С Мордухаем Файволовичем Мордухаевым мы оказались в разных фондах: я в фонде доктора Фауста и его консультанта Мефистофеля, а Мордухай Файволович ─ в Рав Тов (добрый раввин). "Я вас найду, ─ сказал на прощанье Мордухай Файволович. ─ Нам нужно держаться вместе." Но больше не появлялся, исчез. Может быть, ему объяснили, что он надеется на фальшивую лошадку, и они с дочерью пристроились к каким-либо более умелым и влиятельным лицам.
Тут, на черной венской лестнице, рядом с витринным обилием, кстати, достаточно однообразным, но тогда новым, быстро трезвеют. Даже я, "бедный рыцарь", начал подумывать о дополнительном заработке. Фонд доктора Фауста оплачивал пансион ─ не роскошный, но без клопов, ─ прижимисто выдавал на жизнь. Когда мой сын заболел, простудившись, то оплатил лечение в госпитале Святой Анны, где фельдшер без руки, узнав, что я писатель, начал вдруг говорить по-русски о Гоголе. Руку он потерял под Сталинградом и три года был после этого в русском плену. "Нас, австрийцев, освободили гораздо раньше, чем немцев. Мы ведь ─ маленькая нейтральная страна. Нам повезло. Так Сталин решил."
Истинно, повезло. Пути истории неисповедимы. Сталин хотел и Германию превратить в нейтральную страну, оставив ее единой. Не из-за того, что испытывал гуманные чувства, а из-за того, что опасался возрождения, и не без основания, немецкой армии. Но западные державы не согласились и потребовали раздела Германии именно потому, что хотели иметь немецкую армию и немецкий потенциал противовесом сталинскому напору на Европу. Конечно, я понимал, что подобные мысли о причинах раздела Германии в фонде доктора Фауста не поощряются. Я уже понял, что и здесь существует своя цензура, но кое-что, в более завуалированной форме, все-таки написал, когда меня попросили вольно изложить свои соображения по международной ситуации как приложение к анкете, мной заполненной. А спустя несколько дней я получил казенный конверт из Парижа. Это была тоже анкета, но вопросы были таковы, что сразу же позволили моей легко воспламеняющейся фантазии сообразить и додумать, кто ж впрямую стоит за этими вопросами, тем более, что подпись была типично ЦРУ-шная, точно не помню: то ли Шейли, то ли Бейли, то ли Рейли. "Мистер Шейли (Бейли, Рейли), ваша карта бита." Это из советских шпионских фильмов 50-х гг., но я, в духе конца 80-х, решил поставить на эту карту.
К анкете была приложена карта Москвы и просьба, по возможности точно обозначить крестиком, где я, в каком месте Москвы, жил, и указать, когда, как, в какие дни недели, в какое время года и при какой погоде, слышимость радиостанции была а) хорошая, в) средняя, с) плохая или вовсе отсутствовала. Перечислялись радиостанции "Голос Америки", "Свобода", "Голос Израиля", "Голос Франции", "Голос Швеции", "Голос Ватикана" и т.д. Перечислялись радиостанции, которых я не только не слышал, но и о которых не слышал. Тем не менее, я с энтузиазмом взялся за работу, тем более, что в конце прилагаемого на русском, ЦРУ-шном дистиллированном языке была приписка: "Мне приятно Вам также сообщить об оплате, которую Вы получите за проделанный труд."
Эта приписка была действительно приятна. В дополнение к жидким субсидиям доктора Фауста, в оплате я весьма нуждался. Получить премию гения в полмиллиона долларов имело меньше шансов, чем найти в венском парке, куда я, кстати, почти не ходил, под гнилым пеньком в зарослях туго набитую долларами сумку. К тому же, досаждали непредвиденные расходы. Посещение госпиталя доктор Фауст оплатил, но лекарства пришлось оплачивать самому. Любезный ЦРУ-шник, не мистер Мефистофель, бес поменьше, пришел, чтобы отвезти нас в госпиталь, но за такси пришлось платить самому. Очевидно, в расходных списках ЦРУ оплата за такси не числилась.
Это, очевидно, было правилом. Когда я уезжал из Вены в Западный Берлин, мне дали телефон одного "хорошего", "нужного" человека: "Он Вам поможет". Этот огромный слонообразный человек ─ Джорж Бейли (Георгий Георгиевич, как он сам себя называл), добродушный и заботливый, говорил по-русски с легким акцентом, а по-немецки без акцента.
Маленькие дети, как известно, часто болеют. Когда заболел мой полугодовалый сын, Георгий Георгиевич тут же приехал, взял сына на руки, и мы отправились с того места, где я тогда жил, на то место, где я теперь живу, и где находился практикум доктора Боша. Но пять марок за такси ─ такси стоило тогда не слишком дорого ─ заплатил я сам. Это, очевидно, правило; Учреждение деньгами не бросалось, если, разумеется, не особый случай. Я, очевидно, особым случаем не был. Бейли Георгий Георгиевич некоторое время потом работал директором радиостанции "Свобода", должность, как правило принадлежавшая отставникам Учреждения.
Недавно по телевизору я видел встречу двух учреждений: с бывшей советской, то есть восточной стороны ─ некто Кондратьев, а с западной ─ Джорж Бейли, которого назвали "офицером связи в Западном Берлине". Георгий Георгиевич стал похож на похудевшего слона. Оба резидента дружески улыбаясь пожали друг другу руки. Холодная война кончилась, наступил горячий мир. Но тогда, два десятилетия назад мир был холодным, а день, о котором я пишу ─ в прямом смысле холодным.
Обратно поехали на трамвае. Никто из пассажиров не мог понять мой ломаный идиш и объяснить, где продают трамвайные билеты. Был осенний венский день с холодным дождем и сильным ветром. Вена славится своими ветрами. Одет я был не по сезону, поскольку багаж наш с вещами отправлен был в Западный Берлин, куда меня не впускали, несмотря на полученную стипендию, за отсутствие советского или какого-либо заграничного паспорта, на который можно поставить визу. Так, по крайней мере, объясняли. Разумеется, в этой обстановке невозможно было обойтись без трамвайного контролера. Он тотчас вошел после нас.
Что такое трамвайный контролер как человеческий тип ─ известно. Венский трамвайный контролер ─ красный нос и твердые уши под форменной фуражкой. Если немец, тем более австриец, надел форменную фуражку, то говорить ему о человечности ─ все равно, что говорить о человечности носорогу. "Не знали, где билет покупать, ребенок больной, не знали, не знали..." Пришлось заплатить штраф. Поэтому обрадовался дополнительному ЦРУ-шному заработку и поставил на ЦРУ-шную карту, причем в прямом смысле ─ на карту Москвы, которую должен был, в пределах своих возможностей, прокомментировать в интересах западной пропаганды. Кошка Кристя, которая освоилась в пансионате на Кохгассе, хоть и к неудовольствию хозяйки по фамилии Котбауер, поставила на эту разложенную карту Москвы свою измазанную попку, и от карты попахивало, но я воспринимал это как хороший признак.
В ЦРУ-шной анкете, помимо сухих цифровых данных, предложили мне также в вольном стиле на вольную тему изложить свое мнение по любому направлению ─ политическому, общественному, культурному. Я поехал в Венскую библиотеку, чтоб покопаться в газетах и книгах, необходимых для подобного изложения. В целом это, по сути, был мой западный бенефис, начало моей творческой работы на Западе. И сны начали сниться политические, странные: не Россия, но и не Запад, нечто неопределенное ─ разлив воды, книга, нарезанная, как пирог. Но раз приснился тогдашний редактор "Литгазеты" Чаковский, правда, с другой внешностью и в виде карлика, который по-цирковому ловко глотал подброшенные крутые яйца.
Для понимания подобных снов нужен психоанализ. Вена ─ город психоанализа, город Фрейда. Многое здесь ─ двухмерно, нет третьего измерения, нет куба. Романтизм тоже двухмерен, как верно замечено, но в романтизме двухмерность одухотворена. Вставные новеллы "Дон Кихота" двухмерны по сравнению с текстами, зыбкий материал, жизнь из него устранена. Двухмерность ─ почти сказка высокой любви и безграничного переживания. Двухмерный Дон Кихот и кубический Панса. Третье измерение немецкого романтизма ─ это, видно, ночи, туманы и тому подобное. Вот на какие книги и темы, совершенно не соответствующие моим замыслам и замыслам ЦРУ, я наткнулся в Венской библиотеке и увлекся ими.
Но двухмерный венский романтизм возвращал к теме. В витринах венских магазинов ─ книги о Гитлере, о Геринге, о СС, о Сахарове, "Палестинец ─ Родина или смерть". Книги при капитализме стоят дорого, это я особенно отметил. В городе почти не видно птиц, это тоже я отметил. У госпиталя Святой Анны немного деревьев. Птички торопливо перелетают и прячутся. Они не щебечут на тротуарах, как в Москве, где много зелени, хоть это не город-сад, а скорей, город-лес ─ все запущено.
Тем не менее, присущее Москве общение с птицами в Вене отсутствует. Впрочем, и в Вене случаются московские виды. Московское утро субботней Вены ─ все с сумками. К половине двенадцатого дня продтоваров в магазинах нет, и продавщицы грубые, особенно в больших супермарктах. Среди кассирш почему-то много женщин с вагнеровским профилем. В Вене вообще чаще, чем в Германии, встречается женский тип с вагнеровским профилем. Сам Вагнер с вагнеровским профилем, очень маленького роста, самый нехристианский в немецкой музыке, и вообще ─ самый нехристианский из немецких композиторов, художников, писателей. Про бедных художников, нищенствующих на капиталистических улицах, немало слыхал в советской пропаганде, даже видел снимки. Но реальность показалась еще более неприятной, чем ее расписывали советские пропагандисты. Художник в грязной одежде, с грязной бородой на молодом лице рисовал на асфальте Трамвай-бана ─ надземно-подземного трамвайного вокзала. Рисовал то какую-то даму, то, на другой день ─ лошадь с золотой уздечкой, с длинной гривой, выставив чашку и написав "Danke". Я не видел, чтобы кто-либо бросил монету в чашку. Рядом с ним ─ его подруга с толстыми ляжками, обтянутыми джинсами. На той же остановке Трам-бана какой-то молодой затеял свару с двумя стариками бюргерского вида ─ мужчиной и женщиной в зеленых шляпах. Старик отбивался, но молодой одолевал и даже сбил со старого шляпу. Никто не вмешивался. Я вмешался ─ без слов, жестами. Молодой меня испугался: наверное, принял за полицейского, убежал. Старики ушли, даже не глянув в мою сторону и не сказав "Danke".
Суета сует чужой улицы... Но я тогда уже освоил чужой остров, именуемый Венской публичной библиотекой. "Поэзия растворяет чужое бытие в своем собственном" ─ сказал Новалис. Венская публичная библиотека. Какой-то солидный научный работник вышел из читального зала в вестибюль, вынул аккуратно завернутую очищенную заранее морковку и, сев в кресло, начал есть с заячьим аппетитом. Другой солидный человек, лысый, в шляпе, с толстой пачкой книг в руках, приехал в библиотеку на роликовых коньках. Войдя в вестибюль, он сдал книги в абонемент, роликовые коньки с ботинками ─ в гардероб, и, надев принесенные с собой туфли, вошел в читальный зал. Очевидно, так он приезжал постоянно. Я видел его несколько раз. В один из приездов он сделал в вестибюле пируэт, сбил даму, та упала, откинув далеко в сторону руку с сумочкой. Извиняясь, господин даже заплакал. Эти малые чудачества не казались мне чужими. Среди книг я чувствовал родство душ, я чувствовал общемировую душу, ту самую, которая переселилась из языческой природы в души людей. Под влиянием всех этих мыслей и ощущений я писал ЦРУ-шникам свои соображения о национальной и мировой литературе.
"Национальная культура ─ это почва, но она вполне познаваема. Это ─ необходимый, но не органический элемент культуры. Колосья культуры ─ это сложное духовное сочетание не только неподвижной почвы, но и подвижного всемирного воздуха, всемирной влаги, всемирного неба и всемирного солнца. Без всемирного в национальной культуре царит засуха. Даже фольклор всемирен и является отражением сознания неграмотных низов всемирной культуры. Чем ниже культура народа, тем ближе она к национальной почве, тем сильнее вместо живого органичного хлеба в ней преобладает несъедобный элемент глины и песка.
Кстати, всемирную культуру не следует путать с модным ныне термином "мультикультура". В мультикультуре нет ни всемирной почвы, ни всемирного неба. Это ─ внешне красивые, но безвкусные продукты культуры, которые выращивают искусственной генной манипуляцией разных рас в своих теплицах либеральных мыслителей без почвы и воздуха на химических растворах своих утопических "миролюбивых" построений."
Я писал свой трактат, адресованный ЦРУ, частично в библиотеке и частично в пансионе на Кохгассе, частично днем, под аккомпанемент рояля. Надо мной, этажом выше, кто-то часто играл на рояле. Видно, это были богатые или влиятельные эмигранты, которых поселили в апартамент с роялем. А частично ночью, в тишине, когда утро возвещалось не столько солнцем и пением птиц, поскольку была темная ветреная венская осень без птиц, сколько шумом воды в унитазах с разных сторон и на разных этажах, с окончанием которого за окном начинало светлеть и появлялась знакомая уже вывеска магазина "Масарика" на противоположной стороне Кохгассе.
Наконец, я свое первое на Западе произведение, адресованное ЦРУ, окончил и отправил в Париж, вместе с анкетой о западных радиостанциях, которой, признаюсь, уделил гораздо меньше внимания, чем трактату, примерно перечислив радиостанции и слышимость, а также карту Москвы, отмеченную мной и кошкой Кристенькой, причем Кристя измазанной попкой попала на район Кремля.