). Книги смутить могут, особливо людей слабых… И меня книги смутили… Да Бог помог, батюшка-государь мой, Бог помог… Надо бы лишь Афросиньюшке моей в Берлин пас, не мешкая, отправить, чтоб, получа оный, не мешкая, ко мне ехала с новорожденным. Петр Андреевич, я ей письмо хочу написать, что уж все позади. Меня ото всего уволили, и батюшка-государь милость проявил, чтоб нам с Афросиньюшкой позволено было жить в деревне. (Снова дрожащей рукой наливает стакан и выпивает.)

Толстой. Напишите, напишите, царевич, ваше величество. Да еще напишите, чтоб не верила до своего приезда ведомостям о вас, а верила только письмам вашим, понеже в немецких ведомостях много неправды пишут.

Алексей. Напишу, Петр Андреевич, напишу, как вы советуете.

Толстой. А я от себя напишу Афросинье Федоровне, что ждем ее в своем отечестве. Дай Боже, государыню, Афросинью Федоровну, нам купно при вас, государь-царевич, видеть.

Петр. Вот иные говорят, что ты, Алексей, с сей бездельной работной девкой жил беззаконно еще при жене своей, принцессе Шарлотте.

Алексей. Лгут на меня, государь-батюшка. Лгут. (Снова наливает стакан.)

Петр (отнимает у Алексея стакан). Вечером напьешься. Сейчас тебе свидетелем быть друзьям твоим — заговорщикам.

Алексей. Соблазнителям и губителям моим. Они моей жизнью играли за-ради своего честолюбия. Вот Петр Андреевич мне верит.

Петр (усмехнувшись). Ну и выбрал же ты себе, зон, заступника.

Толстой. Вы, государь, ко мне несправедливы. Аль не верите мне?

Петр (хлопает Толстого ладонью по лысине). Эх, голова, голова, кабы не была так умна, не держаться б тебе на шее.

Толстой. Не сомневайтесь, государь, голова моя крепко на шее держится и вам верна.

Петр. Помню, помню, как ты в стрелецком бунте против меня шел. Однако ныне заслуги твои, верно, велики. И думаю я тебя в графское звание возвести да деревень, у заговорщиков конфискованных, подарить.

Толстой. Нижайше кланяюсь, государь. У Авраама Лопухина в Мещере деревни хороши да в Тульской губернии Ясная Поляна.

Петр. Дарю тебе. Станешь графом Толстым из Ясной Поляны, и дети, и внуки, и правнуки твои будут графья Толстые.

Вводят Селивестра. Ряса его разорвана, руки связаны, на лице запекшаяся кровь.

Петр. Ты кто?

Селивестр. Книгописец, государь.

Петр. Тебе известен указ, что писать, запершись, воспрещено, дабы не распространялись подметные письма. И без разрешения лицам не государственного звания бумагу иметь воспрещено.

Селивестр. Я, государь, к подметным письмам интереса не имею. Более читал книги духовные и много уведал от сих светлых писаний.

Петр. Ты Нестора читал?

Селивестр. Читал. Да и записал кое-что из Нестора на пол-листа.

Петр. И я молодым читал да писал. Вот ныне времени читать и писать духовное не имею. А у тебя время имеется, да не то пишешь, не то читаешь. Ходишь по торгам и мужику книжки читаешь. Служить надобно новой России, а не мужику ленивому, который на соломе валяется да на солнце греется. Ежели ты публицист, то и пиши для государя, для отечества, поскольку публицист есть доноситель государю. Вот публицист Посошков, крестьянский сын, верно пишет мне, что надобно из мужика да посадского делать среднего чина людей, без коей новой России не устоять перед Европою. У нас для дела людей не хватает, а густая масса людей лишних… Работают не в пользу отечества и государя. Поди, книгописец, подумай о словах моих.

Толстой. Так куда его, государь? Я уж присудил его к отсечению головы за писание книг.

Петр. Слышал ведь, я его думать послал. Чем же он думать будет? Возьми у него подписку о неразглашении, раз уж он побывал у тебя в гостях. (К Селивестру.) Дашь расписку: ежели я впредь какие непристойные слова буду говорить али писать, то по учинению жестокого наказания сослан буду на каторгу, на вечную работу или учинена мне будет смертная казнь.

Слышны новые стоны и крики. Шапский проносит горящий веник. Слышен крик, вой, стон, и два палача проволакивают под руки пытаемого.

Петр. Запомнил, книгописец, смысл поучения моего?

Селивестр. Не хуже поучений Эзопуса, государь. (Застеночный подьячий протягивает ему бумагу. Селивестр расписывается на ней дрожащей рукой.) Известно вашему величеству оное дерзновенное состояние, слабость необузданного языка, который иногда с разумом не согласуется.

Петр. Куда пойдешь ныне, книгописец?

Селивестр. Ежи позволите, в Киев на богомолье.

Петр. Нет, в Киев не пойдешь. Выпишем-ка мы тебе прогонные, да поезжай-ка ты за караулом в ссылку, в архангелогорскую провинцию, на Пусто-озеро. А вовсе по такому делу освобождать нельзя. Оттого в народе зловредье будет. (Селивестра уводят.) Если б, Толстой, мы лучше за людьми надзор имели да больше поучали, меньше пришлось бы кнут мочалить да топор тупить. Вот вчера вечером подали мне обстоятельную записку. Верный мой человек узнал об одном тайном сходбище, разведал о людях, составляющих общество. Я вечером перед сном прочитал донос и пометил крестиками, кого первоочередно брать. (Петр роется в кармане сюртука.) Куда ж бумага подевалась? (Начинает сердиться.) Помню, уложил донос в карман. Кто меня вчера раздевал? Кто дежурил? Поспелов, кто вчера дежурил?

Поспелов. Орлов, государь.

Петр. Именно, Орлов. Немедля позвать.

Поспелов. Здесь его нет, государь.

Петр (гневно). Разыскать гуляку. Не впервой, едва засну, как он с дневальства отправляется к приятелям и гуляет всю ночь. Уж ныне я его проучу, уж за бумагу сполна спрошу. Помню, велел сюртук с бумагой в кармане мне под подушку покласть, а проснулся — сюртук на стуле.

Шапский. Государь, Кикин от изумления в ум пришел.

Петр. Давай к допросу. (К Толстому.) Особ, которые к пытке приводятся, надобно по-разному рассмотреть. Твердых, бесстыдных и худых людей надобно пытать жесточее. Тех же, кто деликатного тела и честные суть люди, легче. И буде такой пытки довольно, то не надлежит судье его приводить к большому истязанию.

Вводят Кикина. Он неузнаваем. С почерневшим лицом, с всклокоченными, слипшимися от крови волосами.

Толстой (к Шапскому). Что говорил?

Шапский. На огне говорил то же, что и на духу.

Кикин (с трудом шевеля губами). Взят ли князь Михайло Долгорукий?

Толстой. Ты за себя будь в ответе.

Кикин. Нас истяжут, а Долгоруких царевич ради фамилии закрыл.

Алексей. Ты, Кикин, не вертись. А кто мне советовал, что клобук не гвоздем будет пробит и мочно его снять?

Кикин. Сего не говаривал.

Алексей. Врешь — говаривал. Меня против батюшки-государя подбивал… Говаривал… А? Врешь… Говаривал…

Кикин. Я говаривал, мне к тебе часто ездить невозможно. От двора батюшки в том на меня подозрение. Говаривал мне царевич, когда Бог изволит, что будет монархом, тогда меня чести удовольствует. Я же отвечал: служил и служу государю Петру Алексеевичу. Царевичу говаривал: отец ваш не хочет, чтоб вы были наследником одним именем, но самим делом.

Алексей. Врешь, Кикин… Петр Андреевич, пытать его надобно до трех раз, чтоб правду говорил… Горячими угольями пытать…

Толстой. Успокойтесь, царевич. Правду он скажет. Кикин, какой ради причины так давно зачато думать, чтоб уехать царевичу от отечества?

Кикин. Как могу памятовать о том, доношу истинно. Когда повелено ехать царевичу в немецкие земли, тогда мне он говаривал, что рад той посылке. Я спросил: для чего рад? Сказал, что будет жить там, как захочет.

Петр. А к венскому двору ездил ли ты, чтоб царевичу путь показать? Про Францию не советовал ли, чтоб идти в то время во Францию?

Кикин. То явная немилость. Про Францию говорил я на слова царевича, который неоднократно сетовал: напрасно-де я сюда приехал, сиречь в Россию назад. А что клобук не прибит, не говаривал. Перед отъездом был царевич у меня на квартире и, выпив водки, пошел от меня. А мне приказал, чтоб не ходил к нему на квартиру. То знатно для своей девки сделал. Царевич ко мне давно начал быть немилостив. А ежели мне готовить царевичу место в Вене, то сие было бы глупее всякого скота.

Алексей (кричит). Батюшка-государь! Кикин мне говаривал, что есть замешание в армии, которая обретается в Макленбургской земле, а именно, в гвардии, где большая часть шляхты. Чтоб вас, государь, говорит, убить, а царицу сослать.

Кикин. Какую мне на царевича надежду полагать? А что ему на меня по немилости своей говорить, тому есть явные причины. Первое, что я от него за долгое время отстал. Второе, за доношение мое на него Петру Андреевичу. Ежели б он был надобен, я б на него не доносил. Что поздно повинную свою написал, только в том виноват.

Вводят слуг, Ивана Большого Афанасьева, Ивана Малого Афанасьева и Якова Носова. Все со следами пыток, в рваных лохмотьях, в ручных и ножных кандалах.

Толстой. Иван Большой Афанасьев, что сказывал тебе царевич про свой отъезд?

Иван Большой. Велел мне убрать, что с ним надобно в путь против прежнего, да стал плакать: как мне оставить Афросинью и где ей быть? Не скажешь ли кому, что буду говорить? Я-де не к батюшке поеду, а к кесарю или в Рим. Только-де у меня про это ты знаешь да Кикин. Для меня он в Вену проведовать поехал.

Толстой. Кикин, верно ли Иван Афанасьев говорит?

Кикин. Врет лакей. Я еще до отъезда государева в Амстердам доносил государыне-императрице, и если б в то время по тому моему доношению поведено было освидетельствовать, тогда ж намеренье царевича стало б явно.

Петр (в гневе). Ты государыню в свое темное воровство не впутывай твоими мазепиными речами.

Алексей. Письмо обманное писано мной по совету Кикина. А нарошно писано из Корольца, чтоб не признали, что по совету Кикина. Он же мне советовал писать о побеге моем князю Михайле Долгорукому, а отдать ему, Кикину. Буде на него суснет, то объявит письмо и скажет, что письмо перенял.

Петр. Ну-ка, Феофилакт, сполосни-ка вора Алексашку Кикина в трех огнях, аки в трех водах.

Шапский. Любо, любо! (Два палача хватают Кикина, а Шапский горящим веником опаливает ему спину. Кикин кричит и падает.) В другой раз в изумление пришел, государь.

Петр. Волоките его, пока болезнь минет, что паки и паки пытать. (К Толстому.) На всех ямах учредить караулы. Никого не пропускать без подорожной за моей подписью либо подписью Сената. Вижу я, заговор широко пошел и знатных немало вовлечено. Что Долгорукий?

Толстой. Думаю, сослать его надобно. С австрийским резидентом Плеером виделся тайно и клеветнические доношения помогал составлять.

Петр. Сказать смерть, а потом учинить наказание — в ссылку. Сослать в Соликамск. (К застеночному подьячему, ведущему запись.) В провожатые Михайле Долгорукому дать четыре солдата. И жить ему тамо, как и прочие ссыльные. От Петербурга до Соликамска дать под него шесть подвод. На корм в дорожный проезд выдать ему из взятых у него золотых червонных пятьдесят золотых, а чем ему будучи в Соликамске питаться, учинить определение в Сенате. (К Толстому.) Как Галицыны?

Толстой. Супруга князя Галицына, родная дочь старого князя Прозоровского, привезена вчера была в Преображенское, как вы, государь, велели. На пыточном дворе, в кругу сотни солдат положена на землю с обнаженной спиной и очень больно высечена батогами.

Петр. Знатные фамилии думали, что я до них не достану. Хвост кнута длиннее хвоста бесовского.

Подводят Ивана Малого.

Толстой. Иван Малый Афанасьев, получал ли ты письма с дороги от царевича?

Иван Малый. Получал из Нитавы да Мемеля. Писано азбуки. Цифирные письма.

Толстой. Кому отдавал?

Иван Малый. Кикину да Спасскому протопопу Якову Игнатову. Мне письмо было, звал меня царевич к себе.

Алексей. Тебя, Иван Малый, видать, мало кнутом хлестали, что лжешь.

Иван Малый. Нет, звали, ваше величество. Чтоб ехал я за ним не медля и настигал бы в Гданьске. А буде до Гданьска не настежешь, оставлю-де у почтмейстера письмо, на которое городы, куды тебе за мной следовать в Прусы. Велел за банковские деньги, за восемь тысяч рублев, взять из сибирского приказа товарами, мехами и икрой, чтоб продать в немецкой земле.

Толстой. А кто тебя о царевиче расспрашивал?

Иван Малый. Князь Василий Володимирович, да Михайла Васильевич, да Иван Нарышкин. Говаривали, это хорошо, что в кесарии обретается и кесаря держится. Кесарь егоде к отцу никаким образом не отдаст. Слава Богу, говаривали, царевич в хорошем охронении обретается. Кикин, как послышал о возвращении царевича, говаривал мне: куда-нибудь скрыться. Я ему сказал: не знаю, куды без паса ехать.

Иван Большой. А как узнали господин Кикин, что царевич сюды едет, называли господина Толстого Иудою, что он царевича подпоил и подманул.

Яков Носов. Мне царевич говаривал, что Петербург не долго за нами будет.

Петр. Довольно. Всех увести, вновь пытать.

Слуг уводят.

Алексей. Батюшка, се Вяземский все мутил. Лакеев подучал. Вяземский да Кикин, главных два заговорщика, меня к бунту подбивали.

Толстой. Шапский, Вяземский где?

Шапский. Еще на дыбе висит. Покамесь ни в чем не сознался.

Петр. Давай вперед Вяземского сестрицу мою, царевну Марью Алексеевну.

Вводят царевну Марью Алексеевну.

Марья Алексеевна. Братец мой, Петр Алексеевич, здравствуй многие лета. Устал ты лицом. Видать, много имеешь огорчений. (К Алексею.) Говаривала я тебе, говаривала— утешай отца и будь ему послушен. Говаривала.

Петр (Алексею). Что говорила тебе царевна в Либау?

Алексей. Про видения мне говорила, будто ты опять мать мою, Евдокию, царицею возьмешь. Да про государыню Екатерину Алексеевну говаривала, что от нее зло мне, да детям моим, да матери моей. Что ты-де ею хвалишься, она тебе не родная.

Марья Алексеевна. Про видения сказывала не мое, а новгородского владыки. А какое видение видел владыка, того не упомню. А про государыню, Екатерину Алексеевну, того не говаривала. А говаривала прежде многажды, чтоб он, царевич, государыне о своем пострижении бил челом. Она-де у отца сделает. А что не мать родная, то все ведают. Мне было для чего ему-то говорить.

Толстой. Ваше величество, царевна Марья Алексеевна, имели ли вы связи с Суздалем?

Марья Алексеевна (беспокойно). Которые связи? Говаривала лишь, чтоб мать почитал, а отца утешал и слушал. Алексей отвечал: я того делать не могу. Отец мой долго изволит стоять, а мне нельзя оттого престол иметь.

Алексей. Письма и деньги она в Суздаль посылала и меня к тому принуждала.

Марья Алексеевна. Неужели ты мыслишь, изменник, перебежавший к иноземному кесарю, что братец мой тебе, никчемному, поверит? Клевете твоей на меня, безвинную.

Толстой. Письма ваши, царевна Марья Алексеевна, в Суздале вынуты в числе прочих. Связи ваши с приверженцами инокини Елены открылись.

Марья Алексеевна (падает Петру в ноги). Припадаю к ногам вашим, прошу милосердия того моего преступления, прошу о прощении, чтоб мне безгодною смертью не умереть.

Петр (устало). Поедешь, сестрица, в Шлиссельбург за крепким караулом. (Марью Алексеевну уводят.)

Толстой. С отправкой в Шлиссельбург надо б повременить, государь. Царевна нужна для допросов по суздальскому розыску.

Петр. На время розыску оставлю ее в Петербурге, в плац-майорских красных хоромах с повелением писем ни от нее, ни к ней ни от кого не принимать, никого к ней не допускать, а приносителей писем брать под арест. (Вводят Вяземского.) Что, Никифор Кондратьевич, так-то ты берег сына моего, тебе доверенного, от дурных людишек и дурных мыслишек.

Алексей. Когда по погребении кронпринцессы я получил от вас, батюшка, письмо и сказал Вяземскому: пишет батюшка, чтоб отрицаться наследства и идти в монастырь, Вяземский говорил: чего ж тебе жаль? Ты в монастырь поди. И избирал монастырь, куда мне идти. И стих из Полтавской службы, где на вас, батюшка, хула, читал мне.

Вяземский. Нет, государич, сами вы читали тот стих, а я ублажал вас, чтоб такого противного и неусмотрительного произношения не было… Весьма опасно и речивисто там было произношено. А учил я его иным стихам в форме возглашения многолетия. (Поет.) Вечному и превознесенному отцу отечества Петру Великому, императору, слава…

Алексей. Не ханжи, Никифор.

Вяземский. Это вы, государич, ваше величество, ханжили да водились с попами. Протопопа Якова Игнатова себе в отцы избрали. Говаривал он вам, что есть подлинный отец, а не государь ваш отец. Говаривал многажды. Я же вас иному учил, чтоб вы того не чинили, за то бывал от вас, государич, бит не однажды. Всегда имели на меня гнев, о чем известно каждому.

Алексей. А из книги кесаря римского Барониуша разве не учил против батюшки-государя?

Вяземский. Государь, обвинение сие явная клевета. Из Барониуша государич выписывал один, и я тем менее мог помогать ему, что книга эта на немецком и на польском языках, которых я не знаю. Хотел мне государич от своего двора отказать, понеже я мешал его общению с дурными людишками, одначе не сумел, понеже я назначен был именным указом государя. С тех пор всегда имел государич гнев на меня, был я бит не однажды и искал моей смерти. Как были в Польше, послал меня государич из Торуни через Сандомир, Желкву и Дубну к Москве с письмом, зная, что войска наши из тех мест все выведены, и надеясь, что поляки меня убьют. Посему прошу, государь, меня, яко невинного, освободить. Все затеяно государичем по злобе и ненависти, чтоб меня безвременно умертвить.

Петр. Эх, Никифор, видно, не злодей ты, а попросту глупый и пустой человек. Моя вина, что назначил тебя в воспитатели к наследнику. Поэтому поедешь в Архангельск без наказания. Хватит с тебя и того, что повисел на дыбе да кнута попробовал.

Вяземский. К стопам вашим, государь, припадая, кланяюсь. (Кланяется. Его уводят.)

Петр. Поспелов, что открыли гонцы Орлова?

Поспелов. Государь, Орлов не найден, однако бумага нашлась. (Протягивает бумагу.)

Петр. Где была?

Поспелов. В подкладке вашего сюртука, государь.

Петр (рассматривая бумагу). Значит, Орлов не вор бумаги. Одначе пусть его разыщут. Я желаю сделать гулякеденщику внушение. Уж не впервой, как он надобен, так его не найти.

Вводят духовника Якова Игнатова.

Толстой. Государь, расстрига Яшка низвержен с архирейской кафедры по выписке его преступлений, мной подписанных.

Петр (к Алексею). Поди, зон, да выцелуй ему руки, как прежде выцеловывал.

Алексей. Он мою душу да мое сердце поработил, батюшка. Говаривал, что в народе любят меня и про мое здоровье пьют, называя надеждой российской.

Толстой. Говорил ли тебе, Яшка, царевич на духовной исповеди, что желает отцу смерти?

Игнатов. Говорил.

Алексей. Сии мысли он сам мне внушил. Говаривал: Бог тебя простит, мы все желаем ему смерти.

Игнатов. Это спроста говаривал. Хотел царевичу угодить. Сам же так не мыслил.

Петр (гневно). Вот он, тать, бездушник да ябедник. Вот кто по монастырям, храмам, церквам приходским народ наш учит, сам же веры Божьей не имеет, а одно лишь атенство, которое есть у него фундаментом. И все чинит образом святым, под видом агнеца, прикрытый его кожей. Такого-то адского сына ты, Алексей, в отцы себе взял да свояки. Шапский, пытать Яшку еще троекратно. Угольями горячими пытать, чтоб знал, как в аду ему будет, куда вскоре он явится.

Игнатова уволакивают. Вводят Евдокию в монашеском облачении. Она оглядывается, замечает Алексея, кидается к нему. Мать и сын обнимаются.

Евдокия (плачет). Олешенька, уж не чаяла увидеть тебя. Погубил ты себя напрасно.

Алексей (плачет). Батюшка наш милостив. Батюшка простит. Проси, мать, батюшку о милости к тебе да ко мне.

Евдокия (Петру). Вашего величества нижайшая раба, бывшая жена ваша, Авдотья, просит вас за себя и сына своего, Алексея. И ныне надеюсь я на человеколюбные вашего величества щедрости. А я обещаюсь по-прежнему быть инокою и пребывать в иночестве до смерти своей. И буду Бога молить за вас, государя.

Толстой. Государь, лейб-гвардии Преображенского полка от бомбардир капитан-поручик Григорий Скорняков-Писарев, посланный мной в Суздальский Покровский монастырь, пришел в келью инокини Елены, никем не видимый. Застал бывшую царицу, ныне инокиню, в мирском платье, в телогрее и повойнике. Сундуки ее также наполнены телогреями и кунтушами разных цветов без всяких признаков чернечной одежды. А под телогреями и кунтушами найдено письмо, которое царица-инокиня едва не вырвала. Дозвольте зачитать?

Петр. Читай.

Толстой (читает). «Человек ты еще молодой. Первое, искуси себя в посте, в терпении, в послушании, воздержании брошна и пития. А и здесь тебе монастырь. А как прийдешь достойных лет, в то время исправится твое обещание».

Евдокия. Это, государь, список с моей пометы на челобитную одного мужика, который приходил постричься.

Петр. Воровская твоя оговорка, Авдотья. Как была ты молодой лжива, так лживой и состарилась.

Толстой. Писано это к царевичу, о чем имеются показания монашки Каптелины, чьей рукой писано, да юрода Михайлы Босого, которому сие отнести было поручено.

Петр. Какое обещание царевича должно было исполниться, Авдотья? Молчишь? Запираешься.

Толстой. Кроме того, государь, вынута в Покровском монастыре, в Благовещенской церкви на жертвеннике таблица, в которой инокиня именуется — великая государыня и великая княгиня Евдокия Федоровна, а царевич — великий государь и великий князь всея Руси.

Алексей (испуганно). Не знал я того, батюшка, не ведал. Без меня то делали. Я с матерью давно разлучен и туда не ездил.

Вводят Глебова. Он идет с трудом, сильно искалеченный пыткой.

Евдокия (смотрит на Глебова). Стешенька… Как тебя всего-то поломали. (Хочет кинуться к Глебову, но стражники не пускают.) Сердце мое, Стешенька. Друг мой.

Петр (в гневе). Авдотья, жила ли ты с ним блудно?

Евдокия. Жила. В то время, как он был у рекрутского набору, я с ним жила. И в том я одна виновата. На то я его подговорила.

Толстой. Степан Богданов Глебов, живучи с бывшей царицею блудно, спрашивал ли ты ее, с какой причины она платье чернечное скинула и для какого намеренья, и кто ей в том советовал и обнадеживал и чем обнадеживал? (Глебов молчит. Толстой к подьячему.) Пиши — запирается. Степан Глебов, от нее к сыну и от сына к ней писем не переваживал ли, и в бытность твою любовником присылали ли от кого какие письма, и ты их видал ли и в какой силе видал? А ведать тебе всякую тайну ея надлежит для того, что с ней жил в крайней любви. (К подьячему.) Пиши — запирается. При отъезде царевича в побег с бывшею царицею говорил ли о том, от нее слыхал ли, что она про побег сыновий ведает, и от кого и через кого? Пиши — запирается. Азбуки цифирные, которые у тебя вынуты, с кем ты по ним списывался, и которые у тебя письма цифирью, от кого и что в них писано? С кем из офицеров гренадерского полка своего переписку имел?

Глебов. Ни в каком заговоре не винюсь и не признаю за собой ничего, кроме блудного дела. (К Петру.) Ты, царь, с незаконной женой живешь, а я уж с твоей законной жил. Ты от Авдотьи того не имел, что я получил. И в славянском блядодействии жил, и в елинской кощуни жил. (Смеется.)

Алексей (истерично кричит). Батюшка, на кол его надобно садить! Железный кол ему в зад воткнуть, чтоб через кишки прошел и через затылок вышел.

Глебов (к Алексею). А ты, дурак, царевич, вернулся да запродал всех. Всех, кто на тебя надежду имел, как на русского спасителя. Иуде Толстому поверил. Приехал для того, что отец тебе посулил жениться на Афросинье.

Толстой. Волоките его вон.

Петр (гневно). Привязать его к столбу. Босыми ногами, чтоб стоял на доске с деревянными гвоздями.

Глебов (вырывается, борется с волокущими его стражниками. Кричит.) Жолв тебе, царевич, не женитьба будет… Напрасно сюда ехал… Голову тебе отсекут… (Его уволакивают.)

Петр (взволнованно и гневно). Надобно учинить ему смертную казнь. Мне Алексея подсказка по нраву. На кол посадить. Да чтоб мучился подольше.

Алексей (дрожащей рукой наливает стакан водки, выпивает). Надобно, батюшка, на колу том скамеечку сделать, чтоб сидеть ему было удобно. Чтоб подолее сидел живьем с колом в кишках. Да шубу и шапку на него надеть, чтоб от мороза не сдох прежде времени. Может, на колу и покается.

Петр. Ты, Алексей, умен, я это всегда понимал. Хорошим бы ты мог быть наследником мне и отечеству на радость, если б не нрав твой слабый да окружение твое многолетнее.

Евдокия (плачет). А мне-то куда, государь?

Петр. Бить бы тебя батоги, как сводниц твоих уж побито, игуменью Покровского монастыря да старицу Каптелину. Но уж лады, поедешь в Старую Ладогу, в Ладожский монастырь с карлицею и скарбом.

Алексей (обнимая Евдокию). Хорошо-то как, маманя. Монастырь там хороший, я бывал. Может, поселят тебя в игумениных кельях, а батюшка разрешит, то навещу тебя с радостью. Там городьбы и ворот около монастыря, и никакой крепости нет. Вид там вольный, и с монастырем сим смежны многие дворы поповские, посадские, ямские. А место глухое. Через монастырь лежит дорога, тройки ездят, колокольца звенят. Весело. (Плачет. Целует Евдокию.)

Евдокия (плачет). Прощай, Олешенька, прощай. Прости, что ты у меня из пеленок рано вывалился. Если б ты близко был, не так бы то и было. (Ее уводят.)

Алексей. Батюшка, позволь и мне удалиться, ежели более не потребен.

Петр (Толстому). Петр Андреевич, потребен тебе еще сегодня царевич?

Толстой. На сегодня не потребен.

Поспелов (входит). Государь, Орлова разыскали да привезли.

Петр. Что сказано ему?

Поспелов. Сказано, что государь в гневе на него и повелел непременно отыскать.

Петр. Орлова сюда давай, я ему внушение сделаю, а царевича отвезти надобно с дежурным офицером в дом кабинет секретаря Макарова. А обед ему пусть из придворной кухмистерской привезут.

Алексей. За милость вашу благодарю, батюшка. Позвольте еще на дорогу. (Наливает водки, выпивает и уходит.)

Толстой (просматривая бумаги). Государь, спытать еще хотел, куда посылать сеченых баб? К прикладу, бабы Алена Андреева да Авдотья Кузьмина еще в июне высечены кнутом, и уж сколько месяцев длится переписка, а ссылка их на прядильный двор состояться не может. Бабы эти стары, работать не могут, а кормить их кумпанейщикам от себя без работы не можно. У нас же в Тайной канцелярии после приговору и секуции на них пайка не имеется, и ежели их, государь, вновь не станут принимать, то думаю освободить с запискою о молчании на волю.

Входит Орлов.

Петр. Погоди, Петр Андреевич, с твоими сечеными бабами. Уж сам, без государя, разберись. (К Орлову.) Где, гуляка, был, что тебя сыскать не могли? Знаешь, что я на тебя гневен.

Орлов (падает на колени). Виноват, государь, люблю Марьюшку.

Петр (удивленно). Которую Марьюшку?

Орлов. Марью Даниловну. Фрейлину Гамильтон.

Петр. Ну-тко, встань с колен да толком расскажи, давно ль ты ее любишь?

Орлов. Третий год.

Петр. Бывала ли она беременна?

Орлов. Бывала.

Петр. Следовательно, и рожала?

Орлов. Рожала, но мертвых.

Петр. Видал ли ты их, мертвых?

Орлов (с испугом). Нет, государь, не видал, а от нее сие знал.

Петр. Незадолго, при очищении нечистот, найден был мертвый младенец, обернутый в дворцовую салфетку. Тогда не могли отыскать матери младенца, одначе из твоих ответов вижу, что убийца ребенка не кто другой, как фрейлина Гамильтон. Вновь тебя спрашиваю, Орлов, знал ли ты о сием детоубийстве?

Орлов (в страхе). Нет, государь, не знал.

Петр. В твою невинность не верю. Отвести его на гауптвахту. (Орлова хватают и уводят). Петр Андреевич, над фрейлиною, убийцею нераскаянною, повелеваю учредить уголовный суд со строгим исполнением закона. (Молча сидит, задумавшись.) Москва мне, Толстой, опротивела, дышать здесь тяжело. Надо переменить место, отдохнуть, освежиться. В Петербург пора. Петербург мой парадис. Московский розыск кончим, почнем розыск петербургский.

Занавес

СЦЕНА 15

Петербург. Комнаты императрицы Екатерины Алексеевны. Утро. Императрица сидит у окна за маленьким стольцом и штопает чулок. Входит Анна Кремер.

Анна. Государыня, его величество государь-царевич приехали в сопровождении дежурного офицера для поздравления вашего величества с праздником.

Екатерина. Проси Алексея Петровича. (Прячет штопку в ларец. Встает.)

Алексей (входит быстрой нервной походкой с букетиком вербы в руках.) Катерина Алексеевна, в день светлого праздника, Вербного воскресенья здравствуйте на множество лет. (Протягивает ей вербу, троекратно с ней целуется.)

Екатерина. Того же и вам желаю как вашего величества дружебноохотная мать.

Алексей (дрожащим голосом). Я, ваше величество государыня, зело радовался, получа ведомость о вашем счастливом разрешении, но зело сожалею, что счастья не имел в том времени в Петербурге присутствовать. Я, ваше величество, всеусердно о том поздравляю… Ехал я днями в санях мимо дворца вашего величества, но случая не имел повидать и боялся, явившись самовольно, батюшку прогневать. Но вот праздником пользуясь и приближением Святой недели, хочу, государыня… (Падает Екатерине в ноги.) Государыня, живу надеждой увидеться с Афросиньей и жениться на ней, о чем в светлый праздник, канун Пасхи, умоляю вас.

Екатерина (растерянно). Ваше величество, Алексей Петрович, встаньте, прошу вас.

Алексей (плача). Матушка, Екатерина Алексеевна, выпросите для меня у батюшки позволения жениться на Афросиньюшке и жить мне в деревне, как батюшка обещал.

Екатерина. Алексей Петрович, я не оставлю склонности к вашей особе, в чем можете обнадеженным быть. Встаньте, Алексей Петрович. Сядем у окошка. Или в диванную пойдемте говорить.

Алексей. За вашу ко мне явленную любовь (плачет) всеусердно благодарствую. И впредь прошу, не оставляйте меня.

Екатерина (пытается его поднять, тот сопротивляется, прижимается к ее ногам). Алексей Петрович, живете-то где, в Петербурге?

Алексей. Живу как живу, государыня. Не жалуюсь. На Адмиралтейском острову. Мне б в деревню.

Екатерина. На Адмиралтейском острову — это я уж догадываюсь, где вас расположили. Нет, там вам не место… Однако я говорить не могу, когда вы у меня в ногах валяетесь. (Алексей мгновенно поднимается.) Пойдемте сядем у оконца. (Берет Алексея за руку, подводит к окну. Они садятся. К Анне.) Напиши от меня гофмейстеру двора, Мошкову, пусть прикажет очистить для царевича двор, где стоял шаутбейнахт. Пусть, что испорчено, велит починить, полы вымыть и вычистить. (К царевичу.) Вчерась государь говорил мне о вас. Ваше дело вызывает в нем беспокойство, и я опасаюсь, как это отразится на его расстроенном здоровье.

Алексей. Катерина Алексеевна, помогите мне и батюшке. Только вы можете. Батюшка любит и слушает вас. Это ваше заступление за Войнаровского, Мазепиного племянника, которого в Гамбурге немцы выдали батюшке, помогло, спасло Войнаровского от смерти.

Екатерина. Алексей Петрович, я сделаю все возможное, но влияние мое не так сильно, чтоб ради меня государь простил политического преступника. Этих людей он карает пуще злодея, татя и убийцы. Войнаровский спасен от смерти, но уж много лет пропадает в Якутии. Говорят, оброс, одичал, забыл культурное обхождение и иностранные языки.

Алексей. Да разве государь считает меня государственным преступником?

Екатерина. Государь этого не хочет, но при дворе есть вельможные люди, которые этого хотят и которые в том убеждают государя.

Алексей. Знаю, что многие злоковарные вымыслы обо мне говорены и злые люди находятся, которые смерти мне желают, но ныне, услыхав о вашем заступничестве, слава Богу, наитяжелейший камень от сердца моего отвалился. Ныне я на сердце своем ничего не имею, кроме надежды, что позволят мне дожить жизнь в деревне с Афросиньею. В вашем заступничестве я нуждаюсь, поскольку батюшка мой умный и добрый человек. Он знает, что батюшке моему непослушание, сей грех и стыд, причина та, что с младенчества своего жил с мамою и девками, где ни к чему иному не обучался, кроме избяных забав, а более научался ханжить, к чему я от натуры склонен. И потом, когда меня от мамы взяли также с теми людьми, которые при мне были, а именно, Никифор Вяземский, да Кикин, да прочие.

Входит Петр, веселый, со свежим от холода лицом. За ним следует негритенок с подносом. На подносе водка и пирог.

Петр (весело). Катенька, с праздником тебя. (Целуются.) И ты, зон, здесь?

Алексей. Приехал поздравить матушку Екатерину Алексеевну с Вербным воскресеньем. И вас, батюшка, от глубины сердца своего, от грешного своего сердца. (Плачет.) Злые люди, какие были при мне, такое учинили. Я обвык их слушать и бояться, и они больше отводили от вас, отца моего, в забавы с попами и чернецами и с другими людьми таковыми, в такое я впал, а дела воинские мне обмерзели. К тому моему непотребному обучению великий помощник был мне Александр Кикин, когда при мне случался.

Петр. За грех прощение, но за злодейство с умыслом — никогда. Так в Писании. Кикин — прежний любимый мой денщик — колесован. Мучения его были медленны, чтоб он чувствовал страдание. Вчера я ехал мимо через Троицкую площадь, Кикин еще был жив на колесе. Он умолял пощадить его и дозволить постричься в монастырь. Я нашел его мучения достаточными и велел обезглавить, а голову воткнуть на кол. Это последняя казнь перед Святой неделей. И пытки в застенках до конца Святой недели я велел прекратить. (Берет из рук негритенка бокал, выпивает, закусывает пирогом.) Выпей, Алексей. Накануне Святой недели хочу надеяться, что ты, сын мой, не злодей, а человек слабый и иными запутанный. Тут и мой грех имеется, что за тобой не уследил. Да и кто Богу не грешен, кто своей бабушке не внук? Выпьем за Иисуса сладчайшего, который тысячу семьсот пятьдесят один год тому в сей день въехал в Иерусалим, чтоб своей жертвой спасение принесть. (Выпивает. Петр целуется с сыном.) Пирогом закуси. Не бойся, это русская пища, не итальянская.

Алексей. Славно здесь в России, батюшка. Вчера ледоход смотрел.

Петр. От Ижоры до новой крепости река протекла. А от новой крепости до Троицкой пристани лед взломало. Ты, Алексей, в какую церковь к обедне поедешь, к Исаакию Долматскому али в Троицу?

Алексей. Куда прикажут, батюшка. Я ведь не сам езжу…

Петр. На Вербное воскресенье да на Пасху я тебя от офицеров заберу. Поедешь к обедне и всенощной со мной в Троицу. Я велел сегодня поднять штандарт, а пальбы чтоб не было. Но в Светлое Христово воскресенье будут палить из пушек. Когда пойдут кругом церкви со кресты — из одиннадцати, да во чтение Святого Евангелия — из пятнадцати, а по отпуске литургии— из двадцати одной.

Алексей. Я, батюшка, с радостью повсюду с вами буду.

Петр. А хошь, на свадьбу со мной поедем к английскому инженеру? Человек он нужный, обидеть жалко. Надо поехать.

Алексей. С превеликим удовольствием, батюшка.

Екатерина. Петруша, я тебе чулки заштопала. (Достает из ларца чулки.)

Петр. Ну, спасибо, хозяюшка моя. (Целует ее.) Чулки добрые, жаль выбрасывать.

Екатерина. Новые купить бы. И башмаки новые купить. Те, что носишь, уж больно стоптаны. Да завели б, Петруша, экипаж получше. В твоем экипаже не всякий купец решится на улице показаться.

Петр. К чему такое щегольство, Катеринушка? На свадьбу к иноземцу поедем, возьму экипаж напрокат, у щеголя нашего, прокурора Ягужинского. Он в детские годы свиней пас босой в Литве, ему нынешнее щегольство к лицу. А мне, государю, оно к чему? Простоты бы поболее. Я и лечусь теперь попроще, олонецкими мерциальными водами да порошком из желудка да крыльев сороки, и вот уже давно в урине болей не имею. Лекари ж мои придворные — ослы. Я их побил дубинкой и прогнал. Доверить им не можно. Вот лекарь Туленщиков спьяна вместо рачьих глаз золотник сулемы больному отвесил, оттого тот и помер. Нет уж, без лекарей лучше.

Алексей. Верно, батюшка, вы лицом посвежели. А я вот сплю дурно.

Петр. Семя конопляное возьми. Три зерна на ночь. Более возьмешь, помрешь.

Служитель входит.

Служитель. Господин тайный советник Толстой и майор Румянцев.

Петр (обрадованно). Жду их. Проси.

Входят Толстой и Румянцев. Петр целуется с ними.

Толстой. С праздником, государь. С праздником, государыня. И вас, царевич.

Екатерина. Вас также, господа. Петруша, вы здесь дела обсуждать хотите? Так мы с Алексеем Петровичем пока в буфетную пойдем кофий пить.

Анна. Господа, поскольку такое счастливое собрание людей мне нужных, позвольте, государь, сказать мою просьбу.

Петр. Говори, Анна.

Анна. Бью челом в канун Святой Пасхи с прошением освободить от смерти Марию Даниловну Гамильтон. Преступление ее велико, но убийство сына своего новорожденного можно извинить человеческой слабостью ее, страстью ее и стыдом ее.

Екатерина. И я, Петруша, хочу просить за свою несчастную фрейлину. Она уж месяц в кандалах. Не достаточно ли наказание?

Петр. Катеринушка, но у ней при обыске твои алмазы нашли. И дурные сплетни о тебе пускала.

Екатерина. Глупая, несчастная девка. И воровала не для себя, для любовника своего Орлова.

Толстой. Государь, мне по натуре моей и по должности моей быть к преступлению снисходительным не подобает. Одначе в данном разе я поддерживаю просьбу государыни о милости. Сказано в псалме: аще беззаконие назриши, Господи, кто постоит?

Петр. Вижу я, что вы все сговорились ходатайствовать. Тогда спросить вас хочу: чей закон есть на такое злодеяние?

Толстой. Вначале Божий, а потом государев.

Петр. Что ж именно законы сии повелевают? Не то ли, что: проливая кровь человеческую, да пролиется и его?

Алексей. За детоубийство нет прощения.

Петр. Да, невинно пролитая кровь вопиет о мщении, и ненаказанное убийство угнетает землю. Я не хочу быть ни Саулом, ни Ахавом, которые, нерассудною милостью закон Божий преступя, погибли и телом и душою. И если вы, господа, имеете смелость, то возьмите на души свои сие дело, я спорить не буду.

Толстой. Кто возьмет на себя, государь, дело, на которое у вашего величества нет охоты?

Екатерина. Мы с Алексеем Петровичем и с Анной в буфетную пойдем. (Уходят.)

Румянцев. Государь, тело Глебова, как вы велели, привезено мной из Москвы в Петербург.

Толстой. Все ли при казни соблюдалось, как велено?

Румянцев. Все было исполнено. Привезли Глебова на Красную площадь на санях в шесть лошадей. Его положили на стол и в задний проход воткнули железный кол, который через затылок вышел наружу. Когда Глебов был таким образом посажен на кол, восемь человек отнесли его и водрузили кол на возвышенном месте. Для того чтоб страдал долее и более, кол имел поперечную перекладину, на которой Глебов сидел, а чтоб не замерзнул, на него надета была шуба и шапка. Посаженный на кол в три часа пополудни, испустил Глебов дух только на другой день к вечеру, в полвосьмого.

Петр. Покаялся ли Степка?

Румянцев. Глебов никакого покаяния не принес. Для исповеди при нем был архимандрит Спасского монастыря Лапотинский, да еромонах Маркел, да священник Анофрий. Только ночью просил Глебов тайно Маркела, чтоб он сподобил его святых тайн.

Петр. Нераскаянным душу свою извергнул из себя злодей. Будут помнить и иные Глебов кол. Перед Святой неделей казней не проводить. После Святой недели поставим перед дворцом на площади четырехугольный столп из белого камня вышиною где-то около шести локтей с железными шписами. На вершине столпа сделать четырехугольный камень в локте вышиной. На нем положить трупы казненных главных злодеев без голов. Головы воткнуть на шписы. Труп Глебова посадить в середину, чтоб сидел он как бы в кругу других.

Толстой. Все в точности исполним, государь. Надо лишь подумать, как с Европой обойтись. Я, государь, с Петром Павловичем Шефировым в согласии, что надобно требовать отзыва из России тех чужеземных резидентов, которые ложно доносят своим государям. К примеру, резидент австрийский Плеер многие лжи о нашем государстве и многие клеветы о особе вашей, и о супруге вашей, и о некоторых подданных наших, и о некоторых комплотах войск наших доносил.

Петр. Я велю Шефирову написать требование об отзыве и пошлю сам кесарю.

Толстой. Надобно также, государь, в народе дурное впечатление рассеять по случаю казни архирея Ростовского, коего почитали святым. Потому велел на торгах пустить через шпионов слух, что жестокой казни архирей был подвергнут через ошибку секретаря, которому была поручена экзекуция. Приговор же был не столь жесток.

Петр. От сиих святых старцев и главная отрава в народе. Старцам сиим пора пообщипать перьев и поубавить пуха. Не будут летать скоро, лицемеры. Скажут, что явилась икона-де в лесу или ином месте и явление было, чтоб на том месте монастырь сделать или пустыню. А монастырю без деревень быть нельзя. Древние монахи трудолюбивыми руками себе пищу добывали и нищих от себя питали. Эти же одной рукой крестятся, а обеими все крадут. Какие народу они воспитатели? Народ без воспитания церковного живет, и надобно мне, иные дела оставя, церковные делать. Вот идет Святая неделя, а опасение имею, что вновь будет непотребство да пьянство в народе. Потому велел при крестном ходе все кабаки запирать, велел ежегодно исповедоваться и по праздникам ходить к обедне под опасением штрафа. А также под штрафом стоять в церкви смирно и не разговаривать.

Толстой. Третьего дня зашел в церковь на Васильевском острове мужик один хмельной, снял с чаши воды святой крышку и прикрыл ею голову. Воду вылил. Наказан кнутом.

Петр. Плетью надобно за подобное. Про меня брешут, что я антихрист, я же обряды церковные чту и точно соблюдаю, но не соблюдаю постов, испросив разрешение на то Синода.

Толстой. Будете ли петь на клиросе, государь, и в какой церкви? Люблю послушать, как вы поете.

Петр. Да уж приглашен петь вместе с певчими Исаакия Долматского. Слава Богу, церковное воспитание имею. Могу держаться на клиросе не хуже любого дьячка и прочесть наизусть Евангелие и апостолов. Люблю попеть с добрыми певчими, особливо пасхальные каноны. (Поет.) «О, любезного, о, сладчайшего гласа…» Ноне и певчих-то добрых с трудом сыщешь. Под маской певчих всякий темный люд по монастырям хоронится. Потому велел певчих в монастыри не пускать. Поют и старицы хорошо, лишь бы вера была. А не так, что в церкви поют: спаси от бед, а на паперти деньги на убийства собирают.

Толстой. Духовенство наше обновления требует, ибо по селам священники так же, как и мужики, темны и невежи.

Петр. Да и архиреи иные лучше лишь формою. Пугают народ ужасами загробной жизни, а не умеют внушить уважение ни к себе, ни к храму Божьему. Семьсот лет заботятся о спасении души русского народа, а зайди в избы по деревням, глянь на образа, где на голове надлежит глазам да устам быть, одни точечки и образ стал. Потому указал сделать школу дешевой иконописи, а по иконам смотрение иметь живописцу малороссийскому Ивану Зарудневу.

Входит Екатерина.

Екатерина. Петруша, занят ли все? Имею разговор к тебе.

Петр (к Толстому и Румянцеву). Потерпите, господа? Дела семейные.

Толстой. Уж как не понять, государь. Потерпим. (Петр уходит с Екатериной.) Государыня, заступница, доброе сердце. А царевич через полученное прощение в животе своем уверен. (Тихо.) Государь намеренье имеет царевича из розыску живым вытащить и на иных отыграться. Одна надежда нам на девку, которая случай подаст для открытия главных тайностей. Ты, Александр Иванович, должен последить, чтоб девка с обозом аккуратно прибыла.

Румянцев. Следят люди мои при ней. Вот черные письма царевича к архиереям и Сенату никак не найдем. Видно, спрятала их девка, подороже торговать себя хочет.

Толстой. Без писем царевич попросту запутанный иными, а не умышленный политический преступник. Жениться на девке царевичу государь не позволит, а в монастырь отправить его может. Подобное же для нас всех и для России новой — смерть, поскольку царевич наследник законный, а здоровье государя слабо стало.

Румянцев. Бог поможет. Слава Богу, внутренний огнь открыли да тушим.

Толстой. Одно мне понятно, царевича живого оставлять нельзя ни в монастыре, ни в ином месте.

Входит Петр, устало садится на стул.

Петр. Господа, как быть судьею в собственном доме? Боюсь Бога, дабы не погрешить, ибо натурально есть, что люди в своих делах меньше видят, нежели другие. Також и врачи, хотя бы из всех искусней был, то не отважится свою болезнь сам лечить, а призывает других.

Толстой. Мы, государь, верные слуги ваши, готовы всемерно помочь вам сию страшную болезнь лечить.

Петр. Чтоб лечить, понять надобно, где она гнездится. Думаю, кабы не монахиня из Суздаля, не монах Яков, не Кикин, не Глебов да прочие, сын мой не дерзнул бы.

Толстой. Государь, любя вас и государыню вашу и великие дела ваши во благе Российской империи, должен сказать: болезнь в сыне вашем, который дает надежду всем силам враждебным вовне и внутри.

Петр. Ты мне, Толстой, страшные слова говоришь. Такие слова про сына моего без доказательства говорить не можно.

Румянцев. Государь, царевич писал письма, призывающие к бунту духовенство и Сенат.

Петр. Где письма? Такие письма означают для царевича смерть, а я клятвою суда Божия письменно обещал сыну своему прощение.

Толстой. Вы, государь, обещали прощение, если он истину скажет. А ежели он главную истину скрыл?

Петр. Тяжко мое положение при страшном выборе. Страдаю, да все за отечество. Враги пакости мне делают демонские, но Бог знает правду.

Петр садится на стул, опускает голову на руки. Сидит, задумавшись…

Занавес

СЦЕНА 16

Петербург. Церковь Исаакия Долматского. Идет служба.

Архиерей Феофан Прокопович. В нынешний пресветлый праздник Воскресения Христова подай, Господи, благочестивому великому государю нашему Петру, отцу отечества и императору всероссийскому, и его благочестивой великой государыне императрице Екатерине Алексеевне, великому князю, наследнику, младенцу Петру Петровичу благоденственное пребывание и мирное житие, здравие же и спасение и во все благое поспешение ныне и вперед будущие многие и несчетные лета, во благополучном пребывании многие лета здравствовать.

Хор (поет). Многие лета, многие лета.

Народ становится на колени. Слышна орудийная пальба и колокольный звон.

Подьячий Докукин. Мерзко-то как слышать… Харкнуть хочется. (Плюет.)

Молящийся мирянин (испуганно). За злые слова и харканье в святом храме сожгут тебя. (Отходит прочь.)

Петр выходит на клирос. Певчие поют: «Бог ище хощет, побеждает естества чин».

Докукин. Поют певчие нанятые, а государю любо, что его с Богом равняют.

Петр с певчими поет на клиросе:

Докукин (громко). Я, подьячий Ларион Докукин, за невинное отлучение от наследства и изгнание всероссийского, Богом хранимого государя Алексея Петровича, христианской совестью и пресвятым Евангелием не клянусь и животворящего креста Христова не целую!

Толстой. Берите его!

Докукин. Народ православный! Соболезную о царевиче Алексее Петровиче! Он от истинной жены, а наследником младенца Петра Петровича за истинного не признаю! Когда Петр Петрович будет царствовать, то сообщится с иноземцами и будет от них православным спона, сиречь — вред. (Продолжает кричать, отбиваясь от стражников.) А пришел я с тем явиться, чтоб пострадать за слово Христово! (Стражники волокут его. Он кричит.) В том воля Бога моего Иисуса Христа! По воле его святой за истину аз раб Христов Ларион Докукин страдати готов! (Его уволакивают.)

Петр. Фарисеи. Сказано — бойся кваса фарисейского. Христос Спаситель ничего апостолам бояться не велел, а этого велел.

В церкви воцаряется порядок. Вместе с певчими Петр поет:

Занавес

СЦЕНА 17

Петербург. Застенок Тайной канцелярии. Слышны стоны, крики и удары кнута из соседних казематов.

Толстой. Государь, имею надежду начать розыск девки Афросиньи Федоровой. Но жду, что скажут лекаря. Имеет ли силы девка после разрешения от бремени и рождения мертвого младенца быть на допросе. Ведь третий день пошел только сему.

Петр. Кого родила?

Толстой. Мертвого мальчика. Обоз шел торопливо, чтоб поспеть в Россию к ее родам. Видать, растрясло. Живого младенца оставлять за кордоном было нельзя.

Петр. Знает ли уже царевич?

Толстой. Нет, государь. Кроме стражи да двух лекарей, никто не ведает. Рожала она здесь, в Петропавловской крепости. Роды были тяжелы. Может, и застудилась дорогой.

Петр (задумчиво). Тяжелое дело. И я, кажись, застудился, тело ломит. Видать, на свадьбе у Мусина-Пушкина застудился. Свадьба была на середине реки, против Троицкой пристани, на фрегате шведском, взятом нами. В ночи, как всякими фонарями фрегат убирали, видать, и простудился… Ветрено… И река меня беспокоит. (Кричит.) Поспелов! (Входит Поспелов.) Отчего не скоро рапортуют об реке?

Поспелов. Послали письмо с вестовым к коменданту Шлютенбурга, как вы велели, государь.

Петр. Пошли еще вестового. Чтоб комендант каждый день об реке рапортовал, а ежели имеется угроза наводнения, того-де часу конных к нашему караулу, а наш караул того часу чтоб рапортовал сюда. Прислали ли вымерки?

Поспелов. Вымерки имеются, государь. (Достает бумагу, читает.) «От Санкт-Петербурга, от Петровских ворот до Троицкой пристани по Неве двести пятьдесят сажен. От Троицкой пристани до почтового двора триста сорок семь сажен. От Зимнего двора до конца вымерки четыреста шестьдесят четыре сажени».

Петр. Ты, Поспелов, можешь идти. (Поспелов уходит.) Пока выяснение идет по розыску царевича, надо б заняться делом детоубийцы.

Толстой (стражникам). Девку Марию Гамонтову сюда, да Ивана Орлова, да горничную, Катерину Терновскую. (К Петру). Вчера дано девке Гамонтовой пять ударов кнутом, на Орлова не показала.

Петр. Может, он и невиновен али виновен отчасти. Если в другорядь на Орлова не покажет, сослать его на каторгу без наказания али вовсе освободить. Как думаешь, Толстой?

Толстой. Думаю, что на Орлова не показывает — воровская оговорка. Любовника своего выгораживает.

Петр. От Орлова ли младенец убитый, вот задача. Вот что разыскать надо бы. (Наливает себе стакан водки, выпивает.) Что-то знобит меня. Устал я от всего, бросить бы все да поехать в леса. Едва ли кто из государей сносил столько бед и напастей, как я. От сестры Софьи был гоним до зела. Она была хитра и зла. Монахине, первой жене, был несносен — она глупа. Сын меня ненавидит. Он упрям. Петр Андреевич, а мертвого младенца, которым девка Афросинья разрешилась, в спирт покласть надобно, подобно выкидышу маршальши Олсуфьевой. Сдать младенца в спирту в кунсткамеру как научный экспонат, но без обозначения наименования. Я как был в Амстердаме, видел в амстердамской анатомичке кости, жилы, мозг, телеса младенческие и как зачинается во чреве дитя. Видел сердце человеческое, легкие и как в почках родится камень. Видел кожу человеческую, выделана в толщину бараньей кожи. Видел пленки, которые на мозгу у человека живут. Вся в жилах, косточки маленькие, будто молоточки, которые в ушах живут. И нам надобно свою медицину поощрять, а на тебя, Петр Андреевич, мне жалобы пишут, что ты анатомички, в которых студиозы обучаются в московском госпитале на Яузе да здесь в Петербурге, мертвыми телами обделяешь.

Толстой. Даю, государь, сколько могу. Остальное пусть в богадельнях ищут.

Петр. Сам ведь знаешь, в богадельнях тела старые да больные, а профессорам медицинской школы тела здоровые нужны. Вот выписал я из Германии доктора Бидлоо, это племянник известного немецкого профессора из Лайдена. Деньги ему плачу великие, а ты, Толстой, науке мешаешь.

Толстой. Государь, иные тела после казни подлежат сожжению, иные родственники требуют для захоронения, а которые без родственников, отдаем для погребения в убогий дом по православному обычаю.

Петр. Однако и науку обижать не след.

Вводят Катерину Терновскую.

Толстой. Почнем розыск. Катерина Екимовна Терновская, с какого и по какое служила ты у Марьи Гамонтовой?

Катерина. У Марьи жила года с полтора, с Великого поста.

Толстой. На прошлом допросе ты показала, как Марья Гамонтова родила над судном, как задушила младенца собственными руками, наконец, как поручила конюху Семенову тело дитяти. Подтверждаешь ли ты эти показания?

Катерина. Подтверждаю. А с кем Марья того младенца прижила, я не знаю.

Толстой. Был ли Иван Орлов при родах?

Катерина. Не было. Был неведомо где, в отлучке.

Толстой. Получила ли ты от Марьи в подарок краденые вещи и видела ли краденое?

Катерина. Краденых вещей и собственных Марии у меня ничего не имеется. Только дала мне Мария во всю бытность у нее несколько подарков. Про краденые вещи ничего не знала, понеже у ней, Марии, в то время была казначейшей девка Анна.

Толстой (Петру). Надо б допросить казначейшу.

Петр. Анну Кремер к следствию привлекать не след. Давай Марью на очную ставку.

Вводят Марию Гамильтон. Она сильно изменилась, измученная пыткой. На руках ее кандалы.

Толстой. Девка Марья Гамонтова, признаешься ли ты в краже вещей ее величества государыни?

Мария (тихо). Будучи при государыне, Екатерине Алексеевне, вещи и золотые червонцы крала, а что чего порознь, не упомню.

Толстой. А сколько всего? Говори громче, застеночный подьячий не слышит, что записывать.

Мария (громче). Все у меня при обыске вынято.

Толстой. Какое число ея величества государыни червонных раздала ты денщику Ивану Орлову и прочим твоим любовникам?

Мария. Ивану Орлову триста червонных из своих вещей. Кроме же его, никому не давала.

Толстой. С кем прижила ты ребенка?

Мария. С Иваном Орловым.

Толстой. Кто был при родах?

Мария (указывая на Катерину). Она была. Того ребенка я не давливала. Родила над судном, который в то судно выпал. И стала беспамятна. И сея женка, Катерина, меня с того судна подняла и положила на постель. И тот ребенок остался у ней, у бабы. И как я пришла в память, тот ребенок был у той женки, которая сказала, что тот ребенок уже умер. И сказав, понесла вон, а где девала, не знаю.

Толстой. Кто же задавил ребенка?

Мария. Она. И она в том виновата.

Катерина (кричит). Сами, сами задавили, барыня! Как родила над судном, засунула тому младенцу палец в рот и подняла его, младенца, и придавила.

Мария. Нет, она задавила.

Толстой. А для чего горничная твоего ребенка задавила?

Мария. Из злобы на меня, что я ей мало подарков давала.

Петр (гневно). Поднять на виску. Пять ударов. (Палачи поднимают Марию на дыбу, свистит кнут. Мария кричит и стонет.) Кто давил ребенка?

Мария. Я не давила… Бросила младенца, он ушибся.

Петр. Еще кнута. (Свистит кнут.)

Мария (стонет, кричит, плачет). Не давила, государь… Помилуйте, государь.

Петр (гневно). Встряхнуть дыбу, чтоб кости ее трещали.

Свистит кнут. Мария стонет и плачет все сильней, и вдруг слышится громкий плач младенца. Все застывают, даже палач перестает хлестать.

Петр. Откуда младенец?

Поспелов. В соседнем каземате фрейлина царевны, Марьи Алексеевны, Жукова, под пыткой на виске родила. Дано ей тридцать ударов, а на котором родила, неизвестно, со счету сбились.

Петр (кричит). Шапского сюда! (Хватает за ворот вошедшего Шапского.) Зверь! Долго ли тебе людей жечь. Слишком заработался. Я ведь велел не пытать беременных женщин.

Мария (с дыбы плачет и стонет). Государь, я моего младенца задавила… Я во всем виновата.

Петр. Спустить ее с виски. (Палачи развязывают Марию, она падает.) Нет тебе, Мария, прощения перед законом Божьим и уголовным, поскольку твое преступление сделано с намереньем. (К Шапскому.) Ну-ка, Феофилакт, принеси младенца. (Феофилакт приходит и приносит плачущего младенца, завернутого в кусок тряпки. Петр берет младенца на руки.) Мальчик… Этот малый будет со временем добрым солдатом. Поспелов, вызвать лекаря да сдать младенца в приют. Имейте о нем попечение. Я при случае о нем спрошу. (Отдают младенца Поспелову, который его уносит. Вводят Орлова в кандалах.)

Орлов (падает на колени перед Петром). Государь, прошу себе милостивого прощения. Ни о чем я не ведал.

Петр. Жил ли блудно с Марией?

Орлов. Блудно с ней жил, а о том, что она младенца родила и бросила, от нее не слыхал. Когда пьян был, то называл ее блядью, называл курвой и бивал, а что младенца родила, не ведал. Слыхал лишь, что брюхата была трижды. Двух ребенков она вытравила лекарствами, которые брала от лекаря государева двора. А что воск государыня кушает от угрей, от ее слыхал и государыне донес. Потому прошу помилования.

Толстой. Давала ли тебе девка Марья Гамонтова краденые червонцы и иные краденые вещи?

Орлов. Дала триста червонных, сказав, что то ее. А что государыни, не ведал.

Толстой (Марии). Правду ли говорит твой любовник?

Мария. Правду… У государыни вещи крала сама. Орлов о том не ведал.

Петр. Ведал ли об убийстве дитяти любовник твой, Иван Орлов?

Мария. Не ведал.

Петр. Уведите ее. (Марию уводят. Она идет с трудом, звеня кандалами.) Не пытать ее более. До приговору поместить в Трубецком раскате. (К Орлову.) Скажи она одно слово против тебя, и был бы ты вздернут на дыбу. Кнут да огонь пошли бы в дело.

Орлов. Прошу себе помилования, государь. Моя невиновность подтверждена.

Петр. С твоим помилованием еще погожу, Орлов. (Орлова уводят.) Петр Андреевич, приняты ли меры о непропуске за границу? Дабы при нынешнем розыску не ушли кто из тех, которые приличны.

Толстой. Войска пограничного надо бы поболее. А то пагубство с побегами. Не токмо ныне, да не токмо участники заговору. И ранее, как и ныне, мужики, да посадские, да прочий люд бежит в Литву, в Польшу, даже к магометанам в Турцию.

Петр. Как же это русский человек с православной родины своей бежит?

Толстой. Чернь в волнении. Сей заговор царевича страшен не столько вельможными бунтарями, сколько чернью, которая к нему примкнуть намеревалась. Во многих местах подметные письма явлены в народе. (Входит Афросинья в сопровождении Румянцева.) Государыня моя, Афросинья Федоровна. Поздравляю вас, мою государыню, с благополучным выздоровлением. Милостью Божией все исправилось, как мы с вами желали.

Румянцев. Государь, Афросинья Федоровна к очной ставке с царевичем готова.

Петр (к Афросинье). Вот ты, однако, какова. Рыжа да ростом мала. Чем сердце моего сына покорила, не пойму.

Румянцев. Простите, государь, однако уж на чей вкус.

Петр. Да уж в этом нет моего, государева, слова. А в ином я слово держу. Смотри, девка, за мной не пропадет.

Афросинья. О том помню, государь.

Вводят царевича.

Алексей. Афросиньюшка! Сердце мое! (Хочет к ней броситься, но стража удерживает его.) Матушка моя, писал к тебе, как узнал, что ты уже в Риге. Баб тебе в помощь посылал. Как Селебен-то наш?

Толстой. Отвечайте, Афросинья Федоровна. Кому письма писал из русских ли иль из иноземцев? Сколько раз в Тироле и в Неаполе?

Алексей. Селебен-то наш как, Афросиньюшка?

Афросинья. Писал по-русски, писано не в первых днях, но гораздо спустя, как в крепость посадили.

Алексей. Афросиньюшка, где наше дитя? Я лишен титула и по обещанию батюшки буду на покое с тобой жить в деревнях.

Афросинья. Также писал к кесарю с жалобами на государя. К кесарю писал жалобы многажды. Сказывал мне, что в войске бунт, и когда слыхал о смущении в Макленбургии, тогда о том радовался и всегда желал наследства. Для того и ушел, чтоб ему жить в покое, доколе отец жив будет. И наследства он, царевич, весьма желал и пострижения отнюдь не хотел.

Толстой. На кого царевич надежду имел?

Афросинья. Надежду имел на сенаторей. Говорил: чаю-де, сенаты и не сделают, что хочет батюшка.

Петр (Алексею). Верно ли, имел надежду на Сенат?

Алексей (тихо). Я имел надежду на тех, кто старину русскую любит. (Плачет.)

Афросинья. Он говаривал мне, что хочет ехать в некие вольные города. Едучи из Гданьска, не упомню, в каком городе бранденбургском, что подле моря, подвыпив, говорил мне да тем, что были при мне: армия да гвардия моя будет. Вся от Европы граница моя будет. А когда господин Толстой приехал в Неаполь, царевич хотел из кесарской провинции уехать к Папе Римскому, я его удержала.

Толстой. Афросинья Федоровна, скажите про письма.

Афросинья. В фортеции Неапольской отдал мне царевич письма черные и велел оные сжечь, однако ж я не сожгла, в постель спрятала и в обозе привезла.

Алексей вскрикивает и закрывает лицо руками.

Толстой. Вот письма, государь. (Протягивает письма.)

Афросинья. А писал царевич, чтоб в Петербурхе их подметывать, а иные архиреям подавать.

Толстой. Государь, письма случай подают для открытия главных тайностей заговора.

Петр (Алексею). Когда слышал, будто бунт в Макленбургии в войсках, и радовался, то, чаю, не без намеренья было пристать к оным бунтовщикам?

Алексей (устало). Когда б прислали ко мне, то я б к ним поехал. А без присылки не имел намеренья.

Толстой. Государь, все сказано. Перед вами, государь, не сын неспособный, бежавший от принуждения к деятельности и возвратившийся, чтоб жить в деревне с женщиной, которую полюбил. Нет, государь, перед вами наследник престола, хорошо знающий свои права и требующий их. Он рассчитывает на сочувствие многих, прислушивается к слухам, имеющим целью гибель отца, готовый воспользоваться возмущением, если б даже отец еще был жив, лишь бы возмущающиеся были сильны. Готовый даже возмутить чернь. Но того мало, государь. В письмах к сенаторам и духовенству программа деятельности по занятию престола уже начерчена. Близкие к вам люди будут заменены другими, все пойдет наоборот, все, что стоило вам, государь, таких трудов, все, из-за чего вы, государь, подвергались таким бедствиям и наконец получили силу и славу для себя и государства. Все будет низвергнуто. И, конечно, не будет пощады государыне Екатерине Алексеевне и детям ее.

Петр (Алексею). Я поклялся сохранить тебе жизнь, но не я, а ты нарушил клятву, утаив наиважнейшие дела и особливо замысел свой бунтарский против нас.

Алексей (падает в ноги, плачет). Милости прошу, милости, батюшка.

Петр. Кающимся и повинующимся милосердие. Однако ныне, когда выставлена неполнота и неправильность твоих прежних показаний, уж не я, отец, а суд и закон государства российского пусть о тебе позаботится. Я, Алексей, хотел тебе блага, а ты был всегдашний мой противник. (К Толстому.) Одеть на него железа и отвести в крепость.

Алексей (кричит). Меня в крепость, а сына моего куда? Младенца Селебена куда? В спирт? Наследника русского престола в спирт! (Алексея уводят.)

Петр. Потерял я сына. А всему виной бородачи, старцы да попы. В них корень зла. Отец мой имел дело с одним бородачом-патриархом, а я с тысячью. Ой, бородачи. Бог-сердцевед судья вероломцам. Когда б не они, Алексей не дерзнул на такое неслыханное зло. (К Афросинъе.) А ты-то девка, отчего с ним поехала?

Афросинья. Меня взял он обманом. Сказал, чтоб проводила до Риги, оттуды взял с собой, сказав мне и людям, которые со мной были, что ему велено ехать тайно в Вену для деланья альянца против турка и чтоб тайно жить и чтоб не сведал турок.

Румянцев. Государь, ежели б не Афросинья, то не знаю, что бы и делали. От Папы Римского царевича бы не взять.

Петр. Афросинью освободить.

Афросинья. Слезно благодарствую, государь.

Толстой. Надо б в приговоре указать, что девке Афросинье Федоровой за правое сказание по государеву милосердию живот дарован и в монастырь послана на вечное покаяние. Она ж может жить в деревне и ежели замуж пойдет, то получит из казны приданое. Для сокрытия облик ее изменить, указав высокого роста и толстогубой. Изменить также имя ей и фамилию.

Афросинья. Я б, государь, не хотела б вам более докучать, только сказать еще хотела: у царевича по деревням раскольники живут и любят его. А подпив, царевич многажды матерно лаял вас, государь.

Петр. Ладно уж, иди. (Афросинья уходит с солдатом.) Александр Иванович, помимо майора гвардии и деревень, отнятых у бунтовщиков, получишь Андреевский орден, о чем сегодня же отпишу Сенату. Также и тебя, Петр Андреевич, награжу орденом, помимо графского титула, чина тайного советника и деревень. Девиз на Андреевском ордене: за веру и верность. Оба сегодня вы девизу под стать за такую великую службу не токмо мне, но паче отечеству в привезении по рождению сына моего, а по делу злодея и губителя отца и отечества. (Петр обнимается и целуется с Толстым и Румянцевым.)

Занавес

СЦЕНА 18

Петербург. Тайная канцелярия. Застенок Трубецкого раската. Истерзанный пыткой Алексей висит на дыбе, растянутый. Руки его в хомуте, и хомут на веревке привязан к верхней перекладине, ноги связаны ремнем и привязаны к поперечному столбу. Тут же Шапский и иные палачи. Допрос ведут Петр и Толстой.

Толстой. Когда имел надежду на чернь, не посылал ли кого к черни?

Алексей (стонет). Письма писал… Говаривал про тягости народные. А чтоб про бунт, того не бывало.

Толстой. Что говорил с Иваном Афанасьевым да с иными лакеями, то было еще до отлучения от наследства?

Алексей. То говаривал пьяный. О тягостях народных. Что не стерпя что-нибудь сделают. Как-де народ терпит тягости?

Петр. Когда слышал, будто бунт в Макленбургии, то радовался?

Алексей. Радовался… Чаял, быть присылке по смерти вашей для того, что писано — хотели вас убить. А чтоб живого вас отлучить, не чаял.

Петр. Если б сильны были бунтовщики, и при живом поехал бы?

Алексей. Если б сильны, то бы мог и поехать.

Петр. Как писал ты в Сенат и к архиреям, чтоб тебя они оставили ныне, то слово «ныне» в какую меру дважды написал?

Алексей. То описался. Что объявил, больше не знаю.

Петр. Спытай его, Феофилакт.

Шапский. Сколько, государь?

Петр. Пока не скажет.

Шапский хлещет Алексея кнутом по спине, по ребрам, по ногам.

Алексей (крича от боли). Писал «ныне», чтоб за меня больше стали в народе. Чтоб оные письма были явлены в люди. Чтоб меня не оставили «ныне»… Чтоб когда оное в людях явлено, то как-нибудь вступились за меня. Прошением или угрозами за меня вступились.

Толстой (Петру). Государь, подьячий принес на подпись приговор по девке Марии Гамонтовой.

Петр (к Шанскому). Пытай его, пытай. (К Толстому.) Пусть читает.

Шапский бьет Алексея кнутом, тот воет и стонет.

Подьячий. «Великий государь, император Петр Алексеевич, всея Великая, Малая и Белая России самодержец, будучи в канцелярии тайных розыскных дел, указал: девку Марию Гамонтову, что она с Иваном Орловым жила блудно и была от того брюхата трижды и двух ребенков лекарствами вытравила, а третьего удавила и отбросила, за такое душегубство, также за то, что у государыни Екатерины Алексеевны крала алмазные вещи и золотые червонцы, в чем она с двух розысков повинилась, а также повинилась и в детоубийстве своем, казнить смертью. А бабе Катерине, которая о последнем ее ребенке, как она, Мария, родила и удавила, видела и по ее прошению того ребенка с мужем своим мертвого отбросила, а о том не доносила, в чем учинилась с нею сообщницей, вместо смертной казни учинить жестокое наказание: бить кнутом и сослать на прядильный двор на год.»

Толстой. Ивану Орлову что будем учинять, государь?

Петр. Ивану Орлову еще допрос чинить будем. (Подписывает приговор. Подьячий уходит.) Феофилакт, что царевич говорит?

Шапский. Пардону просит, государь.

Петр. Ты, я вижу, Феофилакт, бьешь жалеючи. Али неумел стал? Палач должен знать свою профессию и пользоваться своим инструментом, как и иной служащий государю и отечеству. Али опасаешься того и рассуждаешь, что пытаный сын мой? Несмотря на лицо, сделай правду.

Толстой. Государь, имеются сведения о сношениях царевича со Швецией. Посредством Понятовского собирался вступить в заговор с Карлом Двенадцатым. Хотел говорить о помощи и о возврате назад Швеции Петербурга и Лифляндии.

Петр. Русской кровью политую землю шведу вертать хотел… Ну-тко, Феофилакт, дай-ко мне. (Берет у Шапского кнут и начинает с размаху бить Алексея, все более впадая в ярость.) Пардону просишь? Ноне будет пардон не в пардон.

Шапский. Уже хрипит, государь.

Петр (бьет с размаху). Ничего… Кнут не архангел, души не имеет. Ну-тко, принеси мне веник.

Палачи приносят горящий веник. Петр хватает веник и приставляет его к иссеченной кнутом, кровоточащей спине Алексея. Алексей воет и визжит по-животному и тут же замолкает.

Шапский. В изумление пришел.

Занавес

СЦЕНА 19

Петербург. Комнаты Петра. С залитым слезами лицом, стоя на коленях, Петр в домашнем халате молится перед иконой Богоматери.

Петр. Ты, милосердная, Пречистая Дева, Ты, Утешительница. Ты принимаешь на Свои руки и людей, которым нет возврата к благой жизни. Прими, помилуй и спаси меня. Да судит мя милосердный Бог и помилует пред праведным судом Своим.

Входят Екатерина и Феофан Прокопович.

Екатерина (утирая слезы). Петруша.

Петр (не слыша, молится). Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас. (Плачет.)

Екатерина. Петруша, Феофан Прокопович приехал, как ты просил.

Петр (словно очнувшись, встает с колен и быстро подходит к Феофану). Святой отче, уж осьмой день ежедневно молюсь я на коленях с горькими слезами, прося Бога внушить мне мысли, согласные с моей честью и с благом народа и государства.

Феофан. Государь, мы все с превеликою тоскою зрим, как печаль вашего императорского величества ваше императорское здравие коротает.

Екатерина. Поговори со святым отцом, Петруша. Я вас оставлю одних.

Петр. Которое время?

Екатерина. Уж первый час ночи.

Петр. Как приедет Толстой с офицерами, сразу докладать мне. (Екатерина уходит.) Святой отец, страх и трепет объял меня, на душу мою налегли тяжкие помышления. Как поведать вам сии страшные тайны?

Феофан. Вижу, государь, сердце ваше, сердце пресветлого монарха зело тяжкое с той поры, как своевольный царевич по привозе в заключении.

Петр. Да, тяжко моему родительскому сердцу знать, что смертный приговор сыну уже готов. Верховный суд постановил — казнь смертью без всякой пощады. (Берет приговор и читает.) «Царевич не хотел получить наследство по кончине отца прямою и от Бога определенною дорогою, а намерен овладеть престолом через бунтовщиков, через чужестранную кесарскую помощь и иноземные войска с разорением всего государства, при животе государя отца своего. Весь свой умысел и многих согласных с ним людей таил до последнего розыска. Подвергаем, впрочем, наш приговор в самодержавную власть».

Феофан. По здравому рассуждению, государь, и по христианской совести такой наследник достоин смерти. Явно, умысел бунтовой против отца и государя через коварные вымыслы и надежду на чернь.

Петр. Все то понимаю. Надобно выбирать — или они, или мы. Или преобразованная Россия, или видеть Россию в руках человека, который будет истреблять память о преобразованиях. Надобно выбирать. Среднего быть не может, ибо заявлено, что клобук не гвоздем будет прибит к голове. Но как, святой отче, как казнить родного сына? (Плачет.) Где силы взять, отче?

Феофан. В Священном Писании, государь. Там истинное наставление и рассуждение, какого наказания сие богомерзкое и авессаломовому прикладу уподобляющееся намеренье сына вашего. Потому немало можно поискать от Священного Писания образцов и статей сему делу приличных. Отцеругатель, сын Ноев, проклят был от отца и рабом брату своему осужден. Аще, кто злоречит отцу своему и матери своей, смертью да умрет. То же и сам Христос вспоминает у Матфея во главе пятнадцать и у Марка во главе семь. И в притчах Соломоновых сказано: злословящий отца или матерь угашает светильник свой. Сам Христос повиновался отцу своему мнимому Иосифу и матери своей, как указано у Луки во главе второй.

Петр. Сия икона Богоматери, перед которой молюсь, была со мной под Полтавою. Карл Двенадцатый громил тогда земли русские, и к кому, как не к Ней, обратиться было. Перед началом сражения повелел я носить сей образ Богоматери в полки, и сам со слезами молил царицу Небесную о победе, которая должна была решить судьбу России. Тогда молитва моя была услышана. Услышит ли теперь молитву мою Заступница русских? Ныне также Полтавское сражение должен вести я в сердце моем, ибо наследник — есть будущая Россия.

Феофан. Правда у вас, государь. Совесть ваша остается чистой в дни страшного испытания. Да и впервой ли подобное? Вспомните, что и византийский император Константин Великий казнил сына своего за измену.

Петр. Пока жив разрушитель, дух мой спокоен не может быть. Тем более с чужим войском намеревался он в Россию идти и так о престоле отеческом мыслить. Потому велел я, чтоб виновного судили не яко царского сына, а яко подданного.

Входит Екатерина.

Екатерина. Петруша, Петр Андреевич с офицерами.

Входят Толстой, Румянцев и Мещерский.

Толстой. Всемилостивейший государь. Только вернулись мы из крепости, где прочитали осужденному приговор.

Петр. Что царевич?

Толстой. Едва царевич о смертной казни услышал, то зело побледнел и пошатнулся, так что мы едва успели его под руки схватить и тем от падения долу избавить. Мы уложили царевича на кровать и поручили его слугам и лекарю. Одним лишь едва успокоили, что приговор Верховного суда еще вашим величеством не утвержден.

Петр. Сколько слуг при нем?

Толстой. Постельничий, да мастер гардеробный, да мастер кухонный. Иные при переводе царевича из дому в крепость все отобраны.

Петр. Возьмешь и этих.

Толстой. Понял, государь. Надобно крепостному караулу трех-четырех солдат мне, чтоб с теми солдатами всех челядинцев якобы к допросу в коллегию отправить и там тайно под стражею задержать.

Петр. Начальнику стражи велишь отойти от наружных дверей каземата царевича вместе с иною стражею, якобы стук оружия недужному царевичу беспокойство творит и вредоносен может быть.

Толстой. Понял, государь.

Петр (к Феофану). Благослови меня, святой отче.

Феофан. Государи благий, помыслил ли ты, да не каяться будешь?

Петр. Злу, отче святой, мера грехов его преисполнилась, и всякое милосердие от сего часу в тяжкий грех нам будет пред Богом и пред славным отечеством нашим. Благослови меня, владыко, на указ зело тяжкий моему родительскому сердцу и моли всеблагого Бога, да простит мое окаянство.

Феофан (молится и благословляет.) Да будет воля твоя, пресветлый государь. Твори, яко же пошлет тебе на разум сердцевед Бог.

Петр (подойдя к Толстому и офицерам). Слуги мои верные, во многих обстоятельствах испытанные. Се час наступил, да великую мне и государству моему услугу сделаете. Оный зловредный Алексей, его же сыном и царевичем срамлюсь звати, презрев клятву, пред Богом данную, скрыл от нас большую часть преступлений и общенников. Суд Верховный российский, яко вы ведаете, праведно творя и на многие законы гражданские и от Святого Писания указуя, его, царевича, достойно к понесению смертной казни судил. Яко человек и яко отец, я болезную о нем сердцем, но яко справедливый государь знаю, что нетерпимы отечеству несчастия от моего сердолюбия, и должен я ответ строгий дать Богу, на царство меня помазавшего и на престол Российской державы посадившего. Того ради, слуги мои верные, спешно идите к одру преступного Алексея и казните его смертью, яко же подобает казнить изменников государю и отечеству. Не хочу поругать царскую кровь всенародной казнью к радости черни, но да свершится сей предел тихо и неслышно, якобы ему умерша от естества, предназначенного смертью. Идите исполните то, что хочет законный ваш государь и изволит Бог. В Его державе мы все есмь.

Толстой. Всемилостивейший государь, веление ваше исполним.

Румянцев. Я чту вас, государь, яко величайшего моего благотворца, и сделаю все, что вы велите. Надо быть камнем или какою иною бездушною вещью, чтоб от благодарствия вам, государь, отречься.

Петр. Где Анна? (Входит Анна Кремер). Анна, поедешь с сними господами в крепость. Когда совершится, тебя позовут. Ты омоешь тело царевича, нарядишь его и уложишь в гроб.

Анна. Сделаю, государь, как вы велите.

Петр. Что сотворите ныне ночью, что увидите очами своими и услышите ушами, сохраните глубоко в сердцах своих, никому не поведая о том из живущих на земле.

Толстой. Сохраним тайну государеву даже ценой живота своего.

Феофан крестит их и благословляет. Анна Кремер, Толстой и офицеры уходят.

Петр. Верховному служению государству я приношу в жертву своего сына.

Уходит в боковую дверь, поддерживаемый Екатериной и Феофаном.

Занавес

СЦЕНА 20

Петербург. Камера Петропавловской крепости. Мария Гамильтон, закованная в цепи ручные и ножные, ходит в полутьме по камере. Звучит перезвон колоколов.

Мария. Третий час ночи. Колокола бьют в церкви святых апостолов Петра и Павла. Какая страшная тоска от колокольной прелюдии. Как терзает душу. Сейчас разыграют прелюдию, будут часы бить. (Слышны крики часовых.) Звон церковных колоколов, унылый бой часов, крики часовых да мой голос — вот и все звуки. (Плачет.) Одна надежда на милость государя и на доброе сердце государыни. Надежда на помилование не оставляет меня. Ведь и святая Магдалина была грешница. И святая мученица Иулиана грех искупила. (Подходит к окну.) Вчера суббота была, память мученицы Иулианы. В природе все так весело и чудно. Роскошная Нева, тепло, радостно… Апостол Павел глаголит, что плоть против духа восстает. И звезды небесные силы свои и в душу и в тело вливают. Так в книгах писано. Отсюда и войны и злодейства. У множества человеков плоть более перемогает. Того ради случается, когда хотение телесное исполняется, война и душегубства, того ради удавила я мальчика своего. (Слышен скрежет ключа.) Кто это ко мне ночью? Не помилованье ли?

Дверь камеры открывается. На пороге стоит сержант с горящей лучиной в руках. Рядом с ним закованный в кандалы Орлов.

Орлов. Марьюшка, государыня милостиво дозволила наше свидание.

Мария. Ваня! (Бросается к нему, они обнимаются, гремя кандалами.) Был ли тебе приговор, Ваня?

Орлов. Приговору мне не было. Хотели меня за караулом на Котлин остров послать, одначе пока отменили. А тебя, Марьюшка, пытали ли вдругорядь?

Мария. Не бойся, Ваня, про тебя ничего не сказала. А пытать меня более не будут. Мне сон снился, вещий голос в неясном образе то ли ангела, то ли святого сказал — не бойся, тебя бить более не станут.

Орлов. Я ничего не ведал про твое детоубийство.

Мария. И я не ведала, Ваня. А ведали про то лишь звезды небесные. Они всему виной. Небесные призраки в дела мирские втручание имеют.

Орлов. Эх, Марьюшка, ведь звезды небесные батогом не высечешь, на дыбу не поднимешь, голову не отсечешь.

Мария. Однако должно быть смягчение наказанию, потому как положение при детоубийстве женщины есть необыкновенное и часто она, терзаемая стыдом, страхом, угрызениями совести и изнуренная телесными страданиями, почти лишается рассудка, следственно, покушается на ужасное преступление без ясного об оном перед собою сознания.

Орлов. Ты, Марьюшка, такое не говори, за такое не помилуют. Ты кайся и проси государя и государыню, а более ничего не говори.

В коридоре слышен шум шагов.

Сержант. Свидание окончено.

Мария и Орлов плача обнимаются. Сержант уводит Орлова и запирает дверь.

Мария. Летняя ночь уже к концу. (Подходит к окну.) На Васильевском острову уже пробуждение. По каналу вон барки плывут. (Бой часов.) В Голландии часы звонят от механизма, здесь же в колокола бьют приставленные люди. Как была на колокольне — видела. Тоска какая. Отчего Европа не вступится за меня? Я осуждена несправедливо здесь, в дикой России. Мой сородич — герцог нормандский. Наш фамильный герб старинной фамилии Гамильтонов из Англии и Шотландии. Меня же наказывают здесь телесно через палачей. Но государыня добра ко мне. После аресту я ехала из Москвы не с колодниками, в отдельной повозке в штате государыни. (Звяканье ключа в замке.) Снова кто-то. Сегодня ночь необыкновенная. Будет, будет помилование от государя. (Входит Анна Кремер со свечой.) Анна! Тебя прислала государыня?

Анна. Марья Даниловна, я пришла успокоить вас и сообщить, что хлопоты о вашем помиловании не кончены. Прежде всего государыня хлопочет.

Мария. Я виновна, что крала у нее, посколько, как камер-фрейлина, денежного жалованья в месяц сто рублев получала, не многи более карлиц, музыкантов и хайдуков. А от любовников по скупости их подарков не имела… Ты, Анна, пленная, мы ж, Гамильтоны, сами приехали сюда, наслышавшись легенд о русском дворе и русских любимцах счастья… Вот оно, мое счастье. Я слышала, ты, Анна, уже особа доверенная. Скажи мне, отчего государь так суров ко мне? Что причина строгости государя к женщине, которая пыткой и самым ужасным заключением в кандалах достаточно уж наказана за свое злодеяние?

Анна. Строгость государя прямо вытекает из желания неуклонно выполнять закон.

Мария. Всегда ли выполнял государь закон? Ведь во многих случаях он уступал просьбам государыни, приближенных вельмож, а то и шута, даже любимой собаки, на ошейнике которой догадывались привязать челобитную о помиловании.

Анна. Марья Даниловна, надо надеяться до последнего момента. Были случаи, когда и на эшафоте государь шепчет на ухо палачу, чтоб ударил топором мимо шеи, по колоде.

Мария. На казнь свою наряжусь я в платье шелковое, белое с черными лентами. Любимое платье государя. Красива ли я еще Анна?

Анна. Красивы, Марья Даниловна.

Мария. В белом шелковом платье и широкой белой шляпе взойду я на эшафот в последней надежде, что если хлопоты не помогли, то, может, мое погребальное кокетство произведет впечатление на монарха. (Слышны шаги идущих мимо камеры людей.) Что это? Кто это идет?

Анна. Караул сменяют.

Мария. Нет, караул так не ходит. Я шаги караула знаю. Куда это идут? Страшно-то как… Страшно… Страшно-то как. (Слышна прелюдия колоколов. Бьют часы.)

Занавес

СЦЕНА 21

Камера царевича Алексея. Полутьма освещена лишь горящей перед образами лампадой. Царевич спит, сбросив одеяло, полуобнаженный, вскрикивает и стонет во сне. Открывается дверь камеры, тихо входят Толстой, Румянцев и Мещерский. Останавливаются и смотрят на царевича.

Толстой (шепотом). Стонет царевич, разметавши одежды, якобы от некоего страшного видения.

Румянцев (шепотом). И вправду недужен вельми. Потому, выслушав приговор, святого причастия сподобился из страха не умереть, не покаявшись в грехах.

Толстой (шепотом). Однако лекарь говорил — здравие ныне далеко лучше стало и к совершенному выздоровлению надежду крепкую подает. Потому сам собой и не умрет.

Мещерский (шепотом, с дрожью в голосе). Господа, не лучше ли его мирного покою не нарушати? Не лучше ли его во сне смерти придати и тем от лютого мучения избавити?

Толстой. Лучше бы. Одначе совесть на душу налегла, да не умрет без молитвы. Так что укрепимся силами. (Подходит и тихо толкает царевича в плечо.) Ваше царское величество. (Царевич стонет сильней.) Ваше царское величество, восстаньте.

Мещерский (в страхе). Очеса открывает.

Алексей поднимается и садится на постели. Смотрит, недоумевая и ничего не говоря.

Толстой. Государь-царевич. По суду знатнейших людей земли русской ты приговорен к смертной казни за многие измены государю, родителю твоему, и отечеству. А мы, по его императорского величества указу, пришли к тебе суд исполнить. Того ради молитвою и покаянием приготовься к твоему исходу, ибо время жизни твоей уже близко есть к концу своему.

Алексей (вскакивает с воплями и плачем, бежит к двери). Душегубство! Люди добрые! Народ! Убивают! (Борется у двери с Мещерским. Мещерский отталкивает царевича на середину камеры.)

Толстой. Не возымеешь ты успеха из крика того. Готовься к смерти, как подобает царскому сыну.

Алексей (падает на пол с плачем). Горе мне, бедному, горе мне, от царской крови рожденному! Не лучше ли мне родиться от последнейшего подданного.

Толстой. Утешься. Государь яко отец простил тебе все погрешения и будет молиться о душе твоей. Но яко государь-монарх он измен твоих и клятв нарушения простить не мог, боясь в некое злоключение отечество свое повергнуть через то. Того для, отвергши вопли и слезы, единых баб свойства, прими удел твой, яко же подобает мужу царской крови, и сотвори последнюю молитву об отпущении грехов своих.

Алексей (плачет и кричит). Нет, не отец он мне, не батюшка мой! Детоубийца! Детоубийца! Не отец он народа русского! Мучитель! Детоубийца! Всю Россию измордовал, замучил! Детоубийца!

Толстой. Видим, молиться ты не хочешь. Берите его, господа, под руки, ставьте на колени. (Румянцев и Мещерский хватают Алексея и после короткой борьбы ставят на колени.) Один кто из вас говорите за него молитву.

Мещерский (в страхе). Говори ты, Румянцев. У меня язык не идет.

Румянцев. И я запинаюсь.

Толстой. Скорей, господа, говорите.

Румянцев. Господи, в руки Твои передаю дух мой.

Алексей (кричит и плачет). Господа, пустите меня, молю, пустите, стану государем, всех помилую да одарю… Афросиньюшка, матушка моя, зачем покинула меня?.. Селебена, мальчика нашего, удавила и отбросила. (Плачет.) Мальчика нашего в спирт покладут…

Мещерский. Что говорит, разобрать нельзя. Разума помрачение сталося.

Толстой (нетерпеливо). Скорей, господа.

Румянцев. Господи, упокой душу раба твоего Алексея в селении праведных, презирая погрешения его, яко человеколюбец.

Толстой. Вали его на ложницу спиной! (Все трое валят Алексея на постель.) От возглавия два пуховика бери… Румянцев! Главу накрывай ему! Главу! За ноги держать… Мещерский, за ноги! Пригнетай!

Алексей (вырвав голову из-под подушек). А-а-а! А-а-а! О-о-о!

Толстой. Пригнетай. (Давят подушками.)

Мещерский (дрожащим голосом). Все… Будя… (Движения рук и ног утихли.)

Толстой (прикладывая ухо к груди Алексея). Сердце биться перестало.

Румянцев (дрожащим голосом). Скоро сделалось, ради его немощи.

Толстой. Царевич Алексей Петрович с сего света в вечную жизнь переселился. Уложим тело царевича, яко бы спящего, и помолимся Богу о душе.

Толстой, Румянцев и Мещерский подходят к образам, перед которыми горит лампада, и молятся: «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас».

Румянцев. Я, господа, во многих сражениях бывал, но такого страха николи не терпел.

Толстой. Господин Мещерский, поди покличь госпожу Кремер. (Мещерский выходит.) Ты, Румянцев, с Мещерским здесь останетесь, чтоб кто-либо из сторонних сюда не вошел, я же к Петру Алексеевичу с донесением о кончине царевича поеду. Петр Алексеевич велел сразу ехать и будить в случае надобности. Но думаю, он не спит, дожидается.

Румянцев. Час который?

Толстой. Светает. Видать, пятый. (Входят Анна и Мещерский, неся гроб.) Госпожа Кремер, тело царевичево совместно с офицерами опрятайте и к погребению изготовьте. Облеките в светлые царские одежды.

Анна. Гроб из плохих досок. Подобает ли царскому сыну?

Толстой. Гроб для погребения иной готовят, дубовый, черным бархатом обтянутый. Пока же в сей кладите. Простой, чтоб подозрения не было. Пока смерть царевича не объявят, заказали у плотника для иного арестанта.

Анна (подходит к телу царевича, укрытому с головой одеялом). Ежели голова отрублена, чтоб приставить во гробе, надо бы шею шейным платком обвязать.

Толстой. Голова цела, одначе лицо синее. Белил бы положить надобно.

Анна. Ежели задушен, то и шея синяя. Все одно, шейный платок надобно.

Толстой. Приступайте, господа. В седьмом часу, когда колокол церкви Петра и Павла возвестит о кончине царевича, чтоб он был обряжен и лежал в гробу.

Занавес

СЦЕНА 22

Петербург. Соборная церковь Петра и Павла в Петропавловской крепости. За цепью солдат-преображенцев толпится народ разного чина и сословия. Тут же иностранные дипломаты и иностранцы.

Посадский (мужику). Три дня, пока тело царевичево отпевали в церкви Пресвятыя и Живоначальныя Троицы, я там бывал. Ныне же, как узнал, что погребение будет в церкви святых апостолов Петра и Павла да дозволено будет всякого чина людям, кто желает, приходить ко гробу его, царевича, и видеть тело его и с оным прощаться, сюды поспешил.

Мужик. Я тоже любитель похорон царствующих особ, особливо когда войско в окончание дает по-батальному залф.

Гановерский посланник (к Шефирову). Господин Шефиров, от имени гановерского двора и от имени иностранных резидентов при русском дворе хотел бы узнать о смерти принца Алексея.

Шефиров. Я, господа, специально послан к вам от чужеземной коллегии по указу государя, чтоб пресечь неверные и противоречивые слухи при дворе, в народе и среди иностранцев. Все так учинилось. После того как царевичу был прочитан смертный приговор, вынесенный Сенатом за многие измены и политические преступления против государя и отечества, от сильного волнения последовал с царевичем апоплексический удар.

Гановерский посланник. Был ли смертный приговор утвержден императором?

Шефиров. Нет, господа. Смертный приговор государем утвержден не был, и я имею сведения, что государь намеревался царевича помиловать, заменив смерть ссылкой в монастырь. Но когда вестник объявил, что царевич не переживет вечера и желает говорить с отцом, его величество отправился к умирающему царевичу, который, увидав своего отца, со слезами сказал, что виноват перед Богом и государем, не надеется освободиться от болезни и молит снять с него проклятие, простить его преступления, благословить его и молиться за душу его. Его императорское величество не мог не заплакать, дал ему благословение и прощение и, заливаясь слезами, удалился. Едва он сел в шлюпку, чтоб отъехать от крепости, как прибыл новый вестник с сообщением, что Бог принял душу царевича.

Гановерский посланник. От имени гановерского двора выражаю свою благодарность за разъяснение. (Шефиров откланивается и уходит.)

Плеер (прусскому резиденту). Я опасаюсь, чтоб письмо мое не было вскрыто в здешней канцелярии и обнаружилось совсем не то, что здесь обнародовано и напечатано. Носится тайная молва, что принц погиб от меча или топора. (Шепотом.) Сам царь отрубил ему голову.

Прусский резидент. Известия о смерти царевича очень различны. Возможно, действительно, после объявления смертного приговора он пришел в такой ужас, что с ним сделался удар и он скончался. Но очень немногие считают, что его смерть естественна.

Голландский посланник. Опасно объявить, что думают. Мне, как и вам, господин Плеер, запрещен приезд ко двору, потому что мы слишком смело говорили, и обоим нам грозит отзыв по требованию русского правительства.

Прусский резидент. Что сообщили вы генеральным штатам о смерти принца?

Голландский посланник. Я сообщил, что он умер от растворения жил.

Французский посланник. У меня, господа, абсолютно достоверные сведения. Принц скончался около пяти часов вечера от яда. К жене моей ходит француженка, мадам Ренбер, которая живет с семьей своей при крепости, следя за чистотой белья и прочего. Повар и челядинцы принцевы, по приказу коменданта, отняли у нее кухню и готовили на ней пищу принцу, и она часто видела, как принц кушал. Однако в тот день был караул, и никого мимо не пропускали. Она говорила дочери: может быть, принц слишком болен, что никого не пропускают. И видела она, что кушанья назад принесены. «Что за яства?» — спросила она. «Со стола принца принесли», — ответил лакей. А утром следующим пекли у нее в доме пироги, и хлебник сказал: «Пироги печены для поминания. Принц умер».

Прусский посланник. Но почему вы знаете, что именно от яда?

Французский посланник. Мадам Ренбер была в гостях у жены аптекаря Бера, когда пришел к ней лекарьфранцуз и сказал, что его послал комендант крепости, чтоб заказать крепкое питье, потому что принц очень болен. Услышав такое, Бер побледнел, затрепетал и был в большом замешательстве. Мадам Ренбер так удивилась, что спросила, что с ним сделалось. Он ничего не мог ответить. Меж тем пришел сам комендант, почти в таком же состоянии, как и аптекарь, и объявил, что надобно поспешить, потому что принц очень болен от удара паралича. Аптекарь вручил ему серебряный стакан с крышкой, который комендант понес к принцу, всю дорогу шатаясь, как пьяный. Когда лекарь-француз вернулся, принц уже был в конвульсиях и после жестоких страданий около пяти часов пополудни скончался. По императорскому повелению внутренности из трупа были вынуты.

Прусский посланник. Пойдемте, господа, скоро церемония погребения. (Уходят.)

Народ, толпящийся за цепью солдат, перешептывается. Многие плачут.

Старуха. По государыни-царицы наговору государь царевича своими руками забил кнутом до смерти. А наговорила она, государыня-царица, так: как тебя не станет, мне от твоего сына и житья не будет. А государь, послушав ее, бил его, царевича, своими руками кнутом, оттого он, царевич, и умер.

Женщина. Царица Екатерина Алексеевна Бог знает какого роду. Мыла сорочки с чухонками. По ее наговору и царевич умер.

Молодой человек в картузе. Не так было. В Петербурге государь собрал Сенат, архиреев и других многих людей. В ту палату вошел царевич, не снял шапку перед государем и сказал: что мне, государь-батюшка, с тобой судиться. Я завсегда перед тобой виноват. И пошел вон. А государь молвил: смотрите, отцы святые, так ли дети отцов почитают? И, приехав в свой дом, царевича бил дубинкой. От тех побоев царевич умер.

Мужик (крестится). Вынос во гробе тела его, царевича, к погребению. (Слышно пение, и появляется процессия. Впереди несут икону, за иконой певчие, потом духовенство.) Перед гробом дьяконы и протодьяконы с кадилами…

Посадский. Гроб отверзен, а сзади доску несут.

Плач. Многие из народа становятся на колени и кланяются гробу.

Старик. Не его, царевича, несут. Солдата беглого несут, которого после казни в царский гроб поклали.

Женщина. А где же царевич?

Старик. Слыхал я, жив царевич и идет с силою своей против царского войска под Киев.

Мужик (умиленно). За гробом царевича изволит высокою своею особою идти его императорское величество и ее величество во скорби.

Петр и Екатерина проходят в трауре со скорбными лицами. За ними следуют вельможи и прочие знатные господа. Гроб устанавливают на возвышении.

Дьякон. Сейчас духовная церемония будет. Надгробное пение к погребению. Сейчас запоют стих: зряще мя безгласна… (Хор поет.) Гляди, епископ Карельский и Ладожский Аарон отпевает. (Крестится и подпевает.)

Подьячий. Погребать будут царевича близ супруги его, принцессы прусской, которая от аборту скончалась.

Старуха (сердито). Ну, народ, в церкви как на торге. Помолиться не дадут, окаянные.

Звучат хор и молитва.

Мужик (умиленно). Государь и государыня изволят с телом царевичевым прощаться и оное целовать.

Посадский. Посля господа министры и прочие персоны пойдут, а посля уж иному народу разрешат тело царевичево в руку целовать. Ткнусь-ка поближе. (Протискивается вперед.)

Под пение хора длинная процессия движется мимо открытого гроба, и каждый целует царевича в руку. Проходят Плеер и прусский посланник.

Прусский посланник. Голова принца несколько прикрыта, а шея обвязана платком со складками, как бы для бритья. И щеки набелены.

Плеер. Теперь главное, кто наследник. Объявленный наследник еще младенец и слаб здоровьем. А сам император Петр тоже весьма болен. От барона Остермана известия, что диктует своему кабинет-секретарю Макарову политическое завещание.

Прусский посланник. Что ж в том завещании?

Плеер. План по будущему завоеванию Российской империей господства в мире.

Прусский посланник. Правда ли?

Плеер. Барон Остерман обещал добыть отрывки.

Прусский посланник. Тише, Толстой идет. (К Толстому.) Господин Толстой, надо ли объявлять в посольствах траур?

Толстой. Никакого траура не будет, потому что царевич умер как преступник.

Движется мимо гроба царевича процессия. Звучит хор.

Занавес

СЦЕНА 23

Петербург. Прядильный двор суконной фабрики. За ткацкими станками женщины, некоторые с вырванными ноздрями. Есть пожилые, есть и молодые, хорошенькие. Ткачихи ткут, сидя вдоль стены одна подле другой, все одеты одинаково, в белые юбки и белые камзолы, обшитые зелеными лентами. При криках: «Государь! Государь!» — все встают. Входит Петр в сопровождении шумной свиты. Впереди идет барабанщик и бьет в барабан, за ним певчие поют: «Бог ище хочет, побеждает естества чин. Аллилуйя».

Петр (с веселым красным лицом). Аллилуйя! (Протягивает руку назад, негритенок подает ему полный бокал водки.)

Компанейщик Скобеев (подбегает и кланяется). Милости просим, государь.

Петр. Не кланяйся мне, братец, я к вам от Бога поставлен, и должность моя — смотреть, чтоб недостойному не дать, а у достойного не отнять. Если уж кланяться хочешь, то кланяйся гостю нашему, его величеству герцогу Гольштинскому, жениху моей дочери Анны, да расскажи, что здесь у тебя да как.

Герцог. О, die Spinerin.

Компанейщик Скобеев (к герцогу). Ваше величество, фамилию имею Скобеев, компанейщик интересант, арендую фабрику от управления казенных фабрик.

Герцог. Das Spinhaus… Русская девка хороша. (Смеется.)

Скобеев. Имею, ваше величество, в шпингаусе сто пятьдесят ткацких станков. За станками все русские, здесь и в иных комнатах. Делаем не только грубые полотна и камку, но и тонкие, как голландские и китайские.

Петр. На прокорм работниц сколько идет?

Скобеев. Четыреста рублев в месяц, государь.

Петр (к герцогу). Вот, стараюсь из мужика капиталиста сделать. Даю им дворянские привилегии, а многие предприятия лопают, капитал расхищают. Казенные деньги по зарукавьям плывут, с законом, как в карты, играют.

Скобеев. Мы, государь, как можем трудимся. Прошлый год на Северной Двине торговый дом открыли.

Петр. Трудись, братец, трудись. Ежели б нашу Россию трудиться научить, Европа где позади уж была б. Видишь, братец, у меня на руках мозоли, у меня, у императора российского. А все для того, чтоб показать вам пример и хотя бы на старость видеть себе достойных помощников и слуг отечества.

Крики: «Слава государю!» По знаку Скобеева ткачихи встают и начинают петь.

Ткачихи.

Петр. Замужние среди них имеются?

Скобеев. Так точно, государь. Замужним женщинам для отличия я велел одеть шапки, сделанные из золотой и серебряной парчи и обшитые галуном. А незамужние девушки простоволосы. Вон та, с балалайкой, служила семь лет в драгунах… Поклонись государю. (Драгунша кланяется.) А запевала — это Пушкина.

Петр. Которая Пушкина? Федора Матвеевича дочь? Бунтовщика казненного?

Скобеев. Нет, государь, Александра Петровича Пушкина дочь. Преображенского каптенармуса. Казнокрада.

Толстой. У сего Пушкина в Болдино сделали выемку, нашли под половицами коробки сибирского да китайского золота. Хотели покруче осудить, да Мусин-Пушкин хлопотал, дальний родственник.

Хор (поет).

Петр (весело). Дуню давай. (И запевает.) «Оставалася девица у молодца ночевать. Снявши платье, спать ложилась на тесовую кровать».

Хор. «Ночуй, Дуня, ночуй, Дуня, ночуй, Дуня, у меня…»

Начинается пляска. Петр пляшет с Анной Кремер.

Петр. Ты, Анна, заслужила награду. Хочешь быть гоффрейлиной императрицы или гофмейстериною царевны Анны Петровны, невесты герцога?

Анна. Государь, хочу оставить двор, уехать в Нарву и жить там с братьями моими по возвращении их из заточения. А на наградные деньги куплю себе небольшую вотчину в Рижском округе.

Петр. Жаль мне тебя, Анна, отпускать, умна ты да красива, но отказать тебе не могу. (Целует ее.)

Подходит Шефиров.

Шефиров. Государь, здоровья желаю.

Петр. Здравствуй, Петр Павлович.

Шефиров. Я тут, государь, с посланником китайского богдыхана. Интерес имеет к нашему полотняному делу.

Петр. Конкуренцию русского товара китайскому изучает. Ладно уж, пусть глядит. С Пежином дела устраивать надо, с Пежином давно у нас не ладится.

Шефиров. Уж верно, государь, не ладится. Грамоту нашу снова вернули и посланнику объявили выговор.

Петр. Чего ж?

Шефиров. Оттого, что в грамоте ваше имя и титул, государь, написано прежде, а богдыханово после.

Петр. Напиши в грамоте только титул богдыханов, а я подпишу вовсе без титула.

Шефиров. Посланника нашего, поручика Измайлова, менять надобно. Вести себя не может. Китайцы на него постоянно жалобы пишут. К примеру, сообщают мне, что когда богдыхан в беседе спросил нашего посланника, учился ли он астрономии, тот ответил, что учился. А когда богдыхан спросил об одной звездочке, которая называется «Золотой гвоздь», то поручик Измайлов ответил очень грубо: я на небе не бывал и имен звездам не знаю.

Петр. Вот негодник. (Смеется.) Я научу таких негодников вести себя с китайцами учтиво. Ты, Петр Павлович, с китайцами завтра ко мне заезжай с утра. Обо многом переговорить надобно. Чтоб наших изменников выдали, которые через Амур в Китай бежали, да чтоб богдыхан приказал своим купчинам выслать нам серебра доброго пуд по тысяче, чтоб купчины покупали бы у нас всякие русские и немецкие товары, какие им годны и в китайском государстве, чтоб дать место под православную церковь, которая будет выстроена русской казной… Однако надобно одновременно способствовать и проникновению в Китай иезуитства, но тайным путем, через Сибирь. В России же деятельность иезуитства всячески пресечь. О том у меня с тобой да с Петром Андреевичем будет особый разговор.

Шефиров. Государь, не переговорите ли сейчас пару слов с китайцами. Китаец просил.

Петр. Давай его сюда.

Шефиров отходит и возвращается с китайским посланником.

Китайский посланник (кланяется). Поклон белому царю от великого богдыхана Кгнанг-си, что по-русски значит — всеобщий покой.

Петр. Покой означает мир. Как вы в царствующем граде Пежине хотите с нами мира и покоя?

Китайский посланник (улыбается). Белый царь, из-за чего нам ссориться? Россия государство холодное, дальнее. Если б богдыхан послал свои войска, то все померзли бы. И хотя бы чем-нибудь овладели, какая в том прибыль? А наша страна жаркая, и если русский белый царь пошлет против нас свои войска, то могут напрасно помереть, потому что к жаре непривычны. И хотя бы завладели чем-нибудь — не велика прибыль, потому что в обоих государствах земли множество.

Петр. Верно говоришь. Завтра ко мне приезжай для подробностей. А ныне веселись с нами да гляди, как мы живем, как крепнем. (Шефиров с китайским посланником отходят.) Можно ли было представить, друзья мои, еще двадцать лет назад, как мы стоим ныне в Европе и Азии? В свободное

время, друзья мои, люблю я подумать да помечтать. И так, мечтая, сделал я недавно гравюру, посколько изучал гравировальное дело. Гравюра изображает торжество христианской религии над мусульманской. Ангел с крестом и пальмой в руках попирает полулуние и турецкие бунчуги. Будет, будет вновь православный крест в Царьграде над Софией, а турок прогоним в пески, откуда они родом. Будет, будет православная Россия третьим Римом, владычицей мировой. Ибо, как сказано в святом псаломе Давидовом: нечестивые будут истреблены из града Господня. (Петр вместе с хором поет торжественный псалом.)

Петр берет бокал у негритенка, чокается с герцогом и с Толстым.

Петр. Доброе вино.

Герцог. Бургундское.

Петр (выливает недопитое вино и разбивает бокал). Я велел французского вина мне не подавать, понеже французский король враг наш и интригует против нас в союзе с турецким султаном. Ну-ка, принесите мне ту палку. (Скобеев приносит палку. Петр бьет ею негритенка.) Еще раз, арапка, французского подашь, плетьми высеку.

Скобеев. Извольте, государь, испить нашей браги, русского хмельного напитка. (Подает ковш с брагой.)

Петр (выпивает). Вот питье, которое против моей натуры не идет. Давай русскую!

Xор (поет).

Петр (кричит весело). Смотри мне, кумпанейщик, надобно так поставить дело, чтоб через пять лет не покупать для нашего войска мундирного сукна заморского!

Скобеев. Быть тому, государь… Ежели, государь, изволите и ежели изволит его высочество герцог, Пушкину да драгуншу вместо мужского партнеру я заставлю проплясать употребительную у здешних крестьян свадебную пляску, которая очень замысловата, но не отличается грацией по причине непристойности движений.

Петр (переводит герцогу по-немецки. Герцог смеется и согласно кивает головой). Пусть пляшут.

По знаку Скобеева хор запевает:

Под эту песню Пушкина и девушка-драгун начинают плясать, следуя одна за другой и делая друг другу знаки лицом, головой, всем корпусом и руками. Потом Пушкина жестами объясняется в любви девушке-драгуну, которая, однако, старается избегать ее до тех пор, пока Пушкина перестает ее завлекать, как бы утомившись. Тогда девушка-драгун начинает ухаживать за Пушкиной и с трудом заставляет ее принять в знак любви носовой платок. После этого Пушкина ложится на спину и закрывает лицо платком. Девушка-драгун продолжает плясать вокруг с разными ужимками, то пытаясь поцеловать, то приподнимая юбку Пушкиной. Потом вдруг девушка-драгун обрывает пляску и убегает. Музыка и хор затихают.

Петр (который наблюдал с большим интересом, разочарованно). Уж и все?

Скобеев. Прощения прошу, государь. (Идет вслед за убежавшей девушкой-драгуном и начинает ей выговаривать сердито, потом возвращается.) Прощения прошу, государь, девушка, которая представляет парня, из стыда не хочет закончить пляску.

Петр. Не беда, мой арапчонок закончит. (Делает знак негритенку, тот выбегает в круг и под музыку и пение, со смешными ужимками проплясав два раза вокруг лежащей Пушкиной, вдруг вскакивает на нее и несколькими движениями заканчивает пляску.) Ей, арапка, обрадовал, повеселил Петрушку Алексеева.

Герцог (смеется). Таких движений нельзя было ждать от ребенка.

Петр. Поди сюда, арапка. (Целует его.) Поди, Пушкина, сюда. Милую тебя да отца твоего Александра Петровича и возвращаю вам вотчину вашу, Болдино, отписанную в казну. А тебе, арапка, в награду даю палку, которой я тебя побил. Храни ее, да помни милость государеву, да надейся на иные милости. (Пушкина и негритенок целуют Петру руку со слезами на глазах.)

Толстой. Радостно служить государю, который в один момент и побьет и помилует.

Петр. Сердцу моему весело прощать вину виноватому, да жаль, как государь ни в какую силу не могу я поступать таким образом во многих случаях. Знаю, что меня считают тираном. Иностранцы говорят, что я повелеваю рабами. Это неправда, не знают всех обстоятельств. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Эти указы содержат в себе пользу, а не вред. Недоброхоты мои и отечества, конечно, недовольны. Невежество и упрямство всегда ополчались на меня с той поры, как задумал я вести полезные перемены и исправить грубые нравы. Вот кто настоящие тираны, а не я. Я не усугубляю рабства, обуздывая озорство упрямых, смягчая дубовые сердца, не жестокосердствую, переодевая подданных в новое платье, заводя порядок в войске и гражданстве и приучая к людскости, не тиранствую, когда правосудие осуждает злодея на смерть. Пускай злость клевещет, совесть моя чиста. Бог мне судья. Неправые толки в свете разносит ветер.

Толстой (с бокалом). Желаю, чтоб Господь Бог даровал великому государю здравие Моисеево, леты, веку его равные, силу Самсонову, мир Соломонов, обладание Августово, славу Александрову.

Крики: «Ура! Слава государю!»

Петр. Да уж, слава Богу, тягостный суд по делу царевича позади.

Герцог. Первое время после смерти принца в европейских дворах ходили разные слухи, однако ныне общее мнение все более склоняется к идее, что несчастный принц мало имел рассудка, обнаружил свой стыд, слабость и буйство. Когда же стали известны многие подробности по его смерти, принц весьма уменьшился в глазах Европы, и многие находят даже оправдание ненависти вашего величества к своему недостойному наследнику.

Петр. Тут ошибаются. Ненависти с моей стороны не было никакой. С моей стороны был лишь долг, который повелевал мне казнить опасного политического преступника. Но по счастливым обстоятельствам всемогущий Бог собственною волею пресек сына нашего, Алексея, живот за его преступления против государства. Случилась жестокая болезнь, подобная апоплексии. Он чисто исповедался и признался во всех преступлениях против нас со многими покаянными слезами, а раскаяние нам принеся, прощение просил, которое мы ему по христианской и родительской должности дали. И так он жизнь свою христиански кончил.

Толстой. Ваше величество государь, как вы повелели в знак полнейшего торжества над внутренним врагом, художник заготовил эскиз медали, которую следует по сему случаю выбить. С лицевой стороны медали будет портрет ваш с надписью: «Петр Великий, император России». На обороте же изображена корона, лежащая на высокой горе. Из облаков выходит солнце и освещает корону. Надпись полукругом: «Величество Твое всегда ясно».

Петр. Хорошо задумано. Корона на высокой горе, а тучи уже минули. Карл Двенадцатый убит в Норвегии под Фредерихале картечью, и смерть его я оплакал. Сын мой, Алексей, умер Божьей волей, и смерть его я тоже оплакал.

Толстой. Дай Боже нам, государь, очи ваши видеть в твердом камене, в Петербурге, и так же при вас веселиться. Весна пришла, государь.

Петр. Пусть войдет. (Входят плечистые румяные молодцы.) Здорово, Весна.

Молодцы (хором). Желаем здравствовать, государь.

Петр (к герцогу). Весна — именуются свистуны, мастера высвистывать по-птичьи. На весенних свадьбах да на прочих весенних праздниках они птичьим высвистом являют Весну. Из каких мест, молодцы?

Молодец. Все тверские, государь. Хор тверских ямщиков-свистунов.

Петр. Починайте, братцы. Зовите Весну. (Тверские ямщики выстраиваются и начинают птичий свист с переливами.) Трудный год минул, весна пришла, а корона моя высоко. А что не так, Бог мне простит. Вывод народа слабого, бедного, мало кому известного в гисторию — вот мое оправдание. (К Толстому.) В курантах и в иных грамотах печатают: государство наше — Московское, а не Российское. Извольте пресечь. Чтоб печатали не Московское государство, а Российская империя.

Вспыхивает фейерверк. Крики: «Любо! Любо! Слава государю!»

Петр. Я жгу фейерверки, чтоб и на праздниках приучить народ к военному огню. В военном огне мы родились, и уж с военным огнем нам жить.

Занавес

СЦЕНА 24

Петербург. Троицкая площадь. Утро. В ожидании казни собралась толпа. Эшафот окружен цепью солдат. На эшафоте палач Феофилакт Шапский и подручный его, молодой палач, которые в ожидании привоза преступников пьют из бутылок вино. Тут же орудия их труда — топоры и кнутья. Рядом каменный столб со шпицами, на которые воткнуты головы казненных. Среди них можно узнать головы Кикина, духовника царевича Якова Игнатова, суздальского архимандрита Диосифея, богомола Михайлы Босого, слуг царевича обоих Афанасьевых, Якова Носова. На вершине столба посажен труп Глебова. В толпе слышны разговоры.

Первый зевака. Погода ветреная, утро туманное. (Зевает и ежится.) Как стало рассветать, я уж здесь, чтоб место занять. Кого сегодня казнить будут?

Второй зевака. Шведскую графиню.

Иностранец. Ya, уа, schwedische Fraulin.

Второй зевака. Вот и немец подтверждает, а они ноне на Руси все лучше нашего понимают.

Третий зевака. Графиню вчера по указанию императора батогами наказали. А донес на нее Меншиков.

Четвертый зевака. Не шведскую графиню казнить будут, а фрейлину императрицы Гамильтон, которая вела распутную жизнь и кидала своих младенцев в колодезь.

Пятый зевака. Нет, резала. Меншиков предложил сделать обыск в ее сундуках. Стали рыться, нашли окровавленное белье.

Старуха. В прежние времена, при Алексее Михайловиче, таковых преступниц за погубление детей живых закапывали в землю по титьки и оттаптывали ногами, отчего умирали того же дня али на другой.

Второй зевака. Неужто голову графини, как вон энти, посадят на шпис?

Шестой зевака. Ни в коей мере. Фрейлина необыкновенная красавица, и голову ее положат в спиртус да выставят в кунсткамере на вечные времена, чтоб во все времена могли видеть, какие красавицы родятся на Руси.

Барин. Что за нелепости ты рассказываешь? Как можно, чтоб такой великий и правосудный государь, как Петр Алексеевич, поступил так с невинною красавицею. Эта придворная особа разрешилась от бремени и из желания скрыть свой стыд убила ребенка, что и было открыто. Суд приговорил ее к смертной казни.

Шестой зевака. Я, почтенный господин, лишь в том смысле говорю, что бальзамирование в спиртусах курьезов доставляет много увеселений.

Первый зевака. Эти, которых на шписах головы гниют, все царевича слуги. Сам же царевич умер от кровяного пострела.

Второй зевака. Осужденных из крепости привели.

На эшафот поднимаются Мария Гамильтон, Орлов и Катерина. Все в кандалах. Гамильтон, несмотря на холод, одета в роскошное белое шелковое платье с черными лентами и широкополую белую шляпу.

Четвертый зевака (восхищенно). И верно, красавица.

Второй зевака. Государь не замедлил приездом.

Появляется Петр в сопровождении Толстого и секретаря Тайной канцелярии.

Секретарь. Можно починать, государь?

Петр. Почнем с Орлова. Иван Михайлов Орлов, последний раз тебя спрашиваю, ведал ли ты о детоубийстве, совершенном твоей любовницей? Ты стоишь на эшафоте и в самое ближайшее время можешь предстать перед лицом Божьим.

Орлов (дрожа от страха). Государь, как перед лицом Божьим говорю, — не ведал.

Петр. Помысли, Орлов, если ведал, то покаялся бы чистосердечно. Потому, согрешить есть дело человеческое, а не признаться в грехе есть дело дьявольское. Покайся, и я тебя прощу. Вот тебе мое слово.

Иностранец (другому иностранцу, тихо). Император и принцу Алексею дал слово, когда выманивал его из Неаполя. А как исполнены эти клятвы?

Петр. Подумал, Орлов?

Орлов. Не ведал, государь.

Петр (к Марии). Стоя на эшафоте и готовясь предстать пред лицо Господа, скажи — ведал твой любовник о твоем душегубстве?

Мария (тихо). Не ведал, государь.

Петр (к Орлову). Ну, ежели ты и виновен, то так как нет тому точных доказательств, да судит тебя Бог, а я должен, наконец, положиться на твои клятвы. (К Толстому.) Орлова освободить, понеже он о том, что девка Мария Гамонтова была от него брюхата и душегубство детям своим чинила, не ведал, о чем она, девка, на розыске показала. (Орлов, громко плача, бросается на колени перед Петром и целует его башмаки.) Я не Бог, Орлов, мне такое поклонение не потребно. Я и простому народу запретил падать передо мной на колени да зимой снимать передо мной шапку. Какое же различие между Богом и государем, когда воздавать будут равное обоим почтение? Менее низости, более усердия в службе и верности ко мне и государству. (К Толстому.) Снять с него железа, обрить и одеть в новый гвардейский мундир. (К Орлову.) Жалую тебя поручиком гвардии.

Солдаты. Ура!

Народ. Слава государю!

Тут же у эшафота Орлова обнимают и поздравляют товарищи по полку.

Петр (секретарю). Начинай исполнение приговора.

Секретарь. «Девка Мария Гамонтова да баба Катерина. Петр Алексеевич, всея Великая, Малая и Белая Руси самодержец, указал за твоя, Мария, вины, что ты жила блудно и была оттого брюхата трижды и двух ребенков лекарствами из себя вытравила, а третьего родила, удавила и отбросила, в чем ты во всем с розысков винилась, за такое твое душегубство— казнить смертью, а тебе, баба Катерина, что ты о последнем ее ребенке, как она родила и удавила, ведала и о том не доносила, в чем учинилась ты с нею сообщницею, учинить наказание — бить кнутом и сослать на прядильный двор на десять лет. Император и самодержец России Петр Первый. Петербург. Марта четырнадцатого, года 1719».

Вдруг раздается крик, и шутиха, Аксинья Трофимова, бородатая уродка, лезет на эшафот, плача и причитая.

Аксинья. Пощади, государь, пощади Марьюшку. (К Шапскому.) Феофилакт, не руби Марьюшку, меня руби. (Кладет голову на колоду рядом с топором.)

Первый зевака. Это дура смехотворствует. В иных случаях государь сам осыпает преступника на эшафоте упреками, насмешками да бранью, а здесь дуру подговорил.

Аксинья. Государь, не казни Марьюшку. А я песенку спою… «Ай-ли-лю-ли-лю-ли-ли… А увидел он чужого мужика, а чужого мужика на жоне своей. А он заровел. А мужик побежал». (Плачет. Народ вокруг смеется.)

Петр. Поди прочь, дура, кто тебе велел смехотворствовать?

Аксинья. Государь, не казни Марьюшку, мою постылую жизнь возьми.

Петр (сбрасывает Аксинью с эшафота). В Пустоозерье дуру отправить, в острог.

Народ смеется. Младший палач привязывает Катерину к столбу и начинает хлестать ее кнутом. Катерина кричит и стонет. Петр подходит к Марии и целует ее.

Мария (трепеща от ужаса). Пощадите, государь.

Петр (тихо). Орлова ли младенца ты удавила, Мария, али иного кого?

Мария (тихо). Вашего младенца удавила, государь… Сына вашего удавила. (Петр молчит, опустив голову.) Пощадите, государь.

Петр. Прощай, Мария. Без нарушения божественных и государственных законов не могу я спасти тебя от смерти. Итак, прими казнь и верь, что Бог простит тебя в грехах твоих, помолись только Ему с раскаянием и верою.

Мария падает на колени и с жаром начинает молиться. Петр что-то шепчет на ухо палачу Феофилакту Шапскому.

Первый зевака (со слезами). Государь изрек всемилостивейшее прощение.

Петр отворачивается. Сверкает топор, и голова Марии скатывается на помост. Петр за волосы поднимает голову и целует ее.

Петр. Господа, публика, посколько считаю себя сведущим в анатомии, почитаю своим долгом показать и объяснить присутствующим различные части на голове. (Держа голову за волосы, показывает пальцами называемые части.) Мозговой череп с мозговым пузырем. Лицевой череп. Рот, где содержатся язык, слюнные железы, перепонки, элементы, отделения, связки, соки, сосуды. Скуловая мышца. Мышца смеха. Сонная артерия. Слезная артерия. Семь шейных позвонков. Адамово яблоко отсечено. (Опять целует мертвую голову, затем бросает голову на помост, крестится и уходит в сопровождении Толстого и прочей свиты. Народ начинает расходиться.)

Аксинья (всхлипывая, утирает свое мокрое от слез бородатое лицо). Выйму землю из-под следа государева, сделаю из земли той отравленное зелье, чем извести государя насмерть, солью то зелье в кувшин, пойду посмотрю, где ходит государь, чтоб вылить из кувшина в след государев, в ступню государеву. Зелье то красно, точно кровь. Если волью в ступню, государь жить не будет и трех часов. (Уходит.)

Служитель поднимает с помоста голову Марии, укладывает ее в банку со спиртом и уносит.

Занавес

СЦЕНА 25

Петербург. Улица. Звонят колокола. Множество разночинного народа. Общая тревога. Повсюду слышен плач. Выходят два странника, бедно одетых, с котомками. В одном страннике с трудом можно узнать постаревшего, исхудавшего монаха Селивестра, второй Артемий, его товарищ по острогу.

Селивестр. Нечто учинилось. Ко времени мы с тобой, Артемий, в Петербург наведались.

Артемий. Спытать надобно. (К плачущему прохожему.) Человек добрый, чего учинилось?

Прохожий (плачет). Ужас народный. (Проходит.)

Артемий. Да что ужас-то?

Проходит плачущий народ. Вопят женщины.

Мещанка. Что теперь будет с нами? Вопль, вой, крик, плач по всем церквам и соборам.

Селивестр (к другому прохожему). Здравствуй, человек добрый. Странники мы издалека. Ничего не знаем, что приключилось.

Второй прохожий (плачет). Наш император, Петр Алексеевич, скончался. Синод, Сенат и генералитет уже к верному служению ее величеству государыне подписались. Глядите, манифесты приколачивают к воротам.

Артемий (Селивестру). Издох… Исчез… Черт его взял.

Селивестр. Молчи, Артемий, забыл уж Мезенский острог.

Артемий. Мертвого его не боюсь! А тебе, Селивестр, нет чести в твоем совете. Сколько наших товарищей на мезенской каторге в вечной мерзлоте, сколько скелетов во ржавых кандалах.

Селивестр. Молчи, Артемий. Порядок нонешний по прежним указам.

Артемий. Чьи указы были? Кто указы писал, тот издох. И указы те его пропали, теперь все сызнова пойдет.

У прибитого к воротам манифеста толпится народ. Один читает по складам вслух: «Февраля двадцать восьмого, года тысяча семьсот двадцать пятого… кончина императору случилась от запору жестокой каменной болезни…»

Первый из народа. Упала сильная рука.

Второй из народа. Как-никак, но поддерживал порядок. Что ж дальше будет?

Женщина. На нем был ряд положен, на нем все держалось.

Мужик. Видел я великого монарха, когда на Ладоге-канале работал. Вот царь так царь. Даром хлеб не ел. Пуще мужика работал.

Мастеровой (плачет). И-эх… Не было у государя прямых радетелей. Все судьи были.

Мужик. Верно, пособников у него было маловато. Он на гору сам десять тянул, а под гору миллионы тянули. Как же дело споро будет?

Мастеровой. Имели мы, русские, государя доброго, многомыслимого и беспокойного. Кто чтит правду, поймет. Петр Алексеевич, великий самодержец, был русскому народу оборона.

Артемий (кричит). Дураки вы, по ком тужите?! По мироеду! Весь мир перевел добрых голов, только на него, кутилку, перевода не было. Ан есть. Выходит, и его голова на нитке держалась. Лгал, да пропал. Пропал, пропал проклятый еретик.

Первый из народа. Ах ты, проклятый, такие речи говоришь. За такие речи секут кнутом да в ссылку.

Артемий. Врешь, нет более его прав.

Второй из народа. Дурак, ноне уж государя не стало, а государственные законы не оставят, а по государе кто не тужит, разве какой раскольник.

Артемий (кричит). Проклятию предаю покойника вашего! И чтоб его телу сквозь землю провалиться.

Третий из народа. Бейте его. Голову ему отсечь мало.

Артемия валят на землю и начинают бить. Подходит новый народ.

Мещанин. За что бьют?

Второй из народа. Бранил покойного государя.

Мещанин. Ну так бейте его хорошенько.

Селивестр (кланяется народу). Православные, имейте милость к убогому. Вне ума он. Я у него поводырем. Ходим Христа ради.

Народ расступается.

Мещанин. Ежели бесноватый, хай на чепи сидит. Незачем над скорбями народа насмехаться.

Селивестр поднимает с земли плачущего Артемия.

Первый из народа. Так-то оно лучше. Чем смеяться ему, пусть поплачет с иными.

Посадский. А вы откель движетесь?

Селивестр. С Пустоозерья. Возле Печоры жили, в ста верстах от Ледового моря.

Второй мужик. Далеко. Слыхивал, там и пахотной-то земли нет, один лишь тундряной, звериный и морской промысел.

Селивестр. Мы каторжные, там камень били да мерзлоту долбили.

Мещанка. И у меня там сродственники. Скажи, не слыхал ли, будет ли послабление для штрафованных в прошедшее царство?

Селивестр. Облегчение судьбы будет, хоть и не каждому, по обычаю сменять наказанных кончившегося царствования новыми ссыльными царствования наступившего.

Идет манифестация. Несут портреты Петра, Екатерины и хоругви. Впереди Феофан Прокопович с крестом. Звонят колокола.

Феофан. Россияне, что сие есть?! До чего мы дожили, россияне?! Петра Великого погребаем. Но, оставляя нас, разрушением тела своего, дух свой оставил нам.

Крики из манифестации: «За государя и отечество! За императора нашего!»

Второй мужик (глядя на проходящую манифестацию, тихо). Император. Много он народу перетер.

Проходит несколько придворных. Среди них Толстой и Мусин-Пушкин.

Толстой (утирает слезы). Пятьдесят три года государю было. Мог бы жить долго, если б не натура. Такой деятельности никто не выдержит.

Мусин-Пушкин. Одно утешает, Петр Великий оставил сей суетной свет и все свои мысли теперь обратил к Богу.

Толстой. Да, теперь государь в покое, а два дня мучился и кричал от жестоких болей. Лекаря пустили кровь, она была густа и тяжела. Потом обессилел от лекарств, лишь стонал. По просьбе императрицы ему дали микстуру для утешения.

Мусин-Пушкин. Сейчас долго стоял я у гроба и смотрел. Меня поразило выражение бледного лица на фоне красной подушки. Верхняя часть лица запечатлена величавым спокойствием. Мысли нет более, но выражение ее осталось. Такой красоты я не видел никогда. А в нижней части лица жизнь еще как будто не застыла. Уста сжаты гневом и скорбью. Они как будто дрожат.

Толстой. Этот человек дал нам право на гисторию и едва не один заявил наше гисторическое призвание. (Проходят, беседуя.)

Селивестр. Петр начинается с буквы — покой. Однак веревка делает из мирной литеры виселицу.

Мещанка. Так будет ли теперь народу облегчение, понять не могу?

Второй мужик. Будет, когда камень почнет плавати, а хмель почнет тонути.

Слышен звук барабана. Проходит гвардия.

Солдаты (поют).

Первый из народа (восторженно). Гвардия идет государыне присягать!

Крик: «Всепросветлейшей и державнейшей великой государыне нашей императрице Екатерине Алексеевне, самодержице всероссийской, слава!» Крики: «Слава! Слава! Ура!»

Команда: «Примкнуть баганеты! Распустить штандарты! Барабан!» Лязг металла, звук барабана. Идет гвардия, ощетинившись штыками.

Селивестр. Императора Петра Первого не стало, да страх его остался.

Звонят колокола. Слышны пушечные выстрелы. Народ криками приветствует новую власть.

Занавес

Окончено — декабрь 1985 г.

Западный Берлин