СЦЕНА 5

Амстердам. Комнаты, в которых остановился Петр. За столом Шефиров и Толстой.

Шефиров. Уже здесь, в Амстердаме, да в иных дворах начинают говорить, что царевич пропал. По словам одних, он ушел от свирепости отца своего, по мнению других, лишен жизни его волею, иные думают, что он умерщвлен по дороге убийцами. Никто не знает подлинно, где он теперь.

Толстой. Как камер-курьер Сафонов, посланный из Петербурга за границу вместе с царевичем, встретил государя в Шлезвике на дороге из Копенгагена в Любек и донес, что царевич в Корольце отстал и что вслед за ним едет, я сразу предлагал искать. Однако государь повелел ждать, и вот уже прошло около двух месяцев, а о царевиче ни слуху.

Шефиров. Государь весьма встревожен.

Входит Петр в поварском колпаке и поварском переднике, неся на блюде дымящийся ростбиф.

Петр (разрезая мясо). Государыня с датской королевой, приехавшей сегодня из Копенгагена, обедают, а я вот сам управляюсь. Много челяди с собой за границу тащить накладно, и прогонные им и жалованье, а дорого здесь весьма. Вот мясо на рынке покупал, так сей кусок едва за три гульдена взял, мясник вдвое торговал. (Берет руками куски мяса и кладет их на тарелки Шефирову и Толстому.) Нового об Алексее ничего нет?

Шефиров. Третьего дня возвратился сюда из Гановера посланник английского короля генерал Сен-Сафорен, который, будучи при дворе, говорил мне явно в присутствии макленбургского посланника сожаления, приключившиеся вашему величеству от печалей, из коих знатнейшая та, что-де кронпринц невидимым учинился, а по-французски в сих терминах: Il est eclipse. Я спросил, от кого такую фальшивую ведомость имеет? Отвечал, что ведомость правдивая и доподлинная. Слышал он ее от гановерских министров. Я возражал, что эта клевета по злобе гановерского двора.

Петр (сердито). Вот она Европа. Нам Европа нужна на несколько десятков лет, а потом мы можем повернуться к ней задом. Взять что можно, вот зачем нам Европа. Технику взять и знания технические. Что продадут — купить. Что не продадут — украсть. (Встает, ходит широкими шагами по комнате.) Все народы пытались не допустить нас до света разума во всем, особливо в военном деле, но они проглядели это, точно у них в очесах помутилось, яко бы закрыто было сие перед их очесами. В Европе мы должны брать их достижения, но не обольщаться, понимая, что Россию здесь ждет пренебрежение и недоброжелательство. Европа выставила против русского медведя шведского медведя. Но два медведя в одной берлоге жить не могут. Ныне, когда наш неприятный сосед после Полтавы поутих, наше положение меж двумя европейскими каолициями, австро-гишпанской и англофранко-прусской, крепкое. Ну, в Польше, как всегда, брожение. Дела там идут, как молодая брага.

Шефиров. Государь, Европа — игорный дом кабинетной дипломатии. Здешний же голландский двор — биржа всей Европы. Здесь, что в поле потерял, за столом купить можно. Не токмо военному делу, но интриге и подкупу нам у Европы учиться надо.

Входит кабинет-секретарь.

Макаров. Государь, новые эстафеты от резидентов.

Шефиров. Господин кабинет-секретарь, для меня есть ли что?

Макаров. Для вас, барон, пакет из Петербурга.

Петр. Читай сначала от резидентов.

Макаров (читает). «Зело тайно. Г. Ц. — под сим назван государь-царевич — за несколько недель был в Гданьске и Кенигсберге. Так уведомляет шпион. Иной же шпион — имярек — ночевал в Вене одну ночь, а куда скрылся, нельзя было открыть. Третий шпион из Бреславля, что некто был там в одном доме и сказывался купцом из русской армии, тому недель с девять. Имеет при себе двух сыновей и дочь и не мешкав поехал по венской дороге. Должно быть, он».

Шефиров. Все сие пока без успеха, как и прежде.

Толстой. Что от Веселовского, господин Макаров?

Макаров. Веселовский сначала приехал в Пириц на пятую точку от Франкфурта-на-Одере по гданьской дороге, чтоб начать искать с того места, откуда государь-царевич исчезли. Во Франкфурте в книге воротного писаря за плату нашел надпись: проезд московского подполковника Кохановского. При нем жена его и служитель. Потом след будто бы уже в Вене. Стал на квартире «Черного орла». Хозяин гостиницы сказал, что имени офицера не знает, однако слышал, будто польский кавалер поручик Кременецкий с женой. В «Золотом гусе» обнаружен подобный. Отпустил французские усы. Жена малого роста. Имеет также сведения от шпиона своего Генриха Финка, будто русский офицер стоял в вицгаузе «Золотая гора» и поехал на экстрапочтах в Прагу. Один почтмейстер сказывал, что офицер спрашивал, как далеко до Рима и что станет почтовый и ландкучерский провоз? Эти расспросы возбуждают мысль, не поехал ли Г. Ц. в Рим?

Петр. Я Веселовским недоволен. Занимается мелкими целями.

Толстой. Позвольте, государь, в сием с вами не согласиться. Веселовский ищет успешнее иных.

Петр. Более ничего?

Макаров. Пишет Веселовский, что заболел в дороге. Три почты лихорадил. От долговременной езды приключилась с ним почечуйная болезнь, именуемая также геморрой. Доктора советуют ему остановиться недели на две, но во исполнение вашей царской воли он продолжает искать. Прислал также счет данных ему пятисот червонцев.

Петр. Сколько?

Макаров. Двум шпионам, которые искали за городом несколько недель, двенадцать червонных за труды, кроме прогонных. Восемьдесят три червонных воротным писарям за возможность осмотреть воротные книги. Просит также еще двести червонных для референта и докладчика тайной конференции при австрийском кесаре Дольберга.

Шефиров (просматривая взятый у Макарова пакет). Государь, из Петербурга мне прислана копия с секретного донесения австрийского посланника Плеера к кесарю. Читаю в переводе то, что интересно: «Царь Петр вынудил у принца письменное отречение от престола и запретил называть его кронпринцем, повелев так именовать младшего сына своего, младенца. С тех пор все заговорили о старшем. Многие знатные господа тайно прислали ко мне и другим чужестранцам спрашивать, не получили ль мы в своих письмах известий о нем. Ко мне приходили также два служителя царевича, взяли на дорогу тысячу червонных. Царевич прислал им приказ, продав тайно всю движимость, уплатить по векселям. Меж тем сказывают, что близ Данцига царевич схвачен царскими людьми и отвезен в отдаленный монастырь. Только неизвестно, жив или умер. По словам других, он ушел в Венгрию или иные земли императора».

Толстой. Государь, надобно послать офицеров.

Петр. Кого именно?

Толстой. Капитана Румянцева и с ним, я думаю, Федора Шушерина, Степана Сафонова и князя Мещерского. Я на всякий случай на проезд им уж выписал сто червонных и заготовил пасы. По два паса на каждого сделаны. Со скрепою вице-канцлера австрийского Шенборна сработали. Один пас купеческий— сказано, посланы для покупки верховых лошадей. Другой пас на имя офицеров шведской службы. По своим путям я уже запросил Веселовского о такой возможности.

Шефиров. Одначе, государь, здесь Европа. Не было б дипломатического скандалу.

Петр (Шефирову). Нам, Петр Павлович, надо Россию спасать от нового опасного заговору. А будет скандал — ты же и найдешь, как извиниться. На то ты и вице-канцлер. Европа рада будет, если у нас опять смутные времена начнутся, как после Ивана Грозного. (К Толстому.) Царевича надо в Австрии искать. (К Макарову.) Алексей Васильевич, хочу тебе продиктовать письмо к австрийскому кесарю. Чтоб не думали, будто мы слепы. (Макаров берет бумагу, пишет. Петр диктует.) «Пресветлейший державный кесарь! Я принужден Вашему кесарскому величеству с сердечной печалью объявить о сыне своем Алексее. Пред нескольким временем получа от нас повеление, дабы ехал к нам, дабы тем отвлечь его от непотребного житья и обхождения с непотребными людьми, с того пути съехав, неведомо куда скрылся. И понеже мы чаем, что он от непотребных людей совет принял, и, отечески о нем сожалея, чтоб тем своим бесчинным поступком не нанес себе невозвратной пагубы, а наипаче не впал в руки неприятелей наших, просим Ваше величество, что ежели он в Ваших областях обретается тайно или явно, к нам прислать, дабы мы его отечески исправить для благосостояния могли. Мы пребываем при сем Вашего кесарского величества верный брат Петр». Запечатать конверт и сей час же отправить с эстафетою. А ежели будут новые эстафеты, немедля докладывать.

Макаров. Прибыла из Петербурга, государь, также финансовая роспись за сей год вашему величеству на подпись.

Петр. Давай. Какие бы беды ни стряслись, а государственные дела идти должны своим ходом. (Макаров приносит бумаги. Петр просматривает бумаги и делает пометки.) Денег имеем множество, а полки вовремя не получают жалованья, и послам не высылаем денег, так что им нечем ни себя содержать, ни делать необходимые подкупы. Наши казенные деньги по зарукавьям плывут.

Макаров. Здесь, государь, распишитесь в получении своего жалованья за Преображенский полковничий чин.

Петр (просматривает и расписывается). Эти деньги мои. Я их заслужил и могу употреблять как хочу, но с государственными доходами надо поступать осторожно. В них я должен дать отчет Богу.

Входит служитель, передает конверт Макарову.

Макаров. Государь, только что прибыла срочная эстафета от Веселовского. (Читает.) «Подполковник Кохановский — суть Г. Ц.».

Толстой (крестится). Ну, слава тебе, Господи, нашли.

Макаров. «А бытность его таким образом открылась. В вицгаузе «Черного орла» каждый почтальон все вещи приезжего отвозит в пошлинный дом, где таможенники осматривали и, нашедши, между прочим, соболь и шубы собольи, спрашивали человека Кохановского, которого описуют черноволосым и говорит довольно по-немецки, не русский ли кавалер приезжий. На что он грубо ответствовал, будучи пьян, что господин его не кавалер, а кронпринц московский, и, заплатя пошлину, отвез через наемного кучера вещи в телеге, а куда, никто не знает, однако же в Вене он несумненно. P. S. Сего момента был у меня референт Дольберг, который паки подтверждает, что Кохановский, конечно, здесь, только не ведают, в котором доме. И говорил мне, если у кесаря не явится, то мочно его тайно, имея четыре или пять русских офицеров, увезти отсюда в Макленбургию или куда потребно. Если же явится, то нельзя».

Толстой (служителю). Пригласи сюда господ офицеров, они внизу ждут.

Петр (Макарову). Заготовь инструкцию к Веселовскому.

Макаров. Слушаюсь. (Выходит.)

Петр (крестится). Матерь Божья, русская заступница, не дала торжествовать злу.

Входят Румянцев, Шушерин, Сафонов и князь Мещерский. Петр радостно обнимается с ними.

Петр. Ну, молодцы. (Хлопает Мещерского по плечу.) Ты силен. Рукой убить можешь?

Мещерский. Я, государь, заклялся из своих рук никого не бить.

Петр. Отчего ж?

Мещерский. Когда в Малороссии служил, хохлы прибежали раз и кричат, что шинкарь у них в шинке артельные деньги украл. Я и ударил по щеке жида. Да, слава Богу, не убил. Евреи живучие, и плут Исак, полежав замертво часов с шесть да в госпитале с месяц и поплевав кровью с год, оправился, и хохлы говорят, красть перестал. (Смеется. Петр тоже смеется.)

Толстой (Румянцеву). Вам, капитан, выписано два паса. Вы, Любциков, шведской службы офицер, в другом — Галицкий, польский кавалер.

Макаров (входит). Инструкция заготовлена, государь. (Читает.) «Аврааму Павловичу Веселовскому из Амстердама. Письмо твое из Вены за номером восемь мы получили, из которого уразумели то, что ты пишешь об известной особе, и, по совету именованного в том письме приятеля твоего, посылаем к тебе четырех наших офицеров. И приложи старания, дабы ту особу добрым способом в Макленбургию к войску нашему вывести».

Петр. «Добрым способом» — замажь. Пиши: «Каким-нибудь способом». И подпись моя.

Занавес

СЦЕНА 6

Вена. Кабинет австрийского вице-канцлера графа Шенборна. Поздний вечер. За окнами слышен сильный шум ветра. Граф Шенборн подписывает за столом бумаги. Перед ним дежурный офицер.

Шенборн (подняв голову от бумаг, после особенно сильного порыва ветра). Подобной бури в Вене не было уж давно. Как бы мосты на Дунае не снесло да хлебные мельницы не разрушило. (Подает офицеру бумаги.) Отправьте срочной почтой.

Офицер берет бумаги и выходит. Шенборн уходит в другую дверь. За дверью, куда скрылся офицер, возникают голоса, спорящие меж собой.

Офицер. Что вам угодно? Кто вы?

Неизвестный. Немедля допустите меня к его сиятельству… Немедля к графу Шенборну.

Офицер. Однако граф уже ложится в постель.

Неизвестный. Я послан к самому графу и имею повеление непременно сегодня с ним говорить. Допустите немедля. (Слышен шум, точно неизвестный пытается силой прорваться.)

Офицер. Подождите на лестнице, я доложу. (Входит в кабинет.) Ваше сиятельство…

Шенборн входит в шлафроке.

Шенборн (недовольно). Что там?

Офицер. Ваше сиятельство, когда я шел отправлять бумаги на почту, встретил на лестнице неизвестного человека, который требует немедленной встречи с вашим сиятельством.

Шенборн. Что ему надобно?

Офицер. Я спрашивал его, он не отвечает и даже пытался ворваться силой.

Шенборн. Скажи ему, пусть приходит завтра в семь часов утра. Если же имеет письмо, пусть подаст через вас и скажет свое имя. Если будет ломиться силой, отправьтев полицию.

Офицер уходит. Опять слышны голоса.

Незнакомец (кричит). Требую видеть графа или пойду прямо во дворец к императору! Я имею такое дело, с которым еще сегодня должно быть донесено его величеству.

Шенборн. Господин капитан, пустите его.

В кабинет врывается Яков Носов в мокром от снега дорожном платье.

Носов (тяжело дыша). Ваше сиятельство! Наш государь-царевич стоит здесь на площади и хочет видеться с вашим сиятельством.

Шенборн (удивленно и растерянно). Кто вы? Ваши поступки и слова странны. Правду ли вы говорите? Каким образом мог прибыть сюда царевич? Тем более в такое позднее время, в такую непогоду.

Носов. Его величество царевич слышал много хорошего о вашем сиятельстве австрийском вице-канцлере и, как все чужестранцы, к здешнему двору приезжающие, является к вам, впрочем, желая быть в величайшей тайне, чтоб никто его не видел.

Шенборн. Но когда прибыл его величество и где остановился?

Носов. Мы уже некоторое время прибыли, жили в разных гостиницах, отъезжали в иные места, чтоб скрыться, посколько знаем, что за нами охотятся, как за зверьми. Багаж наш в Леопольдштадте, мы же здесь, в Вене, остановились вчера в близлежащей от вас гостинице под вывеской «Klapperer»).

Шенборн. В таком случае я немедленно одеваюсь и иду к кронпринцу.

Носов. Ваше сиятельство, царевич уже здесь, у подъезда, и ждет только приглашения, по которому немедленно явится.

Шенборн. Господин капитан, идите и почтительно пригласите принца, я же поспешу одеться.

Уходит в спальню. Офицер уходит вместе с Носовым. На лестнице слышны голоса, топот, и в кабинет вбегает Алексей в сильном волнении. С ним Афросинья, одетая в мужской костюм кофейного цвета, в мужском парике. Граф Шенборн выходит навстречу, на ходу завязывая галстук и застегивая рубаху.

Алексей (в волнении). Ваше сиятельство! Особенно любимый господин граф, дорогой друг! Я испытываю к вам особое доверие и желание поговорить с вами наедине. (Бегает по комнате.)

Шенборн. Рад приветствовать вас, уважаемый. (Глядя на Алексея, бегающего по комнате, тихо к офицеру.) При внимательном наблюдении это точно царевич. Другой человек не дерзнул бы так положительно выдавать себя за принца.

Алексей (указывая на Афросинью). Мой паж. Я ему доверяю.

Афросинья. Пардон. (Усаживается в кресло.)

Шенборн (покосившись на пажа). Прошу всех иных удалиться. (Офицер и Носов удаляются.) Слушаю вас, ваше величество.

Алексей (бегая по комнате, озирается). Я пришел сюда просить императора, моего шурина, о покровительстве и о спасении самой жизни моей. Меня хотят погубить! Меня и бедных детей моих хотят лишить престола.

Шенборн. Успокойтесь, ваше величество. Здесь вы в совершенной безопасности. Скажите, чего вы желаете?

Алексей. Император должен спасти мою жизнь, обеспечить мои и моих детей права на престол. Отец хочет лишить меня жизни и короны. Я предупрежден друзьями, что сюда, в Вену, присланы отцом убийцы, чтобы выследить меня, увезти в Россию, где меня убьют, или убить на месте. (Бегает по комнате, плача и ломая руки.) Я ни в чем перед ним не виноват, я ничего не сделал моему отцу. Согласен, что я слабый человек, но так воспитал меня Меншиков. Здоровье мое с намерением расстроил пьянством. Теперь говорит мой отец, что я не гожусь ни для войны, ни для правления. У меня, однако ж, довольно ума, чтоб царствовать. Бог дает царства и назначает наследников престола, но меня хотят постричь и заключить в монастырь, чтоб лишить права жизни. (Кричит.) Я не хочу в монастырь! Император должен спасти меня! (Падает на стул в изнеможении.) Ведите меня к императору. Ведите к императору. (Плачет.) Дайте мне пива.

Шенборн (в дверь к дежурному офицеру). Принесите пива. (К Алексею.) Ваше величество, здесь вы в совершенной безопасности. Но доступ к императору во всякое время труден, теперь же, поздним временем, решительно невозможен. Вы, принц, должны сперва открыть всю истину, ничего не

умалчивая и не скрывая, чтоб можно было представить его величеству самым основательным образом столь важное и столь трогающее ваше величество дело, ибо здесь у нас ничего подобного до сих пор не слыхали. Да и трудно ожидать таких поступков от отца, тем менее от столь разумного государя, как его царское величество Петр.

Офицер (входит). Пива нет. Я принес стакан мозельвайна.

Алексей (дрожащими пальцами берет стакан, залпом выпивает, ставит стакан назад на поднос. Офицер уходит.) Я не виноват перед отцом. Я всегда был ему послушен, ни во что не вмешивался. Я ослабел духом от гонений и смертельного пьянства. (Встает со стула и подходит к Афросинье, садится с ней рядом.) Впрочем, отец был ко мне добр. Но с тех пор как пошли у жены моей дети, все сделалось хуже, особенно когда явилась новая царица и сама родила сына. (Вскакивает, ходит по комнате.) Она и Меншиков постоянно вооружали против меня отца. Оба они исполнены злости, не знают ни Бога, ни совести. С тех пор как царица родила сына, то вздумали запоить меня вином до смерти. Я не выходил из своих московских комнат.

Шенборн (берет Алексея за руку). Ваше величество, сядьте сюда. (Указывает на диван.) Для основательного узнания дела хотелось бы подробностей. (Оба усаживаются на диван.)

Алексей. Некоторое время тому отец принудил меня отказаться от престола и жить частным человеком или постричься в монахи. Затем курьер привез мне повеление либо ехать к отцу в Амстердам, где он ныне, либо заключиться в монастырь. Исполнить первое — значило погубить себя озлоблением и пьянством. Исполнить второе — потерять тело и душу. Меж тем мне дали знать, чтоб я берегся отцовского гнева, тем более царицы и Меншикова, которые хотят отравить меня. Я притворился, будто еду к отцу, и, по совету друзей, отправился к императору Австрийскому, своему шурину, государю сильному, великодушному, к которому отец мой имеет великое уважение и доверенность. Только император один может спасти меня. Покровительства же Франции или Швеции не искал, потому что та и другая в вражде к моему отцу, которого я раздражать не хочу. (Плачет.) Боже мой, что станет с моими оставленными детьми? Граф, я должен, должен видеть императора как можно скорей, чтоб просить его за мою жизнь. Я знаю, что императору донесено, будто я дурно поступил с сестрою императрицы, кронпринцессой Шарлоттой. Богу известно, что не я, а отец и царица так обходились с моей женой, заставляя ее служить как девку. К тому же я и моя жена терпели всякий недостаток. Особенно дурно с нами обращались, когда кронпринцесса стала рожать детей. Граф, я должен немедля видеть императора и все ему рассказать. Он бедных детей моих не оставит и отцу меня не выдаст. (Вскакивает с дивана и снова начинает торопливо ходить по комнате.) Отец мой окружен злыми людьми. До крайности жестокосерд и кровожаден. Думает, что он, как Бог, имеет право на жизнь человека. Он много пролил невинной крови, даже сам налагал руку на невинных страдальцев. К тому ж неимоверно гневен и мстителен, не щадит никакого человека, и если император выдаст меня отцу, то все равно, что лишит меня жизни. Если бы отец пощадил, то мачеха, Меншиков, Толстой до тех пор не успокоятся, пока не запоят или не отравят меня. Я должен немедля ехать к императору. Ежели меня не пригласят, я пойду насильно к императору и императрице.

Шенборн. Принц, в столь позднее время охрана вас во дворец не пустит, кто б вы ни были. В настоящем положении дела, при высоком сане вашего отца и вашем, при строгом инкогнито вашем лучше всего не говорить вам самому с императором, а оставаться в непроницаемой тайне и предоставить венскому двору явно или скрыто подать вам помощь. Даже, может, найдется средство примирить вас с отцом.

Алексей (плачет). На примирение надежды не имею. Умоляю об одном — не выдавать меня отцу, ибо гибель моя тогда неизбежна. Идти к отцу ни за что на свете не согласен. Я всегда имел перед глазами Десять заповедей и никогда отца своего не оскорблял. Он же с юности разлучил меня с матерью, окружил меня дурными людьми или дураками. Император должен принять меня при дворе открыто, как законного наследника. У прусского короля дядья отставлены, а племянник на престоле, для того что большего брата сын. У нас же отец без закону хочет мимо меня меньшому брату, младенцу, отдать престол. Нет на него закону, что хочет, то делает. Однако император, великий государь и мой шурин, поможет мне восстановить правду.

Шенборн. Для помощи вам лучше всего держать себя тайно и ждать ответа императора, которому утром во всем будет доложено. Сейчас же вам лучше с людьми своими воротиться на свою квартиру.

Алексей. Нет, граф, я никуда не ворочусь, тем более ночью и без охраны.

Шенборн. Однако где же вы будете спать?

Алексей. Здесь я, на диване, вместе с пажем моим ночевать буду.

Афросинья. Чего он говорит, прынчик? Пасу нам выдадутъ?

Алексей. Получим мы пас, получим.

Шенборн. О, porter cullote. Мадам угодно носить штаны. Notre petit page. Наконец, он сознался, что она женщина.

Алексей. Это невенчанная жена моя. Она ждет ребенка, но отец не разрешил венчание в России. Я прошу прислать мне тайно греческого священника для венчания, а также для утешения в горести и для спасения души.

Шенборн. С венчанием я советую вам пока подождать до выяснения обстоятельств. При вашем положении тайный брак не будет признан и отцом вашим, и Европой. Что вы сверх всего желали бы просить у императора? Завтра в семь я доложу о вас референту императора, господину Дольбергу, с тем чтобы он срочно помог мне получить аудиенцию.

Алексей (устало). Прошу оставить меня в Вене, а если нельзя, то отвезти в Тироль, а не посылать в Богемию или в Венгрию, где язык и религия могут изменить мне и где меня легко схватят.

Шенборн. Об этом я доложу. Вы решили ночевать в моем кабинете?

Алексей. Да, я опасаюсь выйти на улицу в такое время.

Шенборн. Спокойного сна, ваше величество. (Уходит.)

Занавес

СЦЕНА 7

Кабинет графа Шенборна. Солнечное утро. За окнами медленно, спокойно падает снег. Алексей и Афросинья спят на диване, обнявшись. Слышен звон колоколов. Алексей пробуждается. Смотрит на Афросинью, потом целует ее в лоб. Она пробуждается.

Алексей. Друг мой, с новым Божьим утром тебя, друг мой сердешный.

Афросинья. Батюшка, друг мой царевич, и тебя также.

Алексей. Ты во сне улыбалась, матушка моя. Чего тебе снилось?

Афросинья. Селебен наш, на тебя лицом и повадками похож. И шел по морю, кое покрыто, как лесом, и цветет. Как Селебен наш прошел, так учинилось, а именно, зелень густая отъехала от середины и к берегу пристала.

Алексей. Сие, матушка моя, хорошее сновидение. Мы себя с маленьким Селебеном вручили в сохраненье Божье.

Афросинья. По милости Божьей, Селебен вчера весьма ворочался.

Алексей. Ты, Афросиньюшка моя, не печалься, себя береги. Если поедем от Вены водой, то тепло одевайся, не застудись, а если посуху, то в Тирольских горах дорога камениста, и надо бы просить у императора коляску хорошую, покойную, чтоб тебя не растрясло. Также бальсам по дохторскому рецепту лучше не в немецкой земле сделать, а чтоб прислали из Болоньи или Венеции. Пластырь же можно сделать в Вене или в Иншпруке. (Опять звонят колокола.)

Афросинья. Сие в церкви каменной великой, видать, звонят. Вена — город каменный, домы в нем великие, видать, древних лет.

Алексей. Звонят сие, Афросиньюшка, в костеле, построенном во имя архидьякона Стефана. Прежде сего на том костеле стоял герб турецкого султана, а ныне тот герб с того костела скинут, и поставлен на том месте крест. Если обживемся в Вене, то поглядишь. В Стефане во время обедни музыка играет и музыкантов-спеваков чуть ли не сто.

Афросинья. Может, и правда, прынчик, в Вене обживемся, чтоб Селебена нашего здесь родить. Я уж, прынчик, устала ездить. Уж два месяца переезжаем с места на место.

Алексей. Хорониться нам надо, от моего отца ховаться. Ежели не в Вене, так, может, в горах заховаемся. Горы здесь высокие. Есть места, где и в карете не проедешь, а только лишь в телеге шагом, на быках. По дороге безмерно много каменья острого, и течет в глубокой пропасти река. От быстрого течения шум великий. В тех горах всегда лежит много снега, потому что для безмерной их высокости великие там холоды и солнце никогда там промеж гор лучами не осеняет.

Афросинья. А как же, батюшка, мы там жить будем? Это ж край свету.

Алексей. Край свету, Афросиньюшка, для нас с тобой ныне самое подходящее место. Спасибо, нашлись друзья, оповестили, что отец наше месторасположение разведал и убийц послал.

Афросинья. Кто ж известил, спаси его, Господи?

Алексей. Сам того не ведаю. Письмо аноним одержал. Еще в нем таковы подробности, что ежели я не выполню свое обещание рекрутироваться на всю жизнь в пустыню, сиречь в монастырь, то батюшка вымыслил иной способ, а именно, призвать меня к себе в землю Датскую и под протектом обучения, посадя на один воинский свой корабль, дать указ капитану вступить в бой с шведским кораблем, который будет вблизости, чтоб меня убить из-под угла, потом же объявя, что убит в бою, устроить по мне тризну и поминать в церквах. Одначе Бог и святой Николай-угодник и иные святые сего не допустили.

Афросинья (крестится). Слава правде Господней.

Входят граф Шенборн и референт кесаря Дольберг.

Шенборн. С приятным утром, ваше величество.

Алексей. Вас также, ваше сиятельство.

Шенборн. Я только-только от кесаря, который прислал от себя для разговору референта своего, докладчика тайной конференции, господина Дольберга.

Дольберг и Алексей раскланиваются. Дольберг садится за стол, достает бумаги. Шенборн садится в кресло.

Дольберг. Ваше величество, его величество император Австрийский просил меня исследовать в подробностях весь ход дела, чтоб впоследствии, смотря по обстоятельствам, тем вернее можно было действовать.

Алексей. Что моя просьба о греческом священнике?

Шенборн. Велено объявить, что греческого священника теперь найти невозможно. Особенно такого, который согласится жить с вашим величеством в заключении, как этого требуют обстоятельства, иначе откроется ваше убежище. Меж тем главное условие безопасности состоит в том, чтоб русский государь не проведал о нем.

Алексей (радостно). Кесарь согласен принять нас, Афросиньюшка Федоровна. (Целует ее.) Кесарь нас спасает. (К Шенборну.) Прошу лишь одного, чтоб в крайней необходимости мне не было бы отказано в присылке духовника.

Дольберг. Ваше величество, хотел бы добавить: его величество император Австрийский Карл Шестой сказал: убежище дадим до той поры, пока не откроется случай примирить принца с отцом-государем.

Алексей. Нет, нет… Сердце отца моего добро и справедливо, если оставить его самому себе, но он легко воспламеняется гневом и делается жестокосердным. Все сие, как и немилость ко мне, приписываю жестокой, в низких чувствах воспитанной и вместе с тем ненасытной, честолюбивой и властолюбивой мачехе. Также в особенности Меншикову, который удалял меня от отца и обходился со мной, как с пленником или собакой, даже бранил при людях поносными словами. Ныне пошло будто лучше, Меншиков в России отсутствует, понеже он опустошает Польшу, одначе явился к нему заместитель — Толстой, обер-палач отцов. Вокруг отца многие льстецы и злые люди, наводящие его на сотни дурных дел.

Дольберг. Согласитесь же, однако, принц, что вступление их кесарского величества в такую великую ссору с русским государем по вашему делу может при нынешних международных конъюнктурах навредить нам немало. Потому лучше положить добрые средства меж вами и вашим отцом, особами столь великого звания.

Алексей. Никакого зла я отцу своему не желаю, согласен любить и чтить его. Только возвращаться к нему не хочу. (Плачет.) Умоляю австрийского императора не выдавать меня и спасти бедную жизнь, также пощадить невинную кровь бедных детей, о чем прошу референдаря доложить кесарю.

Шенборн. Я вижу, господин Дольберг, что вы о состоянии сего дела подлинно не извещены. Кесарь имеет немалый резон кронпринца секундовать. Принц прав перед отцом своим и имел резон спастись из земель отцовых. Вскоре после рождения принца Петра отец-государь силой принудил старшего сына отказаться от короны.

Дольберг. А у меня сведения, что принц добровольно отказался от престола.

Алексей. Царь и его министры стараются всеми силами уверить публику, будто я добровольно отказался от престола. Одначе я николе не соглашался ни за себя, ни за своих детей, и только силою и страхом принудили меня подписать отречение. Я опасался невольного пострижения, смертных побоев, опоения, отравы. Все сие происки Меншикова да Толстого и иных, которые боятся, что престол со временем достанется моему роду. Я за детей моих никогда не отказывался и в сердце своем все предоставил Богу. В самом деле, Бог не дал моему брату Павлу ни здоровья, ни талантов и тем доказал, что владыки мира в Его деснице.

Дольберг. Все ж, господа, будем откровенны. Событие для кесаря весьма неприятное, которое он желал, чтоб не случилось, но как отвратить было нельзя, то кесарь, по родству, по участию к несчастному положению принца и по великодушию кесарского дома защищать невинно гонимых, дал принцу покровительство и защиту. Вместе с тем следует сказать, что русский резидент Веселовский требует у кесарских министров, то у одного, то у другого, ответа и дает знать, что русский государь будет искать и требовать своего сына armata manu — вооруженной рукой. Кесарем получено от государя личное письмо из Амстердама.

Шенборн. Что в этом письме?

Дольберг. Угрозы нашему двору, и вообще написано в терминах крепчайших.

Алексей. Призываю Бога в свидетели, что никогда ничего не сделал отцу или его правлению противного долгу сына и верноподданного, никогда не думал о возмущении народа, хотя это нетрудно было бы сделать, потому что народ русский меня любит, а отца ненавидит за недостойную царицу, за злых любимцев, за уничтожение старых добрых обычаев и за введение всего дурного, также за то, что отец, не щадя ни крови, ни денег, есть тиран и враг своего народа.

Дольберг. После прочтения письма государя Петра Первого у меня был разговор с кесарем, не спросить ли втайне короля Английского как курфюрста и как родственника брауншвейгского дома, откуда родом покойная принцессаШенбо рнШарлотта, не намерен ли он защищать принца?

Шенборн. Не надобно давать знать двору английскому, что мы боимся русского государя. Нужно также смотреть, чтоб англичане не воспользовались этим положением к собственной выгоде. Тем более что кесарь всемилостивейше обещал покровительство и защиту принцу, и по его желанию уже назначена для убежища принца горная крепость в Тироле — Эренберг.

Алексей (радостно). Я готов ехать сию минуту куда угодно, и милостивое обещание кесаря будет для меня утешением во всяком месте.

Шенборн. Его величество просил передать вам деньги, а ее величество австрийская императрица передает на память кошелек для часов с цепочкою и печатью.

Алексей (беря деньги и подарок). Не имею слов, чтоб сказать свою благодарность ее и его величествам.

Шенборн. Людям нашим, которые ваше величество будут сопровождать, сказано, что вы присланы сюда, чтоб заключить тайный союз между Россией и Австрией, и для избежания подозрения неприятеля намерены удалиться от самой Вены на некоторое расстояние. Будут, однако, среди них и такие, которым мы скажем правду и которые будут охранять вас от яда, кинжала и прочих русских galanterien. О том дано указание и коменданту крепости генералу Росту.

Дольберг. Хотите ли, принц, еще чего добавить или спросить?

Афросинья. Спроси, прынчик, будут ли нам в сей фортеции выдавать свежее постельное белье, али как в «Золотой горе» белье будет.

Алексей. Нас, Афросиньюшка, берет кесарь на полное довольствие. (К Дольбергу.) Где сия фортеция располагается?

Дольберг. В семидесяти восьми милях от Вены, меж Италией и швейцарской дорогой.

Афросинья. Хочу сказать, что есть хочется, да не лицо. Я ныне и за себя и за нашего Селебена ем. Икры бы паюсной с калачом московским али сняточков белозерских. Соленого хочется. Не могут ли господа, чтоб из России нам икры прислали, да семги, да круп грешных, да калачей московских.

Дольберг. Ваш слуга чем-то недоволен?

Алексей. Принцесса Афросинья Федоровна голодна.

Дольберг. Прошу прощения, ваше величество, я не понял, что вы здесь с принцессой.

Шенборн. Мы, по перенятой турецкой привычке, с утра лишь пьем кофе с хлебцами. Однако, если желаете, подадим закуски. Желаете утиный паштет и помидоры по-итальянски, фаршированные сыром и рисом, или что иное?

Афросинья (вздохнув). Колбасы бы танбовской.

Алексей. Пусть принесут, что у вас имеется, ведь не дома мы. Хотел бы спросить вас, граф, и вас, господин референдарь, понеже, скрываясь, отстал от политических новостей. Низкие льстецы и злые люди вокруг отца моего давно разжигают всякое в нем тщеславие, чему доказательством служат отцовские фантазии о титуле императорском. Искательство этого титула причинило одне досады и ничего существенного не принесло России. В каком положении дело?

Дольберг. Недавним договором Вестфальским, публичным свидетельством почти всей Европы признано истинное и настоящее достоинство российского государя. Признан за ним титул — император, а за Россией — Российская империя. Земли лифляндские, малороссийские и польские, подпавшие под власть России, признаны Европой как части этой Российской империи.

Алексей (растерянно и задумчиво). Неужто подобное учинилось? Моя ссора с отцом не меж людьми ссора, не меж отцом и сыном, не меж государем и наследником, это ссора, господа, прежде всего меж двумя Россиями, меж Россией мирной и Россией военной. Изберет ли Россия мирный путь в среде славянства либо вмешается в самую гущу европейской, католической страсти? Наша Россия в европейских ссорах запутается, как в птичьих силках, и даже если б в будущем появился правитель, который захотел бы выпутаться, то уж не смог бы.

Дольберг. Однако договором Вестфальским величие и значение Российской империи признано, как никогда ранее, и вам, наследнику престола, это должно быть радостно.

Алексей. Чему радоваться, господин референдарь? Ни вам, ни нам радоваться нечего. От Российской империи Европе николе не будет покою, а российскому народу николе не будет счастья.

Шенборн. Если место пребывания ваше в крепости Эренберг будет обнаружено русскими агентами, то предусмотрен тайный перевод ваш в замок Сент-Эльмо, близ Неаполя.

Занавес

СЦЕНА 8

Неаполь. Замок Сент-Эльмо. Алексей сидит у стола, что-то торопливо пишет, читает, рвет, бросает в корзину и пишет вновь. Осторожно на цыпочках входит Афросинья с галстуком в руках. Приблизившись с улыбочкой, набрасывает сзади галстук на шею Алексею. Алексей с криком судорожно хватается руками за галстук, как висельник за петлю, и падает из кресла.

Афросинья (смеется). Прынчик напужался. Я тебе гостинец принесла, да с жартом преподнесть решила. Вот еще четки деревянные.

Алексей (улыбаясь, поднимается с пола). Афросиньюшка вернулась. (Обнимает ее). Что дохтор приказывал?

Афросинья. В Неаполе приказывал дохтор, который меня лечил, чтоб мне на пятом или седьмом месяце кровь пустить, и о сем, как изволишь ты, пускать мне али нет и сколько унциев пустить.

Алексей. Ежели дохтор приказал, значит пустить. А в Венеции как?

Афросинья. В Венеци порошок дали. Как жили в Тироле — все скука. В Венеци же с графиней Даун в опру ходили, одначе ни опры, ни комедии не застали. Токмо в один от дней на гудоле ездили в церковь музыки слушать. Во всей Италии славные певцы. Первый — кастрат Мачуль, неаполитан, вторая — девка Маргарита, третий — кастрат Картус, четвертый — кастрат Пикуданина, пятая — девка Сицилия, шестая — Каталина-девка. На короновал одному кастрату дают найму тысячу червонных и более. Здеся все музыки любят. Графиня сказывала, когда австрийцы занимали Неаполь, то, входя, хором пели.

Алексей (смеется). Ах ты, Афросиньюшка Федоровна, умница моя. Все-то ты помнишь, все-то ты понимаешь. Вот бы и мне поездить. Италию люблю. Тут церкви занятные. Помню, в одной церкви Пресвятая Богородица высечена из белого мрамора, держит младенца предивной работы.

Афросинья (улыбается). Так же и я Селебена нашего скоро держать буду.

Алексей (целует ее). Помолиться бы о том. В Баро к мощам Николая-чудотворца бы съездить, преклониться, да сижу, как зверь в клетке, под чужим венгерским именем. Я и тебя б не пускал, да чреватости надобно. Не было тебя три дня — сердце все колотилось. Ведь как выследили нас батюшкины агенты в Эренберге, да как ехали мы, чтоб схорониться в Неаполь, всю дорогу и в Иншбруке, и в Монтуе, и в Флоренции, и в Риме до самого Триента встречались нам подозрительные люди. Пришлось хорониться. А хотелось выйти, да погулять, да поглядеть.

Афросинья. Флоренция город велик, да на улицах не чисто.

Алексей. Мы б с тобой не по улицам ходили, поехали б в сад к князю Бургезия. В саду его много славных владетелей и мучителей из мрамора. А иное — что ж мне на мраморных-то мучителей глядеть, ежели имею батюшку мучителем. Одначе, Афросиньюшка, не долго уж. Я вот письма писал.

Афросинья. Видела. Писал да дирал.

Алексей. Хочу как след написать. Весть получил, в Макленбургии волнения. Гвардейские полки, составленные большей частью из дворян, замыслили с прочими войсками царя убить, а царицу с детьми привезти в Суздаль, в тот монастырь, где моя матушка, царица Евдокия, заключена. Мать мою решили освободить, а правление мне дать.

Афросинья. Поедешь к бунтовщикам?

Алексей. Если позовут — поеду. Я письмо кесарю написал, не поможет ли он мне войском, чтоб добыть корону российскую. А также письма в Россию к сенаторам и к епископам. (Читает.) «Превосходительнейшие господа сенаторы. Как Вашей милости, так чаю и всему народу сообщаю о моем отлучении от любезного отечества, которого, аще бы не случай, никогда бы не хотел оставить. И ныне обретаюсь благополучно и здорово под хранением некоторые высокие особы». (Читает далее про себя.) Набело переписанное письмо я через австрийского секретаря хочу по дипломатической почте в Россию переслать резиденту Плееру для передачи далее. А письма черные тебе хочу отдать, Афросиньюшка, верному другу моему, на хранение. (Дает ей письма, она прячет их за пазуху.)

Афросинья. Я посля их в скрыньку перекладу, среди белья да прочего. Еще донести тебе хочу, прынчик, о моих покупках, которые, быв в Венеци, купила. Тринадцать локтей материи золотой, дано за оную материю сто шестьдесят семь червонных, из каменья крест, серьги, перстень лаловый, а за убор дано семьдесят пять червонных.

Входит секретарь Вайнгард.

Вайнгард. Ваше величество, готова ли почта?

Алексей. Почта готова. Сей пакет в Вену кесарю от меня, сей по дипломатической почте в Россию. (Вайнгард берет письма.) Прошу также передать послу вашему, если будет ведомость обо мне, что меня в живых нет, или иное зло, чтоб не изволили верить.

Вайнгард. Сейчас должен явиться неаполитанский король, граф Даун, ибо без него не могу вам показать, что велено.

Алексей (с беспокойством). Что показать? Кем велено? (Входит граф Даун.) Граф, неужто место пребывания мое и здесь открыто?

Даун. У меня важное сообщение, принц, посему прошу удалить вашу переодетую мужчиной женщину.

Алексей. Ей можно все знать.

Даун. Нет, надобно быть только вам.

Афросинья. Я и сама пойду. (К Алексею.) Ты, друг мой, не печалься, полагайся на Бога.

Даун. По случаю важности дела сюда выехали вицеканцлер граф Шенборн и референт кесаря господин Дольберг. Однако, видно, дожди в горах их задержали, и потому решил объявить вам в их отсутствие. Кесарь получил личное письмо от его величества русского государя. Велено показать его вам в оригинале.

Алексей. Я видеть не хочу.

Даун. Велено показать, ваше величество, и прочесть. (К секретарю.) Читайте.

Вайнгард. «Пресветлейший, державнейший князь, особливо любезный приятель! Мы подлинно, через капитана Румянцева, убедились, что сын наш, Алексей, отослан за крепким караулом в город Неаполь, чему капитан Румянцев самовидец от самой крепости Эренберг. Для чего так неприятно изволит кесарское величество с нами поступать? Он хочет меня с сыном судить. У нас и с подданными-то необычно. Сын должен во всем повиноваться воле отца. А мы, самодержавный государь, ничем кесарю не подчинены, и вступаться ему не следует, а надлежит его к нам отослать. Мы же, как отец и государь, по должности родительской его милостиво примем, тот его проступок простим и будем его наставлять. Чем его кесарское величество покажет и над ним милость и будет им впоследствии возблагодарен, ибо ныне содержится, как невольник, за крепким караулом под именем некоторого бунтовщика графа венгерского».

Входят Шенборн и Дольберг.

Алексей (бросается к Шенборну, падает перед ним на колени, подняв руки к небу и заливаясь слезами). О, умоляю спасти мою жизнь именем Бога и всех святых и не покинуть меня, несчастного, иначе я погибну. Я готов ехать, куда император прикажет, и жить, где он велит, только бы не выдавал меня несправедливо раздраженному отцу.

Шенборн (берет за плечи плачущего Алексея и подымает его). Какой честный человек решился бы склонить ваше величество к возвращению, после того как вы неоднократно рассказывали о своих несчастьях и характере своего отца.

Алексей. Могу ли я идти, посколько внезапно заболел головой?

Дольберг. Повремените, принц. Я, господа, хотел бы, однако, напомнить, что об этом происшествии ныне мало не вся Европа ведает. Это происшествие чрезвычайно важно и опасно, потому что русский император, не получив удовлетворительного ответа, может с многочисленным войском, расположенным в Польше, по силезской границе вступить в герцогство и там остаться до выдачи сына. А по своему характеру русский император может ворваться и в Богемию, где волнующаяся чернь легко к нему пристанет.

Даун. Как же поступить нам, господин референт?

Дольберг. Это внутреннее русское дело, и мы должны допустить до встречи с принцем русских полномоченных, которые находятся здесь.

Алексей (испуганно). Кто здесь?

Дольберг (заглядывая в бумагу). Статский чужестранных дел коллегии тайный советник Петр Толстой и капитан Александр Румянцев.

Алексей. Толстой не дипломат, а обер-палач. Румянцев же попросту убийца. Встречаться с ними не желаю.

Дольберг. Ваше величество, нам указано, что кесарь ни под каким видом вас не выдаст. Однако встретиться вам с русскими полномоченными необходимо.

Шенборн. Даже вопреки воле?

Дольберг. У меня имеется финальная резолюция кесаря. Извольте, рукой кесаря — свидание должно быть непременно.

Алексей (плача). Господа, я в отчаянье, я не могу терпеть такое мучительство.

Вайнгард наклоняется и шепчет что-то на ухо графу Дауну. Граф кивает.

Вайнгард. Господа, герцогиня вольфенбительская изволили присутствовать.

Входит Герцогиня.

Герцогиня (целует Алексея). Пресветлейший принц.

Алексей (целуя ей руку). Всемилостивейшая государыня.

Герцогиня. Как мать покойной жены твоей, принцессы Шарлотты, как бабушка твоих детей, моих внуков, наконец, как мать принцессы вольфенбительской, сестры покойной Шарлотты, нынешней австрийской императрицы, я поспешила сюда, едва меня о том просили с двух сторон.

Алексей. С которых двух, герцогиня?

Герцогиня. Со стороны австрийского двора и со стороны русского двора. Тайный советник Толстой заезжал ко мне и просил меня как родственницу твою содействовать его встрече с тобой.

Алексей. Нет, с Толстым я встречи не хочу и того опасаюсь.

Дольберг. Однако имеется резолюция кесаря.

Герцогиня. Когда Толстой первый раз ко мне заехал, я ему ответила, что мне обстоятельства неизвестны и где принц неизвестно. Может, проехал через земли кесарские, а куда, ни кесарь, ни кесаревна, ни я не знаем. Однако, поняв, что Европе о всем известно, а Толстому подавно, решила сказать правду и обещала трудиться, чтоб это дело прекратить без ссоры.

Алексей. Умоляю, герцогиня, не иметь обо мне дурного мнения, будто я худо жил с покойной женой, вашей дочерью. Свидетельствуется Богом, что никогда не имел с ней малейшей ссоры или несогласия. Всему свету известно, что отец мой, государь-батюшка, обходился как с нею, так и со мною всегда презрительно, в публичных обществах никогда с нами не говорил и предпочитал моей жене министерских жен. Шарлотта так огорчалась, что с досады нередко бывала больна, и, по ее собственному пред концом жизни признанию, подобные огорчения были виной преждевременной смерти ее.

Герцогиня. Господа, позвольте мне с зятем моим говорить наедине.

Дольберг. Но недолго, герцогиня.

Шенборн (тихо Дольбергу). Свидание принца с Толстым должно быть так устроено, чтоб никто из москвитян, отчаянные люди и на все способные, не напал на принца и не возложил на него руки. Хотя я того не ожидаю.

Все выходят, оставляя Алексея и герцогиню наедине.

Герцогиня (оглядываясь и понизив голос). В последнее время распространяется в Европе слух, что дочь моя жива и так же тайно бежала из России в Америку. Будто в Луизиане вышла замуж за француза, лейтенанта Обера, или де Обана, возвратилась с ним в Европу и живет то ли в Ильде-Франс, то ли в Париже, то ли в Брюсселе.

Алексей. Это сказка. Принцесса скончалась в Петербурге и погребена в Петропавловском соборе. В день погребения Шарлотты царь обнаружил свою немилость и написал мне жестокое письмо, а на другой день, после рождения новой царицей сына, объявил мне, что я должен постричься в монахи. Но за детей своих я никогда не отказывался.

Герцогиня. Я в этом деле заинтересована близким свойством. Я спрашивала Толстого, соглашаясь посредничать, могу ли тебя, принц, уверовать, что отец дозволит тебе жить в том месте, какое ты изберешь? Толстой отвечал, что в том, по его мнению, затруднений не будет, если ты, принц, с ним поедешь. И на аудиенции у кесаря Толстой дал обещание, что отец твой простил тебя. Мне очень приятно будет слышать, сказал кесарь, когда царевич получит прощение.

Алексей. Верить им нельзя, герцогиня. Отцовы царедворцы хитры и лживы. Нет, нет, я не поеду.

Во время разговора входят Толстой, Румянцев, граф Даун, граф Шенборн, Дольберг, секретарь Вайнгард.

Толстой. Чаю, его кесарскому величеству, и кесаревне, и вам, герцогиня, известно, как он с сестрою ее величества австрийской императрицы и вашей дочерью, супругою своею, обходился, и потому могу и о другом рассуждать.

Алексей (оборачивается и, увидев русских послов, начинает, дрожа от страха, кричать и прятаться за спины австрийцев). Не допускайте их ко мне! Они убьют меня. Более всего того боюсь. (Указывает на Румянцева.)

Румянцев. Известна также и загадка пажа, работной крепостной девки, с которой царевич живет в блуде и брюхатой возит за собой.

Герцогиня. Что бы ни было, я считаю своим долгом искать всяких способов, чтоб сделать такое славное дело: примирить славного монарха с сыном его.

Толстой (весьма учтиво). Весьма благодарен за такое обещание, одначе иному примирению быть невозможно, как только, чтоб кесарь изволил отослать царевича со мною к отцу. Его величество простит сына и примет его по-прежнему в свою отеческую милость. Если же он пребудет непокорен и со мной не поедет, его величество предаст его проклятию.

Герцогиня. Сохрани от сего, Боже! Клятва упадет и на моих внуков.

Толстой (к Алексею). Царевич, у меня имеется к вам собственноручное письмо отца вашего.

Алексей (испуганно). Никакого письма брать не желаю.

Толстой (учтиво). В таком случае я его зачту публично. (Достает письмо, читает.) «Мой сын! Что ты учинил? Ушел и отдался, яко изменник, под чужую протекцию, обольстя меня и заклинаясь Богом при прощании. Что неслыхано не точию междо наших детей, но междо нарочитых подданных. Чем какую обиду и досаду отцу своему и стыд отечеству своему учинил. Того ради посылаю ныне сие последнее тебе письмо, дабы ты по воле моей учинил, о чем тебе господа Толстой и Румянцев будут говорить и предлагать. Буде же побоишься меня, то я тебе обещаю Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешься и возвратишься. Буде же сего не учинишь, то яко отец даною мне от Бога властью проклинаю тебя вечно, а яко государь твой за изменника объявлю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцов, учинить наказание за бунт, в чем Бог мне поможет, поможет в моей истине».

Даун. Принц, согласны ли вы возвратиться под клятву Богом отца и государя?

Алексей. Господа, я уехал под протекцию кесарскую, опасаясь гнева отца, принуждавшего меня к пострижению, чтоб отлучить от короны. Теперь ничего не могу объявить, потому что надобно мыслить о том гораздо.

Толстой. Сколько же думаете мыслить? Год али десять?

Алексей. Сейчас возвратиться к отцу опасно и пред разгневанное лицо явиться не бесстрашно, а посему не смею возвратиться. О том письменно донесу протектору моему, его кесаревскому величеству.

Толстой. За такое непослушание государь предаст вас клятве отеческой и церковной и объявит во всем государстве нашем ваше непокорство. Рассудите сами, царевич, какой вам будет живот? Не думайте, что можете быть безопасен. Разве что в вечном заключении под крепким караулом похочете быть и так душе своей в будущем, а телу в сем еще венце мучение заслужите. Мы не оставим искать всех способов к наказанию непокорства вашего. Даже вооруженной рукой кесаря к выдаче вашей принудим. Рассуждайте, что из этого последует. Вы своим непокорством внесете лишь раскол меж дружескими народами и препятствуете миру меж ними.

Даун. Наше кесарское величество стремится оказать русскому императору услугу, устраняя возможность попасть царевичу в неприятельские руки. И тем более без нарушения народного права могли принять столь высокую особу, что она с нами в свойстве.

Толстой. Мы уразумели, что говорил кесарь, и благодарствуем за то. И при том не могу оставить, не объявляя, как зело удивляет, что царевич его величеством тайно, под крепким караулом удерживался, нам же о сем говорили неправду. Мы сие примем за явный разрыв и будем перед всем светом на кесаря чинить жалобы и искать неслыханную и несносную нам и чести нашей обиду отомстить.

Герцогиня. Кесарь в это дело мешаться не хочет и представляет все воле русского императора и сына его. Как они хотят, так меж собой согласятся.

Шенборн. Однако для дружбы с российском государем кесарь будет делать лишь то, что непредосудительно кесарской чести и власти.

Толстой. Какое чувство может иметь его императорское величество Петр Алексеевич из поступков кесаря? Если б сын кесаря, принц Евгений Савойский, отлучась от своего отца, искал убежища в землях российского государя и оно было бы дано тайно, сколь болезненно было бы это кесарю.

Герцогиня. Принц Евгений — человек военный, а натуру царевича я знаю. Отец напрасно трудится и принуждает его к воинским делам. Он лучше желает иметь в руках своих четки, нежели пистоли. Только то мне безмерно печально, чтоб немилость государя на внука моего не пала.

Толстой. Кесарь хочет нашего государя с сыном его судить. У нас и с подданными-то необычно. Наш государь самодержавный, ничем кесарю не подчинен, и вступаться ему не следует.

Алексей (Дауну). Граф, если отец вздумает требовать меня с оружием в руках, могу ли я положиться на покровительство кесаря?

Даун. Я уж говорил, кесарское величество с удовольствием будет видеть примирение отца с сыном, но если вы, принц, считаете небезопасным возвратиться, то можете положиться на покровительство кесаря, который довольно силен, чтоб защищать принимаемых им под протекцию.

Толстой. Его величество государь-император наш будет считать царевича изменником и не отстанет, пока не получит его живым или мертвым. (К Алексею.) Я имею повеление не удаляться отсюда прежде, чем возьму тебя, и если б перевезли тебя в другое место, то и туда буду за тобой следовать.

Алексей (испуганно подходит к Дауну и берет его за руку). Граф, я бы хотел с вами переговорить в другой комнате. (Уходят.)

Шенборн. Требования российского государя послать царевича с вами исполнить невозможно. Надо бы послать его неволею, а это будет предосудительно кесарской власти и противно всесветным правам. Это будет знак варварства.

Толстой. Царевич Алексей не просто изъявляет замерзлое упрямство. Он бунтовщик и пишет в Россию своим сообщникам подстрекательские письма, стремясь свергнуть с престола законного государя, батюшку своего. Мы просили письма, где он просит кесарского войска у кесаря себе в помощь. Однако нам отказали, заявив — одно сожжено вовсе, второе затерялось. Сие есть волокита и почти ругательный поступок, который приведет к большим конфузиям. Хотел бы напомнить, что бунтовщики имеются не в одной России. Пример тому венгерский бунт. Имеется также ведомость, что флот гишпанский стоит между Неаполем и Сардиниею и что намерен, высадя людей на берег, атаковать Неаполь, понеже неаполитанская шляхта сделала против кесаря комплот и желает быть под властью гишпанской, нежели под кесарской.

Шенборн. Мы, господин Толстой, держава европейская и имеем свои понятия о чести, которые шантажом не изменить.

Герцогиня. Я желаю примирения. Впрочем, не советую ничего и не отсоветую. Молю Бога, чтоб державы наши избрали наилучшее.

Толстой. И я молю Бога, чтоб меж нами был мир и чтоб мы постыдили своих супостатов.

Алексей входит с Дауном.

Алексей. Отец хочет прекращения живота моего, потому не могу возвратиться и ни под каким видом не хочу попасть в руки отца. Отцу, может быть, буду писать, ответствуя на его письмо, и тогда уж дам конечный ответ. (Откланявшись, удаляется.)

Шенборн. Я думаю, на этом дело следует прекратить. Принц возвратиться отказался.

Толстой. Мы требуем именем его императорского величества нового свидания для разговору с царевичем. Если царевич будет просить у кесаря, чтоб отпустил его из своей области, и если ему позволено то будет, кесарь покажет российскому государю явный признак неприязни.

Шенборн. Кесарю держать принца в своих землях неволею невозможно. Впрочем, не думаю, что он захочет выехать в другое государство.

Герцогиня. Весьма хорошо было бы узнать новые мысли принца, прежде чем он поговорит со своею переодетой женщиной, чтоб она его не отклонила.

Румянцев (улыбаясь). У нас, офицеров, о женщинах иное мнение. Они лишь в западню отклонить могут, а не из западни.

Толстой (тихо). Александр Иванович, сия ваша шутка не к месту. Дело же наше в великом затруднении. Надобно поспешить к отходу почты написать государю, а что писать, не знаю.

Дольберг. Вы, господин Толстой, не должны решительно прерывать дела, что соответствует резолюции кесаря. Запаситесь терпением, а чтоб не было скучно, можете осмотреть разные достопримечательности.

Толстой. Воспользуюсь вашим советом, граф. В случае чего, мы в гостинице «Трех королей». (Раскланивается и уходит вместе с Румянцевым.)

Даун. Теперь принц обнаружен. Посему как я должен его трактовать? До сих пор он был государственный арестант, хоть и своею волею. Теперь же не может жить так тесно и дурно. (К Дольбергу.) Прошу повеления кесаря увеличить суммы на содержание.

Дольберг. Я кесарю доложу.

Шенборн (подходит к герцогине). Простите, герцогиня, но я не пойму вашего поведения. Резидент наш, Плеер, сообщает тайно, что в Петербурге все друзья принца надеются на его невозвращение. Возвращение для него смертельно.

Герцогиня. Я это делаю ради детей принца, которых он бросил на произвол судьбы. У меня имеются известия, что принц хочет овладеть престолом и отдать его мимо детей от Шарлотты в руки незаконнорожденного, которого он ждет от этой мужички, переодетой в мужское платье.

Занавес

СЦЕНА 9

Неаполь. Замок Сент-Эльмо. Толстой и Румянцев сидят за столом.

Румянцев. В карты бы поиграть за-ради скуки, да заклялся я.

Толстой. С которых пор? Ведь я знаю, ты картежник был.

Румянцев. Был, Петр Андреевич, до прошлых маневров. Во время маневров слезли с лошадей на привале и полез я в сумку за картами. Чувствую, в сумке что-то другое. Вынув этот предмет, не поверил своим глазам. Оказалось, вместо карт образ Божьей Матери. Это явление образа Пресвятой Богородицы смутило меня до высшей степени, тем более что хорошо помнил, как собственноручно утром этого дня перед походом положил две колоды карт в свою сумку. Не мудрствуя лукаво принял это за сверхъестественное указание и предупреждение и тут же дал себе клятву более карт в руки не брать.

Толстой. Ежели б Матерь Божья в нашем деле указание дала нам. Который день ходим к нашему зверю, а обложить как следует не можем. Уж и австрийцы в сумнении. И сегодня день беспутный. Встал рано, пошел гулять да все думал, что учинить. В Петербурге али в Москве скорей бы придумалось. Здесь же в Италии думается о ином. Море плещет, пальмы шумят, старики сидят на балконах и смотрят на восходящее солнце. Я Италию шибко люблю и в Италии, может, поиному жил бы. Меня государь как-то орла пить заставил за то, что при нем на ассамблее слишком Италию хвалил.

Румянцев. И я на Италию поглядел. Девки здесь веселые, и кругом все весело, может, от теплого моря. В Женуе порт невелик, а в Венеции по всем улицам вода морская, да на судах ездят во все домы. Никаких лошадей, никаких карет, никакого скота.

Толстой. Венеция красива. Множество мостов каменных да деревянных. Да церковь там красива святого евангелиста Марка. Четыре лошади над дверьми медные без узд вызолочены. А поставлены в знак венецианской вольности. Мы ж с тобой люди подневольные. Вот не знаю, что сегодняшней почтой государю написать, хоть кое-что и придумал.

Румянцев. Европа для проказ место подходящее. В Амстердаме, в доме одном был на ужине с раздетой дочиста прислугой, а здесь, в Неаполе, вечерами веселится множество людей в машкарах, по-славянски в харях, чтоб никто не узнал. Многие ходят с женами, но также и приезжие иноземцы ходят с девицами и грешат много. (Смеется.) Когда сойдутся на площади в машкарах, берут за руки иноземцев приезжих и гуляют с ними, забавляются без стыда. (Смеется.)

Толстой. То-то, Александр Иванович, я тебя сыскать не мог. Уж думал, вновь тебя арестовали, как в Австрии.

Румянцев. В Австрии иное. Там генерал Рост взял у меня пас и не велел никуда выезжать оттого, что я был под именем Галицкий, а прежде числился шведским офицером Любциковым. Тут же я под своим пасом, русским. Шесть дней меня австрияк под арестом держал, а после выслал. Велел в Баварию на Фезен ехать. Меж тем, как я узнал через подкуп, что царевича в Италию повезли, из Фезена объехал Иншбрук и следил за царевичем до Неаполя, иначе б потеряли.

Толстой. Нам тут в Европе без подкупу не обойтись. Многие берут. Знать надо лишь, сколько кому. Вот с деньгами туго. Я уж из своих сто шестьдесят чревонных дал секретарю Вайнгарду. Но надежду имею, что при благополучном завершении государь вернет. Ныне же дело наше в великом затруднении. Ежели не отчается дитя нашей протекции, под которой живет, никогда не помыслить ехать.

Входит граф Даун.

Даун. Прошу, господа, прощения за задержку, дел иных множество. Бунтовщиков из Венгрии привезли, принимать их надо было.

Толстой. Наше дело давно кончиться могло, но царевич многими разговорами только время продолжает, а ехать в отечество не хочет, и не думаю, что без крайнего принуждения на то согласится.

Даун. Скажу вам по доверенности, я получил от кесаря собственноручное письмо склонять царевича всеми мерами к возвращению к его величеству русскому императору или к выезду куда ни есть. Кесарь не хочет быть с вами в неприязни.

Толстой. Выезд куда ни есть быть не должен. Царевич может укрыться во Франции, али в Швеции, али еще где. Посему надобно вашей милости во всех местах трудиться, чтоб ему явно показать, что оружием защищать его не будут, а он все упование в том полагает.

Входит Вайнгард.

Вайнгард. Милостивые государи, я имею письмо от принца Алексея отцу своему, его императорскому величеству. (Передает письмо Толстому.)

Толстой. Что в письме?

Вайнгард. Пишет, что ехать отказывается, и объясняет причины. Вам, господин Толстой, просит объявить, что принять не может по болезни.

Даун (к Толстому). Я уж не знаю. Хотел бы спросить вашего мнения, как поступать.

Толстой. Показать царевичу явно, что кесарь его оружием защищать не будет, да и резерва не имеет. Хоть он в разговорах всегда упоминает, что ему обещана протекция, на которую очень надеется, но кесарь исполнил свое слово. Государь наш, Петр Алексеевич, объявил царевичу свое прощение, заклинаясь Богом, во всех винах его простить, если только с повинной воротится. Следовательно, кесарь уж не должен более его протектовать. Явно, что он по упрямству к отцу ехать не хочет. Следовательно, нет повинности против правды за него вести с Россией войну, будучи притом в войне с двух сторон, с турками и гишпанцами. И ежели до того дойдет, то принужден будет кесарь и против воли выдать его отцу.

Даун. Так сурово говорить ему нельзя.

Румянцев. Надо отнять у него девку, которую при себе держит. Девка — беглая крепостная, и уж ее-то кесарь протектовать не обязан.

Толстой. Афросинья беременна четвертым месяцем, и нельзя выразить, как царевич ее любит и какое имеет о ней попечение. Потому надо бы его девкой постращать.

Даун. Хотя мне нельзя без указу, однако увидим, что из этого будет. (К секретарю.) Велите взять девку.

Толстой. Господин Вайнгард, я просил бы вас, будто за секрет, сказать царевичу все, что мы говорили с графом. Чтоб не надеялся на протекцию кесаря, который оружием защищать его не будет по случаю войны с турками и гишпанцами. Убедите царевича, что кесарская протекция ему не надежна и поступят с ним против его воли.

Вайнгард. Будет сделано. (Уходит.)

Толстой. Умный человек.

Даун. Он со мной уж давно. С 1681 года, когда мы, будучи на бранденбургской службе, вместе участвовали в морском сражении Бранденбургского флота против флота Испании.

Толстой. Надобно, чтоб с трех сторон пришли царевичу противные вести. Во-первых, Вайнгард должен отнять у него надежду на протекцию кесарскую, во-вторых, отнять Афросинью, а в-третьих, я сейчас подумал, каким-то образом дать ему знать, что будто отец приезжает сюда в Италию. Он одного вида отца своего боится.

Солдаты проводят плачущую Афросинью.

Афросинья. Граф, пошто меня от царевича отлучили? Он ныне упалый, больной, мучается. Я ему подмога.

Даун. Указ кесарский из Вены. Ты признана беглой крепостной девкой. (Солдатам.) Ведите ее ко мне в канцелярию. Я туда иду. (Афросинью уводят.)

Толстой. Поговорите с ней, граф, постращайте и пришлите к нам для разговору.

Даун. Так и сделаем. (Уходит.)

Румянцев. Вишь какая рыжая. Эк чертовка. Вот работа для живописца. Вот лицо для сердца и души.

Толстой. Тебе, Александр Иванович, только бы цветок в петлицу да кокетством заниматься. А государь на нас надежду имеет.

Румянцев. Если уж женщиной овладеем, так государя не подведем. В каждой военной операции надобно понять, с которой стороны подойти. В 1714 году послал меня государь в Архангельск набрать опытных корабельных мастеров пятьсот человек. Думал, не сумею, однако размыслил и справился. Затем послал меня взять город Каябур в восточной части Ботнического залива. Каябур сдался. Нашел в нем двадцать пушек да две тысячи пятьсот тулупов, которые выслал в Копенгаген, посколько там тогда государыня пребывала. И повсюду, куда б меня государь ни посылал, велел он генералам, штаб- и обер-офицерам: слушайтесь во всем капитана Румянцева.

Толстой. Ну и какую ж ты здесь операцию предложишь, Александр Иванович?

Румянцев. Прежде прежнего, Петр Андреевич, надобно взять фортецию, господствующую над местностью, а потом уж идти на общий штурм.

Толстой. Это значит — женщину?

Румянцев. Именно. Благословен и многосчастлив тот человек, которого Бог наделил женой честной.

Толстой. А что Афросинья Федоровна?

Румянцев. Надо сделать хороший подкоп. Жена сия как открытый город или фортеция с проломом. Надобно взять ее переговорами, подкопом или обманом. Уж в иных случаях не впервой мне было и при мужьях, не запертых под караулом, а свободных. Муж появляется, неприятель отступает. Муж исправляет испорченное, осушает залитое, засыпает ворота. Но только отойдет, как фортеция переходит из рук в руки. Нет в такой фортеции покоя ни днем, ни ночью, только видно, как свои и чужие взад и вперед выходят. Меж нас, офицеров, говорят: ту женитьбу, где муж попадает в крепкую фортецию, можно поместить в послужной список как военный подвиг, а царевич сидит в слабой фортеции.

Толстой. Шефиров прислал мне письмо, советует, если царевич будет просить жениться, дать согласие. Во-первых, для того, что тем на весь свет покажет — ушел не от какой обиды, только для своей девки, во-вторых, сей женитьбой очень огорчит кесаря, который уж ни в чем ему верить не будет.

Входит заплаканная Афросинья.

Толстой. Садитесь, Афросинья Федоровна.

Афросинья (всхлипывая). Прынчик не велит мне с вами говорить.

Румянцев. О царевече ты забудь. Царевич от нас не уйдет и за свои измены перед государем ответит. Ты б о себе помнила. Ведь молода еще, замуж пойдешь.

Афросинья. Кроме прынцу, никто при моем боке лежать не будет.

Толстой. Замуж пойдешь, получишь приданое из казны. Ты из какой деревни?

Афросинья (плачет). Ладожские Рядки.

Румянцев. Помоги нам, Афросинья Федоровна, получишь себе Ладожские Рядки во владенье. Помещицей станешь. Офицер найдется, женится на тебе. Дворянство получишь для себя и детей своих.

Толстой. А откажешь нам — на плаху пойдешь. Я сам тебя пытать буду. Руки тебе в хомут, выворотят назад, и на них висеть будешь. Да еще встряхивать будут дыбу, что больней костям. Персты твои в тиски класть будем, ручные и ножные, и свинчивать будем. А также, наложа на голову веревку и просунув кляп в рот, вертеть будем так, что изумленная станешь. Потом пострижем на голове волосы до тела и на то место будем лить холодную воду, только что почти по капле. Потом, зажегши веник огнем, будем водить по спине. Ноздри тебе клещами вырежем. Штемпелями, набитыми железными спицами, на лбу и щеках положим знаки — воровка — и натрем раны порохом. Потом али на плаху, али на вечную каторгу.

Румянцев. А на протекции кесаря не надейся. Куда тебе, русской девке крепостной, надеяться на австрийского кесаря, ежели на него и сам царевич уж надежды не имеет. Ты русская, должна на русского государя надеяться. Император Петр Алексеевич к врагам и изменникам жесток, но человек он добрый, набожный, знает, что есть соблазн, что есть грех, а что есть раскаяние.

Афросинья (тихо). Я чревата от прынца.

Толстой. Знаем и помощь тебе подадим. Я в Берлине для тебя дом сниму. Жить там будешь, пока мы с царевичем управимся.

Афросинья. Рожать-то где буду?

Толстой. Это поглядим. Может, еще и простит Петр Алексеевич царевича да разрешит вам обвенчаться. Все в руках государя. Только сейчас помоги нам.

Афросинья. Чего вы хочете?

Толстой. Перво — о письмах. Кому писал ли из русских и иноземцев и сколько раз? О ком добрые речи говорил и на кого надежду имел? Из сенаторов и архиреев кого хвалил? Драл ли какие письма? (Входит Вайнгард и что-то шепчет на ухо Толстому.) Иди, Афросинья Федоровна, и решай, куда тебе далее, али в помещицы, али в колодницы. (Солдаты уводят Афросинъю. Толстой читает поданную Вайнгардом записку.) «Петр Андреевич, буде возможно, побывай у меня один. И письмо, что ты сказывал вчера Вайнгарду от батюшки получил, с собой возьми. Понеже самую надежду имею с тобой наедине говорить, что не без пользы будет. Алексей».

Румянцев (крестится). Слава, Господи, помог.

Толстой. Ты, Александр Иванович, иди в гостиницу, но никуда не отлучайся.

Румянцев (крестится). Слава Пресвятой Богородице, вняла нашим молитвам. (Уходит.)

Толстой (Вайнгарду). Пусть царевич явится. Я его жду один.

Вайнгард. По инструкции и я должен присутствовать.

Толстой. Ну, присутствуй, присутствуй. К ста шестидесяти золотым червонным получишь еще награду. (Вайнгард уходит. Толстой прогуливается по комнате, заложив руки за спину, насвистывает и напевает.) «Снеги белые, пушисты покрывали все поля, а туманно красно солнышко, туманно…»

Входит Вайнгард.

Вайнгард. Его величество сейчас изволит явиться.

Толстой (напевает). «А туманно красно солнышко, туманно…» (Говорит.) Сделаем дело, получишь золотую табакерку в шестьдесят дукатов.

Вайнгард. Благодарю вас, буду стараться.

Толстой. «Снеги белые, пушисты…» Вы, Вайнгард, довольны, что служите в Италии?

Вайнгард. Изрядно доволен.

Толстой. Да, Италия хороша. Здесь и крестьяне поиному живут. Мебель простая, но много посуды, одежда чистая. На женщинах и мужчинах, даже и крестьянах, шляпы… А как вспомнишь наши мерзкие деревни… Мужики бедные от пьянства, стриженый сухой сад, пруд с карасями, домы без полов, без окон и с течью. (Напевает.) «Снеги белые, пушисты покрывали все поля…» Вот снеги у нас верно пушисты. И пляшут у нас красиво. Итальянские танцы не зело стройны. Скачут один против другого, а за руки не берутся. Но живут всегда во всяком покое, без страха и обиды и без тягостных податей.

Вайнгард. Они, ваше превосходительство, жизнью своей недовольны. Все бунтуют.

Толстой. Это слава Богу. (Напевает.) «Туманно красно солнышко, туманно…» Поехал я здесь до того места, где в древние лета был город, который называется Кантель ди Бия. Тот город был в области Нерона-мучителя. Тут божница поганых богов построена при проклятом мучителе христиан, поганых Меркуриев, за что вместе с ними Нерон в пекле. Боишься пекла, Вайнгард?

Вайнгард. Об аде, ваше превосходительство, пусть умирающие беспокоятся, а мы пока не собираемся туда.

Толстой. У вас в католичестве проще, чем в православии. Ваш заступник перед Богом — Папа Римский, а наша заступница — Матерь Божья. До вашего заступника в карете можно доехать, а к нашей заступнице поди на небо доберись. (Напевает.) «Снеги белые, пушисты покрывали все поля…» В соборе святого евангелиста Марка видывал я власы Богородицы русы, да гвоздь, которым было пробито тело Спасителя, Бога нашего, да часть столба, у которого нашего Творца бичевали… Стоял, глядел и утирал слезы.

Торопливо, нетвердой походкой входит Алексей, ссутулившийся, бледный, с беспокойно бегающими глазами. Замечает Толстого, протягивает к нему руки.

Алексей. Милостивейший Петр Андреевич!

Толстой. Ваше величество, рад видеть вас вновь в добром здоровий.

Алексей. Да, да, Петр Андреевич, я несколько занемог, но уже много лучше. (Оглядывается на Вайнгарда.) Хотите ли сюда, Петр Андреевич, хотите ли к сему стольцу у окошка, чтоб нам не мешали?

Толстой. С радостью, с радостью, Алексей Петрович.

Алексей. У окошка, Петр Андреевич, мы с вами сможем тихо и тайно поговорить. (Шепчет что-то на ухо Толстому, долго и горячо. Толстой слушает, иногда кивает, иногда шепчет что-то в ответ. Вдруг Алексей громко вскрикивает и отбегает в сторону.)

Толстой. Не думай, Алексей Петрович, что Толстой супостат и только. Я вижу страхи твои, я понимаю мучение твое и любовь твою. Потому и поспешил, едва получил письмо государево.

Алексей (испуганно). Где письмо?

Толстой. Письмо у меня в бумагах. Я его не захватил по спешке. Но подумай сам, кто может запретить видеть тебя. Его величество не оставил намерений достать тебя оружием и войска свои держит в Польше для расположения на зимние квартиры в Силезии. Сам же намерен поехать в Италию. Не думай, что тому нельзя статься. В том нет никакой трудности. Нужно только изволение государя. Тебе самому известно, что его величество в Италию давно ехать намерен, а теперь для сего случая всеконечно скоро поедет.

Алексей (в страхе). Я поеду к отцу с условием, чтобы назначено мне было жить в деревне и чтоб Афросиньи у меня не отнимать. Приходи завтра с Румянцевым. Я завтра подлинно вам учиню ответ.

Толстой. Ваше величество, Алексей Петрович. (Обнимает Алексея.) С возращением вас в отечество. (Троекратно целуется с Алексеем.) Относительно вашей женитьбы и жизни в деревнях, то я, со своей стороны, думаю — можно позволить. И так государю доложу. До утра, Алексей Петрович. (Уходит. Алексей смотрит ему вслед. Затем садится на стул.)

Вайнгард. Кесарь будет рад, что все наконец решилось миром. (Входит Шенборн.) Граф, слава Богу, все решилось миром, и принц возращается в Петербург. Можно послать вперед императорского чиновника, который склонил бы русского императора принять сына своего с отеческой любовью и возвратить ему прежнюю милость.

Шенборн. Вы возвращаетесь, принц?

Алексей (тихо). Да, еду…

Шенборн. Когда?

Алексей. Завтра… Наверно, завтра… Как они захотят…

Шенборн. Отчего такая спешка? Окажите мне дружбу, подождите здесь, пока я донесу кесарю и получу ответ.

Вайнгард. Ваше сиятельство, но кесарь уже давно дал ответ своей резолюцией.

Шенборн (Вайнгарду). Господин секретарь, сегодня я в ваших услугах более не нуждаюсь. Вы свободны.

Вайнгард. Однако мне надо составить доклад графу Дауну.

Шенборн. Вы свободны. (Вайнгард уходит.) Принц, по каким причинам допустили вы уговорить себя ехать к отцу? Действительно захотели или были принуждены ехать силой? Я знаю, Толстой крутой и грубый человек. (Алексей молчит.) Принц, ваше величество, у меня есть секретное донесение от резидента нашего в Петербурге Плеера, и оно подтверждает причины, по которым вы искали нашего покровительства.

Алексей. Что же делать, граф? Мне сообщили, что кесарь не хочет вступать в ссору из-за меня. Если не поеду сам, могут выдать, или батюшка явится сюда с войском.

Шенборн (подходит к боковой двери и приглашает войти некого человека). Принц, разрешите представить — польский резидент фон Венжик.

Фон Венжик. Рад знакомству с наследником русской короны.

Шенборн. Принц, времени у нас мало. Фон Венжик сейчас едет к Папе Римскому в Ватикан. Он готов вас взять в свою карету.

Алексей (растерянно). Но ведь это открытая измена.

Шенборн. Кому измена? Вас отец и так уже считает изменником.

Алексей. Но ведь это измена уж не отцу, а вере православной.

Фон Венжик. Мы, католики, тоже христиане, а Папа Римский — отец и заступник всему человечеству. При дворе его и беглые магометане находят приют.

Шенборн. Спешите, принц. Там вы будете в полной безопасности, здесь же безопасность я вам не гарантирую.

Алексей. Но как же? А жена моя?

Фон Венжик. Пани можно взять с собой.

Шенборн. Она здесь. Я освободил ее из-под караула. (Выходит и возвращается с Афросиньей.)

Алексей (бросается к Афросинье и обнимает ее). Маменька, друг мой.

Афросинья (плачет). Прынчик, батюшка мой.

Алексей. Афросиньюшка, надо идти в карету. Мне, да тебе, да Селебену нашему. Едем же, Афросиньюшка. Спасаем жизни наши, все иное оставя.

Афросинья. Куда едем, прынчик?

Алексей. В Рим едем, к Папе Римскому. Там мы в безопасности.

Афросинья. Как же к Римскому, прынчик? Ведь мы православные, а Папа Римский враг православия. Ведь сказано у валаамских чудотворцев: либо от Рима, либо от инуда антихрист воспримет власть и будет царем в Ерусалиме.

Фон Венжик. Времени мало, принц, решайтесь.

Шенборн. Принц, в России вас ждет смерть, так пишет наш резидент Плеер.

Алексей. Едешь, Афросиньюшка?

Афросинья (плачет). Я погожу, прынчик. И ты погодил бы. Господин Толстой мне говаривал…

Алексей (перебивает, кричит). Толстой врет! Пес он кровавый! Меня убьет, я знаю. Я отцу не верю и Толстому не верю. Я еду, Афросиньюшка. Едешь ли?

Афросинья (плачет). Я погожу.

Алексей (плачет). Прощай, голубка. Селебена нашего береги.

Афросинья (плачет). Друг мой сердешный, отлучают нас. (Целуются). Жить там как будешь, один, среди католических монахов, среди иезуитства.

Шенборн. Пора, принц. Опасно ждать.

Афросинья (плачет). Поезжай с Богом. (Крестит его.)

Алексей плача уходит с фон Венжиком.

Занавес

СЦЕНА 10

Неаполь. Замок Сент-Эльмо. Утро.

Румянцев (весело говорит Толстому). Было дело под Нарвой. Сказали в лагере, что Румянцев убит. Весь полк прибежал в отчаянье, и, узнав, что убит майор фон Газенхорн, иные сказали: ну, туда немцу и дорога. Я стал было их за то бранить, но гренадеры отвечали: майоров много, можно и нажить, а тебя, отца нашего, Бог одного создал. Любили меня солдаты.

Толстой (с беспокойством). Что-то долго принц не идет.

Румянцев. Проспал, видать.

Толстой. Кесаря в посредство примирения допустить не безопасно. Бог ведает, какие кондиции он будет предлагать. Притом между государем и сыном его какое может быть посредство? Это будет не посредство, а скорей насильство.

Румянце. Экипаж я нанял не слишком хороший. Какой под руку попался. Тряский.

Толстой. Не беда. Лишь бы царевича отсюда вывезти. Ехать будем кратким путем, через Рим, Венецию и Вену. И далее в Моравию. Однако без всяких аудиенций в Вене у императора или у иного кого. Боюсь, чтоб какой-нибудь дьявол не испугал царевича и не отменил его намерения. Хочу просить государя держать в секрете весть о возвращении сына, пока не приедем в Ригу, иначе не безопасно будет в пути.

Румянце. Для того необходимо дать повеление начальникам войск, расположенных в тех местах, где будет проезжать царевич, чтоб они по нашему требованию дали команду, какая понадобится. А как с девкой?

Толстой. Девку отправим в Берлин. Но не долго чтоб она там была. Нельзя допустить, чтоб она рожала не в России, чтоб живой наследник царя остался здесь.

Торопливо входит Вайнгард.

Вайнгард. Господа, принца нигде нет.

Толстой (в отчаянье). Бежал! Пропала моя голова! (Хватается руками за голову.)

Румянцев (кричит). Девка где?!

Вайнгард. Девка здесь.

Толстой. Девку сюда давай. (Входит Шенборн). Граф, где наш русский наследник престола?

Шенборн. Я, господин Толстой, не русский, а австрийский вице-канцлер.

Входят Дольберг и Даун.

Толстой (кричит). Его величество это за великую неприязнь примет и станет жаловаться всему свету о такой наглой обиде.

Шенборн. Господин Толстой, вы находитесь на кесарской территории и не смеете подписывать законов его величеству.

Дольберг. Дай Бог, чтоб принц не изменил своего намерения возвратиться к отцу.

Толстой. Уж изменил.

Дольберг. Которым образом?

Толстой (кричит). Вам лучше знать которым! Бежал царевич. Не сам бежал, помогли бежать.

Вайнгард вводит испуганную Афросинью. Толстой подбегает к ней и начинает ее трясти.

Толстой (кричит). Где царевич?! Куда бежал?!

Афросинья (плачет). Отъехал к Папе Римскому.

Толстой. На дыбе висеть будешь, девка!

Шенборн. Господин Толстой, поведение ваше, вероятно, не заслужит одобрения его величества русского императора. Вы потеряли всякое уважение к себе и к нам.

Толстой. Я требую немедля послать вдогонку значительный отряд. У нас нет никаких связей с Папой Римским, и требовать выдачи царевича должен кесарь.

Шенборн. Папа Римский австрийскому императору не подчинен, а вторгнуться туда войсками мы не можем и не хотим.

Дольберг (примирительно). Его величеством кесарем сделано все, что предписывало великодушие, честь и родство. Царевич все это сам устранил и отвергнул. Продолжать ему покровительствовать при непостоянстве его и угрожающей от силы русского императора опасности было безрассудно. Царевич не имеет довольно ума, чтоб ждать от него какой-либо пользы.

Шенборн. Однако такое пренебрежение учтивостью, какое показывает господин Толстой, в отношениях между народами, особливо между связанными родством принципалами, терпеть не надлежало бы.

Входит Алексей в мокром дорожном платье.

Вайнгард (радостно). Их величество вернулись.

Афросинья (радостно). Он ко мне воротился. Это я его удержала. (Плача бросается к Алексею. Они обнимаются и целуются.)

Толстой (снимает парик и утирает им вспотевшую лысину и лицо). Уф, жарко мне.

Румянцев (крестится). Помогла заступница.

Толстой (Алексею). Чего просишь у государя?

Алексей. Жизни и милости.

Толстой. Сей час, без промедления пойдешь с нами в гостиницу «Трех королей», а оттуда в карете выезжаем в Россию.

Шенборн. Мы хотели бы слышать публично, что принц действительно возвращается добровольно.

Толстой (Алексею). Прошу вас, ваше величество.

Алексей (запинаясь, дрожащим голосом). Со слезами благодаря и припадая к ногам государя моего, слезно прошу об прощении мне преступлений моих, мне, всяким казням достойного. (Плачет). Полагаю себя на волю государя моего и с присланными от него поеду из Неаполя к государю моему в Санкт-Петербург, как всенижайший раб, недостойный называться сыном. (Плачет.)

Толстой. Я мыслю, господа, более препятствий нет и все, слава Богу, решилось миром.

Дольберг. Более никаких препятствий нет.

Алексей (Толстому). Петр Андреевич, прошу дорогою заехать в город Барн, для поклонения мощам святого Николая.

Толстой. Так и сделаем. И мне святым мощам приклониться надо бы. Афросинья Федоровна поедет за нами не спеша, а потом остановится в Берлине, для разрешения от бремени. Жениться же на ней возможно вам будет, когда в наши края приедете, хоть в Риге или хотя бы в Курляндии, у племянницы государя в доме, у Анны Иоанновны.

Алексей. Я б скорей хотел, до разрешения от бремени.

Румянцев. В чужих краях жениться — большой стыд принесете.

Толстой. Ежели сомневаетесь, что не позволит, то рассудите, когда государь вам такую большую вину отпустил, а сего малого дела для чего ему не позволить.

Алексей. Быть по сему. Себя и тебя, Афросиньюшка, с маленьким Селебеном вручаю в сохраненье Божье.

Шенборн. Я, однако, стою на том, что при выезде из наших владений, в Моравии, моравский генерал-губернатор граф Колоредо должен спросить принца еще раз, действительно ли он возвращается к отцу в Россию добровольно?

Толстой. Я никого к царевичу более не допущу. Задержание приму за афронт и арест и извещу о том Вену и Петербург.

Румянцев. В случае нужды дорогу к царевичу загородим оружием и в сражении погибель предпочтем с царевичем совместно.

Алексей и Афросинья в сопровождении Румянцева уходят.

Дольберг. Эрцгерцог принц Евгений признает за лучшее избавиться от пребывания здесь царевича. Я также такого мнения.

Шенборн. Не знаю, как вы, господа, но я оскорблен неприличным поступком господина Толстого. Я считаю, надобно каким бы ни было способом, даже силою еще раз видеться с принцем перед выездом его из наших пределов. Если принц захочет ехать далее, дать ему волю. Если же скажет, что изменил свое намерение, остановить его отправление.

Толстой. Я не понимаю, как можно арестовать нас единственно за то, что царевич не хочет более слушать комплиментов?

Дольберг. Вовсе нельзя назвать арестом намерение его величества кесаря изъявить дружбу к его императорскому величеству в лице кронпринца.

Толстой. Adesso е L’amieitia passata questo non puo rastare cosi, et si vedesa cosa che ne sequira. (Уходит.)

Шенборн. Я не силен в итальянском, не все понял. Он, кажется, угрожает нашему кесарю?

Вайнгард. Господин Толстой сказал: теперь дружба миновала. Это не может так остаться, и увидим, что последует.

Занавес

СЦЕНА 11

Петербург. Кабак «Царское кружало». Дымно, шумно. За столами народ разного сословия: мещане, посадские, купцы, мужики, монахи. Меж столами снует обслуга, разносят питье и еду. Музыканты играют на скрипицах и гуслях. В центре кабака висит большой портрет императора Петра. За отдельным стольцом сидят посланник австрийского двора Плеер и князь Михаил Долгорукий. Оба одеты по-мещански.

Музыканты (поют).

Долгорукий (Плееру). Многие, узнав о возвращении царевича, очень обрадовались, но мы, Долгорукие, да и иные, ему благоприятные и близкие, желали, чтоб он остался за границей.

Плеер. Вы опасаетесь за жизнь принца?

Долгорукий. Так думать рискую. Государь дал клятвенное обещание сохранить царевичу жизнь. Однако вы, господин Плеер, уж более двадцати пяти лет в России живете и не хуже меня знаете наши нравы. Стоит ли дорого здешнее обещание? Ментиков, да Шефиров, да Шереметьев, да Толстой многажды свои клятвы нарушали. В лучшем разе царевича ждет монастырь.

Плеер. Уж столько лет я в России представляю интересы австрийского двора, теперь же требуют моего отозвания за донесения, которые я посылал по делу царевича. Здесь, в России, письма иностранцев, даже и дипломатов, вскрываются в почтовых конторах и переводятся на русский язык в канцелярии Шефирова. Меня обвиняют в том, что я советовал кесарю не выдавать царевича отцу его.

Долгорукий. Помещики, духовенство, народ, все было предано царевичу, и все радовались, что он нашел убежище у кесаря. Увидев в окно юного сына царевича, простые люди кланялись ему в землю и говорили: «Благослови, Господи, нашего будущего государя». Народ в сильном волнении. Вот послушайте, только и разговоров что о государе-царевиче.

Половой приносит Долгорукому и Плееру еду и питье. За соседним столом выпивает и беседует разночинный народ.

Старая мещанка. Как государь с ближними людьми был за морем, ходил он по немецкой земле и пришел в стекольное царство. А то царство в немецкой земле держала девица, и та девица над государем надругалась, ставила его на горячую сковороду да, сняв его с той сковороды, велела бросить в темницу. И как тая девица была именинница, то стали ей говорить ее князья и бояре: пожалуй ради своего дня вынуть государя. Она сказала: подите посмотрите, коль еще жив валяется, я его для вас выпущу. Те, посмотря, сказали: томен, государыня. Ну, коли томен, так вы его выньте. И они, его вынув, отпустили. Пришел он к нашим боярам, а они, перекрестясь, сделали бочку, набив в нее гвоздья, да в тую бочку хотели его, государя, положить. Увидел то стрелец и, прибежав к государю, сказал: царь-государь, изволь встать и выйти. Ничего ты не ведаешь, что над тобой чинится. И он, государь, встал и вышел, а стрелец лег на его место. Пришли бояре да того стрельца, с постели схватя, положили в тое и бросили в море.

Посадница. А куды истинный-то подевалси?

Посадник. Я по-иному слыхал. Наш государь пошел в город Стекло-холм, а там его посадили в заточение. А этот, что ныне царствует, не наш государь Петр Алексеевич. Иной.

Посадница. В книгах пишут, будто осьмой царь — антихрист. А наш — осьмой царь. Да нешто его мать царица? Она еретица была, все девок рожала.

Писарь (пьяно). За такие слова голову долой… Общество слышало внятно произнесенную крупную речь против особы императора.

Первый мужик. Ты кто?

Писарь. Бунин я. Писарь.

Первый мужик (смеется). Присарь… Ты кого винишь, писарь? Ты не хмель вини, ты огородника вини. Сначала огородник берет верх над хмелем, потом хмель берет верх над огородником. (Поет.) «Эх, сладко попито, поедено, похожено. Вволю корушки без хлебушка погложено. Босиком по снегу потоптано, спинушку кнутом побито…» (Говорит.) Эх, пойти бы с алтыном в котомке да вязовой дубиной за плечами в разбойнички к Афоньке Попугаю.

Второй мужик. Господин писарь, чего на него серчать. Он во хмелю здорлив. Выпил винца денег на шесть, а по крепости и дешевизне пенника достаточно учиниться шумным.

Первый мужик. Эх, пенник — утешитель русского человека. И стоит дешево, две деньги. А подымные берут алтын с дыма, с погребов да бань по рублю.

Третий мужик. Соль надо бы вольно продавать. В деревнях соль редка. Выше рубля за пуд. Едят без соли, цинжают и умирают.

Посадница. Роды царские пошли неистовые. Государь с простой шведкой живет, из шведского королевства не выходит. А свою царицу послал в Суздаль с одной только постельницею, в худой карете, на худых лошадях.

Вторая мещанка. А что государь лучше жалует иноземцев и добрее до них, нежели до русских, то верно. А довелось мне об этом слышать у городи Архангельского от немца Матиса. Прихаживали к Матису иноземцы и разговаривали то по-немецки, то по-русски: дурак-де русак, не ваш-де государь, а наш. Вам, русским, нет до него дела.

Посадник. Государь немца любит, а царевич немца не любит. Приходил к нему немчина и говорил неведомо какие слова. И царевич за то на нем одежду сжег и его опалил до тела.

Второй мещанин. Слышал, пришли к Кроншлоту кесарских и шведских девяносто кораблей и просят у его царского величества бою. А буде бою не будет, так чтоб отдал назад царевича. А буде его не отдаст, чтоб отдал изменников, которые его украли.

Первая мещанка (вздыхает). Стало быть, опять война да отражение будет?

Второй мещанин. Ничего не сделаешь. Сам я читать не могу, но грамотей один мне сказывал: была ведомость, шведский флот уж к берегу лифляндскому пристал да транспортировал людей на берег. Велико-то будет худо, если правда. Требуют в цари наследника Алексея Петровича. Государь Петр Алексеевич вроде бы согласен, да у нас в Петербурге не согласен на то Меншиков с сенаторами. И войска наши далеко главные. Они друг на друга сердитые, помогать не станут. Великую беду шведы починить могут.

Первый мужик. Не все то перенять, что по Волге плывет. Много брешут. Мы ж сами и придумываем.

Посадник. А что сами, мы люди простые, что видим — тем и бредим. Вот царицу свою оставил, а иную поял.

Писарь Бунин (пьяно). Гляди… Ты к поношению чести высоких особ клонишься… Свяжут…

Старовер. Меня-то ладно или его… А ежели он законного наследника русского престола на чепь посадил. Стрельцов всех переказнил за то, что они его еретичества знали. Навешал стрельцов, как полтей, скоро солить будет.

Старик. Дураки вы, блядские дети, что за свои головы не умеете стоять. Когда бунтовал Разин, я ходил с ним. Я еще по старости тряхну. (К собутыльнику.) Ты, казак, с какой реки?

Казак. Молодцы наши с Дона. Пойдем хоть половиной реки, а Москву возьмем, Петербург разорим да немцев будем рубать и сажать в воду.

Астраханец. Ох, тогда б вам, казакам с Дона и Терека, как мы в Астрахани поднялись, нас подпереть. Шли б мы до самой до столицы, до родины его до немецкой, до немецкой слободы, да корень бы весь вывели.

Старовер. Нам, староверам, велел шапки с рогами носить да кафтаны с козырем на спине. Вот и хоронимся за Соликамском на реке Тагиле. С Керженца бежали. Строим скиты в лесах, гонимы от еритичной веры.

Казак. Сказывают, царя дважды хотели убить, да не убьют. Нечистые духи ему помогают.

Астраханец. Против нечистых духов есть святой крест, а против злодея есть литой нож.

Старик-стрелец. Мы, стрельцы, — христиане, а солдаты— басурмане. Первым нам на кол должон попасть царь, потом его сворня. Выбил нас в дождь и слякоть. Чем на Тереке татар рубать, лучше нам в Москве да Петебурге бояр рубать. Не одни стрельцы пропадыо плачут на царские семена. Вона он, бесовский-то образ. (Показывает на портрет Петра). Тьфу! (Плюет.)

Старая мещанка. Не в царе дело-то, в боярах. Государя у нас бояре изведут, а посля и царицу всеконечно изведут. Великий же князь мал. Стоять некому. И будет у нас великое смятение.

Старовер. У нас законный наследник имеется, Алексей Петрович, народный заступник.

Старая мещанка. А он немощетвует. Сказывали мнето проезжие молебщики, в Риге его видали.

Первый мужик. Все-то ты врешь, что государь немощетвует… Пускай его умрет. Государь ведь не бессмертен, воля Божия придет, умрет. А уже тогда-то царицу я за себя возьму. (Смеется.)

Старая мещанка. Дурак ты, дурак, сам-то ты все врешь…

Первый мужик. А что за беда. И государь Петр Алексеевич врет.

Писарь Бунин. За многие злые слова, касающиеся до превысокой чести его величества…

Первый мужик. Гляди, писарь, на доносчика первый кнут.

Старая мещанка. Сказывают, бояре хотят всю царскую фамилию извести, а Россию разделить на четыре четверти. Разве же государь толщину убавит, сиречь бояр, то, пожалуй, не лучше ли будет? А то много при нем толщины, и изведут его свои.

Писарь Бунин. Поубавить толстых, говоришь? Эй, баба, не намек ли на Петра Андреевича Толстого, первенствующего члена его величества Тайной канцелярии? Гляди, как бы тебя за такое не сожгли.

Первый мужик. Пей, присарь, угощайся. (Наливает ему. Вместе выпивают. Мужик запевает, писарь подхватывает.)

Купец (второму купцу). Как перевел государь торговлю с Белого моря на Балтийское, так русское купечество в разорении.

Второй купец. Однак Петербург взял верх над Архангельском.

Первый мужик. Петербург-то вверх, да мы-то вниз. Вельможи и боярство не ставят купечество ни в яичную скорлупу. Все указы, да выемки, да запреты. Без клейма фискала своим товаром располагать не можем. Да все: тем не торговать, с тем не торговать. В Хиву свинец да порох не продавай, железными гвоздями да скобами не торгуй, полы портят, русским платьем не торгуй под угрозой ссылки. Всюду образцы, чучела повесили, чтоб русского человека в венгерский кафтан вырядить да с кудрями. Кто такое платье выдумал, чтоб самого того повесили, брадобрейца? Ты за свою бороду сколько платишь?

Второй купец. Шестьдесят рублев в год.

Первый купец. Что так дешево? Я сто плачу.

Второй купец. У тебя борода купеческая, а у меня рядовая торговая. (К второму крестьянину). Ты, мужик, за свою бороду сколько платишь?

Второй мужик. Мы бороду даром носим. Только при въезде в город да при выезде из города по копейке платим.

Первый мужик. Зелено вино, да закусочка слегка спотухла… За что ж копейку-то платить?.. Все неправда… По казенному расчету у нас дворы лучший, середний и молодший. Да молодший платит больше лучшего.

Второй мужик. Мы люди приборные, а дворы расписали по неприборным, которые и бороны-то не видели.

Третий мужик (стараясь перекричать). Имеем пятьдесят восемь десятин ржаной пашни. У меня отцина да у него отцина… Шабры мы…

Второй мужик. Шабры-то шабры… А суседи? А подсуседники? Да все на одно ржаное поле.

Третий мужик (кричит). Различать надобно пашни, которые в тягле или в диком поле. Которая пашня окладная, которая не окладная.

Второй мужик. Пожиточные крестьяне-горланы с себя убавили. Стали жить с полвыти. На середних переклали. А те свои доли на молодших переклали, сами же пашни пашут на пустошах.

Третий мужик (кричит). Платить надобно с живота!

Первый мужик. Если нонешний царь Петр станет долго жить, он нас всех переведет. И как его еще никто не убил?! Едет рано и поздно по ночам, малолюдством.

Второй мужик. Не царь, обморок мирской. Как его Бог нам на царство послал, так и светлы дни не видели. Отдыху нет нашему брату. А сыновей выволок на службу в Балтийский флот.

Третий мужик. Крестьяне все измучены. Высылает на службу с подводами, да с нас же берут сухари.

Долгорукий (Плееру). Сколько уж было штрафований, а говоруны не унимаются. Жажда толков и новостей распространяется среди простолюдинов, недовольство повсюду, да кто его подберет? Думали, царевич подберет, но оказался он слаб и труслив.

Плеер. Да, мы в Европе тоже излишне надеялись на принца Алексея. Слышал я, что он помещен в доме подле дворца государева. Здоров ли?

Долгорукий. Носится общая молва, что царевич помешался в уме и пьет безмерно.

Плеер. Отрекся ли он добровольно?

Долгорукий. Царевич был принужден к отречению. Долго жил в Твери, сказавшись больным, и в Москву не ехал. Но принужден был приехать на тайный совет в Москву, где в то время находился двор. Царевич отрекся от престола в большом аудиенц-зале кремлевского дворца при духовенстве, министрах и других высших лицах. Петр объявил, что царевич действовал против славы и чести народа российского. В Кремле при том стояли три батальона лейб-гвардии с заряженными ружьями. Царевич был приведен без шпаги, как арестант. Он упал к ногам Петра, признал себя во всем виновным и со слезами просил прощения и помилования. Петр вышел с ним в ближайшую комору, и там царевич открыл главных сообщников своих.

Плеер. Напрасно царевич надеется. Не пощадит его царь Петр. Страшный, грубый человек. В нем жестокость русского барина сочетается с грубостью голландского матроса. Только тем от прежних московских деспотов и отличается. Недавно в посольском приказе плюнул в лицо голландскому послу, слова которого показались ему дерзкими. Посла голынтинского двора ударил кулаком по спине.

Долгорукий. Тем более нас, русских, не щадит, даже и ближних царедворцев. Меншикову разбил до крови нос за то, что пошел танцевать, не отстегнув шпаги. Дочери вицеканцлера Шефирова, которая отказалась пить водку, крикнул: «Злая жидовка, я научу тебя слушаться». И надавал пощечин. Старому князю Голицыну, который отказался есть огуречный салат, потому что тот полит уксусом, велел уксус насильно влить в рот. Становится день ото дня невыносимей, и счастлив тот, кто не должен постоянно находиться подле него.

Плеер. Даже и в Турции такого нет. Каково его происхождение? Я слышал разное.

Долгорукий. По матери своей — Нарышкиной — считают его чешского происхождения из рода Нарисци. Однако татарин Нарыш из свиты Ивана Грозного более верен. И с отцом не все ясно. Года с три тому назад был я царю собутыльником в доме Тихона Стрешнева. Выпив чрезмерно, Петр указал на Мусина-Пушкина да говорит: «Этот вот знает, по крайней мере, что он сын моего отца, но от кого же я сам? Уж не от тебя ли, Тихон Стрешнев? Ну, говори, не бойся». Да как ухватит Стрешнева за горло: «Говори, не то задушу». Стрешнев захрипел да взмолился: «Батюшка, смилуйся. Я не знаю, что тебе сказать». (Долгорукий и Плеер смеются.)

В кабаке становится все более шумно. Слышны крики и хохот. Иные уже валяются.

Посадский (кричит первому мужику). Ты как крестишься?! Как пальцы слагаешь?

Первый мужик. Как хошь крестись. Я крещусь хоть так, хоть сяк. В том силы нет, хоть кулаком крестись.

Посадский. А вот я тебя кулаком! (Дерутся. Вокруг подзадоривают дерущихся. Валятся лавки, падает посуда со столов. Сидевший до того молча в дальнем конце кабака человек, который в одиночестве пил водку за отдельным столиком, вскакивает.)

Габриель (дрожа от гнева). Вы ничего не знаете, и у вас все варвары! Собаки! Собаки! Гундсфоты!

Посадский. Это Еремка-немец. Портняжка, пьяница. Ты, Еремка, народу не груби. Народ тебя побьет.

Габриель. Врешь, врешь, собака. Я не есть Еремей, я есть Габриель.

Второй мужик. Православные христиане, вот кого бить надобно, а вы меж собой.

Народ подступает к Габриелю. Тот отбивается.

Габриель (кричит). Я вам сделаю, как мой Бог жив, так я вам отомщу. Мужики, свиньи, собаки! Добро, собаки, я вам заплачу!

Габриеля бьют. Подходит Долгорукий.

Долгорукий. Оставьте его.

Первый мужик. Так ведь он, барин, немчин этот, иноземец, нас, русских, всех обозвал смердовичами. Его в острог надобно.

Долгорукий. Я его сам спрошу. Вот, возьми на водку.

Долгорукий дает деньги первому мужику. Народ расходится по своим местам. Габриель садится за стол Долгорукого и Плеера.

Посадский. Я в комедиальной хоромине, в анбаре комедиальном представление видел про дурацких персон. Про Петрушку, про жену Петрушки Маланью Пелагеевну, про цыгана, про доктора, про квартального, про немца и про собаку. (Смеется.)

Посадница. Да еще про арапку и татарина. (Смеется.) Изобрази, Терентии, повесели народ.

Третий мужик. Изобрази. Уважь народ.

Посадский (меняя голос то под немца, то под Петрушку). Немец! Дойч, черт бы тебя побрал! Как ты сюда попал? Вас? Я, я, я, я… Ты да я, да нас с тобой двое. (Народ смеется.) Да ты говори не по-вороньи, а по-ярославски… Вас? Квас… Пошел вон от нас, мы не хотим знать вас. (Народ смеется). Немец ударяет Петрушку палкой. Петрушка немца убивает. (Народ смеется.)

Плеер (Габриелю). Вы немец?

Габриель (утирая слезы и кровь с лица). Родом я швед. Я из здешних мест, из шведского города Ниешанц. Когда пришли сюда казаки, татары, калмыки, башкиры, кучи пепла остались от красивого города. Жители, которых не зарезали, бежали в Выборг. Моя жена и дети тоже бежали. Кто сам не бежал, тех прогнали. Меня взяли в плен и послали строить Петербург на месте Ниешанца. Не русские мужики, а мы, шведские пленные, строили Петербург. Русские мужики землю копали, а мы прокладывали улицы, мостили их камнем, строили набережные, сажали деревья.

Плеер. Оттого Петербург не похож на иные русские города. Петербург напоминает Стокгольм.

Габриель. Много шведов умерло от голода и болезней. Я ноги отморозил и грудь простудил. Да нашелся милостивец, купецкий человек, взял меня в приказчики… Не угостите ли водкой? (Плеер наливает ему. Габриель выпивает.) Взял да прогнал из-за пьянства моего. Пить здесь приучился, поскольку иного удовольствия не имею. Теперь живу тем, что зарабатываю портняжным делом… Имею просьбу, господа. Не передадите ли письмо жене моей в Финляндию, в город Сердобол. (Дрожащими руками достает письмо из бокового кармана.) Я всегда ношу письмо с собой в ожидании случая. Русские вскрывают письма иноземцев в почтовых конторах. (Плеер берет письмо.) Благодарю вас, господа, благодарю. (Встает, отходит, но затем возвращается и садится). Еще хочу спросить, господа: отчего Европа так терпима к московскому рабству? Отчего она не объединится? Христианские государства не должны пропускать русские корабли в море.

Плеер. Возьмите кошелек. Здесь сто дукатов. (Протягивает кошелек.)

Габриель (берет кошелек). Благодарю вас, благодарю. (Кланяется и уходит.)

В кабак входит нищий.

Нищий. Народ русский, кто ваш государь?

Второй мужик. А ты-то кто? Пошто спрашиваешь?

Третий мужик. Гляди, похож.

Второй мужик. На кого похож? (К нищему.) Ты на кого похож?

Нищий. Водки сперва налей. (Ему наливают водки, он выпивает.) Отец мой царь. На царство посадил в грузинской земле. Потом служил в Преображенском полку енералом.

Посадский. Да я же его знаю. Он уже давно ходит. Восемь лет, как осамозбродился и в самозбродстве сжег свой дом.

Первый мужик (замахивается на нищего.) Ах ты, гангрена!

Второй мужик (удерживает руку первого мужика). Погоди, не этот, так иной явится. Слыхал я, царевич в Пскове объявился, в Печорском монастыре. Скрывается под личиной монаха. Может, не сегодня, так завтра явится в нищем облике народ русский поднимать.

Посадский. Какой это царь. Это турок. Ест говядину в среду и пятницу и заставляет себе готовить лягушек. Прогнал жену и живет с чужеземкой.

Посадская. С ливонской курвой живет. Я слыхивала, он ей при первом свидании дукат заплатил.

Первый мужик. Встать бы на царя Петра всем народом и возвопить. Хорошо бы за это постоять. Хоть бы и умереть.

Второй мужик. Эх, куда уж там. Народ наш как на конце ножа живет. В какую сторону свалится, в такую и пойдет.

Третий мужик (пьяный, лежа на земле). А казамерские татары вместо «ура» «урат» кричат. (Смеется).

Музыканты играют и поют.

Музыканты.

Кое-кто подпевает, кое-кто пускается в пляс.

Занавес

СЦЕНА 12

Петербург. Комнаты фрейлины Марии Гамильтон. Ненастный, дождливый вечер. Мария бледная, с растрепанными волосами лежит на кровати. Рядом с ней сидит ее горничная, Катерина Терновская.

Мария. Ох, мочи нет, лихорадит меня, ломает каждую косточку.

Катерина (встревоженно). Может, рудометку позвать, барыня, чтоб рожками из головы руду отметала.

Мария (стонет). Согрей-ка лучше воды. Да за мужем своим пошли, Саввой Терновским.

Катерина. Барыня, так ведь муж мой, Савва Терновский, помер уж месяца три тому. Я могу другого моего мужа кликнуть, конюха Василия Семенова.

Мария. Кликни, да поскорей. (Стонет.)

Входит экономка Анна Кремер с судками и ставит судки на стол.

Анна. Госпожа, Марья Даниловна, принесла вам из придворной кухни есть и пить.

Мария. Есть не хочу. Аппетита не имею. А пить хочу.

Анна. Вот сбитень малиновый на белом меду. (Подает сбитень.)

Мария (жадно пьет). За то, что ходите за мной во время моих тяжелых болезней, подарю вам, девки, гостинцев. Тебе, Анна, в награду за службу дам два жемчуги, да серьги с бурмитскими зернами, да чепчик парчовый. Тебе, Катерина, пять яхонтов да две юбки коломянковые.

Катерина. Спаси вас Бог, барыня, за вашу доброту.

Анна. Благодарю вас, госпожа.

Мария. Ты, Анна, сама скоро госпожой станешь. Ты уж государя любимицей сделалась, слыхала я. И государыня к тебе добра. (К Катерине.) Пойди, пойди, куда я сказала. (Катерина уходит.) О чем же ты, Анна, с государем беседуешь?

Анна. Государь обещал мне освободить из заточения братьев моих, Готлиба и Манфреда, которые, как и я, под Нарвой в плен взяты.

Мария. Обещал — исполнит. Тебя не обманет. Ты красавица, умна, умеешь снискать доверие и держаться при дворе, наконец, ты женщина бесчувствительная… Будешь придворной дамой. Ты, кажись, сегодня приглашена в собрание танцевальное?

Анна. Приглашена, госпожа.

Мария. Мои алмазы одень.

Анна. Да ведь вы больны, госпожа. Как же пойду?

Мария. Ничего, минет. (Стонет.)

Анна. Худо вам, Марья Даниловна?

Мария. Месячное у меня не ко времени, да такое сильное.

Входит Катерина.

Катерина. Барыня, скоро он явится.

Анна. Госпожа, тут счета пришли. Коровницам за молоко четырнадцать рублев тридцать один грош четыре деньги. Швейке Сигре-Сисель двадцать три рубли восемь грошей и две деньги.

Мария. Возьмешь в сундуке, заплатишь. (Стонет.) Завтра заплатишь… Иди, иди, на меня не гляди, за мной Катерина ходить будет.

Анна. Спокойной вам ночи, Марья Даниловна. (Уходит.)

Мария (стонет). Еле спровадила… Ох, мочи нет… Волнами идет, то отпустит, то приступит. Тело жидкое… согрей воды, Катерина.

Входит конюх Василий Семенов.

Семенов. Бог помочь, барыня. Звали?

Мария (стонет). Звала… Поднеси ему водки, Катерина. (Поднимается с постели, закутавшись в одеяла, шатаясь идет в другую комнату.) Ветер-то какой. Быть наводнению. Нева многих погубит. (Стонет) Дверь запри входную… Поди, Семенов, запри дверь на засов. А ты, Катерина Екимовна, с Василием здесь побудете… Ежели не кликну. (Уходит в другую комнату, оставив дверь приоткрытой. Стоны оттуда становятся все сильней и сильней, переходят в плач и вой. Возвращается Семенов, заперев дверь.)

Катерина (дрожа прижимается к Семенову). Ох, Вася, ох, сдается мне, барыня родинами мучается. (Из-за дверей особенно сильный крик Марии, и следом слышен крик ребенка. Катерина подбегает к приоткрытым дверям. Крик ребенка обрывается, возникает вновь и снова обрывается.) Ох, Вася, барыня на судно села и сидя младенца опустила в судно. (Плачет.) Слышала я, судно стукнуло… Слышала я, младенец вскричал.

Семенов. Тише, Катя, не дрожи ты так.

Катерина (плачет). Как не дрожать… Барыня младенца того руками своими, засунув младенцу тому палец в рот, задавила… Приподняла младенца и придавила… Господи Боже! (Крестится, плачет. Бежит к двери, кричит.) Что вы, Мария Даниловна, делаете? (Мария, шатаясь, появляется на пороге с завернутым в кровавое полотенце трупиком.) Что вы, барыня, сделали?

Мария (тихо, почти шепотом). Я и сама не знаю.

Катерина (плача). Зачем вы, барыня, младенца придавили?

Мария. Молчи. Дьявол ли тебя спрашивает? Возьми, Катерина, с полотенцем, отнеси куда-нибудь и брось.

Катерина (плача). Не смею я этого сделать.

Мария. Коль ты не смеешь, то муж твой, Семенов. (К Семенову.) Пожалуй, сего мертвого младенца брось куда-нибудь… Да молчите вы… Я вас как нищих взыскала, а вы меня не хотите слушаться.

Семенов. Надо бы в кулек положить. Сделай, Катерина, кулек из салфетки. Ежели барыня добрая, то и прислуга должна подсоблять и удерживаться от извету.

Катерина делает кулек и укладывает туда завернутого в полотенце младенца. Отдает Семенову. Тот выходит.

Катерина (плача обнимает за плечи также плачущую Марию и помогает ей лечь в постель). Кто был тот младенец?

Мария. Мальчик был.

Занавес

СЦЕНА 13

Петербург. Комната фрейлины Марии Гамильтон. Солнечный день. Мария, еще бледная, но нарядно одетая, сидит на диванчике рядом с Орловым. Катерина хлопочет по хозяйству.

Мария. Катерина, поди свари кофе, чтоб угостить Ивана Михайловича. (Катерина уходит.) Рада я, Иван, что ты приехал. Скучала по тебе. (Обнимает и целует его.) Ты уж постарайся, Иван, теперь возле меня побыть.

Орлов. Это уж как государь посмотрит. Ездил я в Ревель по поручению государя, да, может, вскоре в Москву поеду. Знаешь ведь, розыск идет по делу царевича. Наш государь в беспокойстве, а тем паче слуги его. (Смотрит на Марию.) Ты, Марьюшка, красива стала, но бледна. (Целует ее.) Слышал я по приезде, что ты чуть было не умерла. Что с тобой сделалось?

Мария. Бок у меня болел. Также и месячное пришло. Худо мне было, Ваня. Я уж и мальчика посылала спытать, приехал ли.

Орлов (глядя на Марию). Вижу, слаба ты стала, Марьюшка.

Мария. Малехонько было не уходилась. Вдруг схватило. Сидела я у девок, сиречь у фрейлин, и после насилу привели меня в палату. И месячное вдруг хлынуло из меня ведром.

Орлов. А ну, поглядь на меня, Марья, поглядь мне в очи. Марья, ходят слухи, что в летнем огороде у фонтана нашли мертвого подкидыша. И говорят иные, что это дитя Гамильтон. Как это на тебя говорят, что ты родила ребенка и убила?

Мария (плачет). Для того-то ты пришел, Ваня? Я тебя ждала, а ты пришел не повидать меня, а распытать. Разве бы тебе я не сказала о родах и убийстве? Ведаешь ты и сам, какая большая охотница я до ребят. Разве не могла я содержать в тайне ребенка? Ведь ты ведаешь, меня здесь никто не любит, оттого и брешут.

Орлов (вставая с дивана и расхаживая по комнате). Я, Марья, напротив, подозреваю, что ты любима слишком многими, более, чем нужно для тебя, а паче для меня. Семен Алебардьев, говорят, да Александр-подьячий, да Семен Маврин жили с тобой в любовной связи, как я. А Родион Кошелев говаривал — она со мной брюхо сделала.

Мария. Эх, Ваня, ты же знаешь, какие слухи и сплетни ходят при дворе меж денщиками, фрейлинами, служанками, дамами придворными… И на тебя говорят, что ты с иными девицами, с фрейлинами и дамами. Они нас ревнуют, Ваня. А с иной стороны, те денщики, пажи и камер-юнкеры, которые за мной хотели волочиться, желают рассорить меня с тобой. А что Кошелев говорил, так я на него челом бить буду, жалобу подам. Кошелев тебе, видать, говаривал, что я ребенка убила?

Орлов. Не Кошелев. Кошелев, напротив, говаривал, что у тебя от множества сотрудников не могло быть ребят и мертвый подкидыш от прочих фрейлин или дам. Однако иные все же твердят, что найденный при уборке мусора у фонтана ребенок — твой.

Мария (плачет). Пусть гром меня поразит, пусть Бог накажет, пусть рука отсохнет, которой крещусь. Я ведь не одна была, как у меня месячное появилось.

Орлов. Марьюшка, я тебе, может, поверю, одначе в застенке у Толстого божбе не верят. Там дыбе верят да кнуту. Государь вскоре в Москву едет упражняться в гражданских делах, поскольку следствие и суд будут над сыном, да над первой женой, да над сестрами, да над многими вельможами и именитыми женщинами. Оговаривается людей все больше и больше, надзор пытливый за всем и каждым, в оное ужасное время преступление такое, хоть и не политическое, не может остаться в тайне. Потому еще раз спрашиваю тебя, Марья. Скажи без божбы и глядя мне в очи — детоубийца ты али нет?

Мария (тихо). Умилосердься, Ваня, не пытай меня. Я уже не помню, что говорю.

Орлов (кричит). Проклятая враговка! Я за тебя на дыбе висеть не хочу!

Орлов уходит. Мария валится на диван, охватив голову руками, заливаясь слезами. Входит Катерина с кофием.

Катерина (ставит кофий на стол). Барыня, видать, вновь повздорили с Иваном Михайловичем. Уж не побил ли он вас, как прежде бивал? (Мария, не отвечая, продолжает плакать. Катерина вздыхает.) Видно, правду пишет календарь. Сей год более к болезням, нежели к здравию склонен, а особливо зима и весна. Спаси и помилуй. Господи Иисусе. (Крестится.)

Занавес