С Мордухаем Файволовичем Мордухаевым мы познакомились еще на аэродроме "Шереметьево", с советской стороны железного занавеса. Меня там очень тщательно и настойчиво обыскивали таможенные умельцы, так что это даже привлекло внимание других отъезжающих и провожающих. Сперва обыскивали публично, потом пригласили в отдельное помещение. Думаю, подозрения я вызвал у таможенных хитрецов своим ничтожным багажом. Все ехали в "новую жизнь" с горой чемоданов, баулов, мешков, ящиков, а я ─ с двумя небольшими сумками искусственной кожи и плетеной корзинкой из-под крымского винограда, в которой сидела моя кошечка Кристенька. "Это ─ все ваше богатство? ─ спросил меня насмешливо молодой таможенник. ─ Молодцы!"

Когда самолет приземлился на венском аэродроме, нас встретил представитель израильского учреждения. Увидав мои небольшие сумочки и плетеную корзинку, он сказал в том же тоне и теми же словами: "Это ─ все ваше богатство? Молодцы!" Однако, до этого счастливого момента еще предстояло попрощаться с "родными местами".

Есть лица, которые видишь недолго, а запоминаешь навсегда, лица-символы. Задолго до того, году в 60-м, поехал я автобусом из Киева в Бердичев к родичам, несколько передохнуть от своей штормовой полуголодной жизни среди тарас-бульбовцев и тарас-бульбовских Янкелей. Красивые, скажу, места, красивая дорога. По обе стороны шоссе ─ лесочки, холмики, поля, пасется скотина, вода журчит в речках и прудах, воздух опьяняет, птицы веселят. Сейчас эти места загрязнены, отравлены Чернобылем, а тогда одним своим видом исцеляли нервы, раненные в рыцарских боях с пастухами и мельницами. Я видел рисунки детей, переживших Чернобыль. Что-то в них общее с рисунками детей Холокоста, что-то роковое, какое-то великомученичество, но бытовое, привычное. Жаль, что когда по этой красивой, богатой местности рыскали в 41-м году немецкие зондеркоманды, перед здешними украинскими обитателями не возник призрак Чернобыля, массового слепого несчастья. Может, задумавшись о своей грядущей беде, не радовались бы чужой и не соучаствовали бы в ней с таким рвением.

Мне эта радость хорошо известна, причем из первых рук. Антисемитизм ─ антисемитизмом, но служилое еврейство, тарас-бульбовские Янкели, могли укрыться от него за стенами своих дач, в глубине своих квартир, а то и замаскироваться всяческими "-измами". Я же был один на виду, и потому служилое еврейство меня так не любило и по-прежнему не любит: я их демаскировал, и из-за меня они могут пострадать.

В детстве, где-то в 12 лет, пришлось мне напрямую столкнуться с такой нелюбовью, преследуемому погромной радостью славянских деточек. Они совершенно по-палестински начали забрасывать меня камнями. Мой товарищ пришел мне на помощь. Я тогда занимался спортом, который хоть как-то, наподобие крещения, увеличивал шансы равенства. И вот, вдвоем с приятелем, мы этих славянских палестинцев отогнали негуманно, по Моисееву закону: око за око. Но поскольку численное преимущество было все-таки на стороне славянских палестинцев, мы вбежали на крыльцо какого-то дома, одноэтажного, помню, с занавесочками, и за занавесочками даже бутыли наливочки. Чтобы сзади не зашли, не обошли с тыла, вбежали. И тогда открылась дверь и выглянуло лицо. Я даже не понял тогда и не помню теперь ─ мужское или женское. Как говорят и пишут в прессе, "лицо еврейского происхождения". Оно отворило дверь не для того, чтобы впустить нас и спасти от града камней славянских палестинцев. Оно произнесло почему-то в третьем лице: "Пусть эти мальчики (то есть я с приятелем) уйдут. Тогда те тоже уйдут".

Видел я пакостные лица стукачей, провокаторов-хулиганов, антисемитов высшей пробы, но хуже этого "лица еврейского происхождения" из детства моего в проеме двери ─ не видел. Коллективное лицо. Кого только нет в этом лице. Разнообразные ипостаси от бердичевских обывателей до израильских "прогрессивных" политиков. Это лицо ─ худший и позорный продукт несчастной еврейской истории. Разнообразен и диапазон борющихся за свои права ─ от тех, кто бросает камни, до тех, кто пускал газ в камеры или стрелял в Бабьем Яру.

Но не от борющихся за свои "права" главная угроза. Врагов можно пережить, отбросить, уничтожить. В конце концов, враги ─ это наружное. А как избавиться от своего "лица"? Много подобных "лиц" видел я в моей киевской жизни. Чтобы передохнуть от этих "лиц", созерцал я в далеком шестидесятом еще не отравленную Чернобылем чудную местность: поля, леса, холмы, речки. На остановках пил колодезную воду и на скудные свои "гроши" покупал пахучий ржаной сельский хлеб. Но на обратном пути имел с собой сумку с продуктами, подаренную тетками. Коржики, банку гусиного жира со шкварками и жареным луком, банку свежесваренного варенья из крыжовника и, конечно же, "кухгочку".

Приехал на конечную киевскую остановку в задумчивости, размышляя о своем будущем. Вышел ─ сумку оставил в автобусе висящей на крючке. Минут через двадцать спохватился, бросился назад. Автобус еще стоял на том же месте.

─ Сумка тут висела! Сумку забыл!

─ Шо? Не бачив.

И другой, рыжий, веселый:

─ Вин по-украински не разуме? Вас зогст ду?

Есть такие рыжие славянские типы с еврейским оттенком. Наверное, выкресты в каком-то поколении. Они-то ─ особенно яростные. Но "кухгочку" любят. Он-то, наверное, кухгочку и поел. До сих пор жалко! Коржики, варенье, гусиный жир, "кухгочка" ─ усэ украинци поилы. Помню я тебя, ненько! "Чуден Днепр при тихой погоде".

"Жидов расхватали по рукам и начали швырять в волны (то есть в "чудный Днепр" ─ Ф. Г.). Жалобные крики раздавались со всех сторон. Но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги в чулках и башмаках болтались в воздухе". Такое вот гоголевское вдохновенное описание казачьей гулянки, такое казачье волчье веселье. Думаю, попади в хищные казачьи руки апостол Андрей, еврей из Вифании, то и его бы швырнули в "чудный Днепр".

А либералы? Булы и либералы. Сам Тарас Бульба слиберальничал, спас Янкеля, выкупившего прежде тарас-бульбовского брата Дороша из турецкого плена за восемьдесят цехинов. "Жида будет всегда время повесить, когда будет нужно. А на сегодня отдайте его мне, ─ сказавши это, Тарас повел его к своему обозу, возле которого стояли казаки его. ─ Ну, полезай под телегу. Лежи там и не пошевелись. А вы, братцы, не выпускайте жида". То есть, этакое запорожское подтележное гетто.

Так путем тарас-бульбовского искусственного отбора создавалось тринадцатое колено Израилево ─ нынешние еврейские миролюбцы, прогрессисты, интернационалисты и прочие "полезные евреи". Все из колена Янкеля, все они вышли из под гоголевской телеги. Но панически суеверный страх свой перед антисемитами взяли с собой. Слово "жид", а тем более кобзаревское "жидюга" загоняет их души в яичники, а иной раз ─ и вовсе гонит вон из тела. Кто бы они ни были, какие бы высокие орлиные или львиные должности ни занимали, страх перед словом "жид" великого ли кобзаря, последнего ли мелкого пропойцы не оставляет их.

"Я по национальности не еврей, я по национальности интернационалист". Если так мог сказать Троцкий, этот лев с орлиными крыльями, энергия и талант которого восстановили в 1918 году Россию и ее развалившуюся опору ─ армию, то что говорить о мелких еврейских "интернационалистах". На Украине, этой исторической родине колена Янкеля Подтележного эти интернационалисты особенно препаскудны и сердиты на тех, кто, по их мнению, антисемитов раздражает и возбуждает. А я антисемита всегда особенно возбуждал и раздражал, даже того не желая, своим видом и существованием. И эти Янкели Подтележные меня особенно не любили, да и теперь не любят.

Я думаю, что антисемиты меня особенно выделяли и не любили по той причине, по которой черти не любят художников, изображающих их. Эта тема проходит в "Портрете" Гоголя, это ─ тема Врубеля, которого черти довели до сумасшествия. Изобразить черта ─ значит понять его. А понять ─ значит преодолеть. Антисемит ведь тоже труслив, как черт, боится заклятия. Особенно же знаком мне украинский подвид антисемита, среди которого вырос. Понимаю его внутреннее устройство и могу влезть под его свиную кожу.

Последний привет получил я от украинского антисемита в 1964 году уже в моей московской эмиграции, когда "Юность" опубликовала мой рассказ "Дом с башенкой". В подробном предисловии от редакции было сказано о моей работе в Кривом Роге, а потому именно от криворожского казака пришло письмо в "Юность". Он и в "Правду" тоже написал. Не помню фамилии криворожца. Но помню ─ с родовитым украинским бубликом на хвосте, какой-нибудь "Зубенко".

Такова была чертова злоба громадянина "Зубэнко", что даже видавшие виды зав. отделом прозы М. Озерова и присутствовавший в редакции писатель Борис Балтер ужаснулись этому антисемитскому бешенству в мой адрес. Перевирая место моей бывшей работы, "Зубенко" утверждал, что знал меня, сопровождая это утверждение руганью на грани бандитской петлюро-бендеровщины. Я знал других подобных, но "Зубенко" не знал. А жаль, пригодился бы для коллекции. "Зубенко" писал-доносил, что я сбежал с шахты, и хорошо бы, чтобы умелый журналист "копнул" мою подноготную. Это "копнул" я запомнил.

Я работал на руднике имени Розы Люксембург, "Зубенко" же называл совсем другое место, в котором я никогда не был. Во время аварии, чудом уцелев, я повредил ногу, и медкомиссия обязала начальство предоставить мне работу в конструкторском бюро или в управлении. Но, поскольку начальство держало эти места для своих, мне предложили подать заявление об увольнении по собственному желанию.

Так я оказался в Киеве с трудовой книжкой, но без работы. Так. А не так, как ты написал, громадянин криворожский казак "Зубенко", поганый хохлюга! Все "гукалы" в виршах великого кобзаря или в писаниях "Зубенко", "шо вильну украинску землю" жидюги поработить хотят. Все думали и думаете, что Бога нет, который все видит и слышит, а есть только поп в церкви. И знамение Божье, первый звонок чернобыльский прослушали. Непотребна ваша земля. Ешьте на ней галушки с чернобыльской радиацией. А не поймете Божьего предупреждения, не миновать вам участи Содома и Гоморры.

Слово "жидюга" тринадцатое колено воспринимает с привычным устоявшимся трусливым чувством как данное и должное. Но слово "хохлюга", думаю, особенно испугает и по-интернациональному возмутит. А что ж так, Янкели и Янкелихи Подтележные? В жестокой словесной войне то и другое слово содержит в себе фольклорный украинизм, то и другое связано с украинским бранным обрядом: в виршах ли великих кобзарей, в антисемитских ли панегириках великих повествователей, в частных ли письмах, книжечках и брошюрках антисемитской мелкоты. А мышление великих и мелких, их уровень проповедуемой христианской морали, уровень гражданской честности совпадают.

В современной антисемитской брошюрке некоего Б. Зубенко "Украина, кто нею правыт и хочет правыты" утверждается, что евреи помогали полякам и русским порабощать Украину. В другой подобной брошюрке утверждается, что само слово "еврей" насильно навязано русскими, тогда как по-украински правильно говорить "жид", производное ─ "жидюга". Б. Зубенко и ему подобные нацисты-письменники и нацпрохвессора ─ из тех, кто с собачьим рвением помогал превращать Украину в колониальный немецкий протекторат, а украинцев в крепостных для свиноферм немецких "панив".

Однако, так силен фольклорный антисемитский жар про "жидюг", что это игнорируется, и не менее девяноста процентов стоит за такими паршивыми книжечками и брошюрками, тем более, согласно свободе печати, широко распространяемыми на книжных развалах современной Украины "вид Киива до Лубэнь".

А обижающимся украинским интернационалистам, если таковые имеются, скажу: обращаетесь не по адресу. Обращайтесь к своим братьям и сестрам. Пока будут у них "жидюги", будут и "хохлюги". По крайней мере, у меня, ибо одностороннего гуманизма и интернационализма не признаю.

А ты, "Зубенко", сколько ни показывай свои зубы, а не укусишь больше безнаказанно, не растерзаешь в богдан-хмельницких и прочих своих стаях. Зубы уже частично потерял. А будешь яриться ─ и остальные выбьет Божья рука. Ведь что такое Чернобыль? Это форма слепого геноцида против всех. Но и против тех, кто радовался геноциду, думая что такое несчастье их постигнуть не может. Страшно проклятие против человека, еще страшнее против народа, но самое страшное ─ против Земли. Двадцать тысяч лет, а может, и более будет отравлять Землю чернобыльская радиация.

Пример нелюбви к своей родине показал равноапостольный Данте Алигьери. У немецкого поэта Эммануэля Гейбеля:

Но если можно не любить блистательную Флоренцию, которая, всего-навсего, приговорила заочно Данте к сожжению, а потом выпрашивала его кости у Равенны, то что сказать о Киеве с его Тарас-Бульбами и тарас-бульбовскими Янкелями, по-воловьи убогом Киеве, который годами жег меня на медленном огне! Но сжечь не смог. И костей моих в вязкие кирпичные глины Бабьего Яра не получил. Ни ноги моей, ни костей моих в этой ныне заразной земле не будет. "Эх, танцевала рыба с раком, а петрушка с пастернаком, а цыбуля с чесноком, а дивчина с казаком..."

Жизнь в лицах, история в лицах. По этим "лицам", как по болотистым кочкам ─ назад в Шереметьево, к таможенному "лицу" по фамилии Маканин. Фамилию я узнал, потому что сослуживец окликнул ─ "Маканин?" "А?" ─ и пошел у коллег между делом веселый бытовой разговор. А дело ─ обыск. Тщательно меня обыскивают, и кошечку Кристеньку тоже. "Выньте, ─ говорит, ─ ее". Вынул, держу в руках. Она дрожит, боится, а они все прутья плетеной корзинки перещупали, всю подстилку перетряхнули. А между делом про какую-то Нинку-Зинку говорят, да про ихнее застолье. Гуляки, видать. А Маканин из таможни, как мне показалось, действительно на писателя Маканина похож. По крайней мере, внешне, об остальном не знаю. Чего не знаю, говорить не буду. Велел мне снять Маканин (таможенник) туфли. Я стою в носках, а он острой отверткой тычет в каблуки, в подошвы, в подметки. Ну, ─ думаю, ─ порвет обувь, босиком поеду "свободу выбирать". Тщательно искал, но ничего не нашел. Однако старание показал нешуточное.

Посмотришь ─ сквозь железный занавес муха не пролетит недозволенная. Пролетит только дозволенная. А в самолете смотрю ─ женщина неподалеку выждала немного, пока высоту набрали, и давай золото и драгоценности изо всех мест таскать, укромных и не слишком укромных. Золотые кольца и перстни, драгоценные камни ─ на пальцы, диадему ─ в волосы, платиновое ожерелье ─ на шею. Эх, ─ думаю, ─ взяточник ты, Маканин с товарищи. На мне да моей кошечке рвение показываешь. Пропадите вы тут пропадом со своей советской моралью! А я "выбрал свободу".

Когда вместе с другими, "выбравшими свободу", после проверки я направлялся к самолету, подошла ко мне женщина пожилая, а с ней старик, как выяснилось, отец.

─ Ух, ─ говорит, ─ как вас проверяли. Многие обратили внимание.

А старик спрашивает:

─ Извините, пожалуйста, кто вы? Какая у вас профессия?

─ Писатель, ─ говорю.

─ Ну, тогда понятно, ─ говорит старик, ─ рукописи искали.

─ Не знаю, что искали. Рукописи я с собой не везу.

(Часть рукописей вывез президент Профер, но, разочаровавшись в них по совету консультанта своего Соколова, любимца американского славизма, отослал их моим венским знакомым, тем самым, которые рекомендовали меня фонду доктора Фауста. Другую, большую часть рукописей и блокноты передали мне через Финляндию. Не бескорыстно, конечно, денег заплатить не имел, но отработал натурой ─ пахал и сеял литературную ниву на барина.)

Старик спрашивает дочь:

─ Какие у нас места в самолете? А, извините пожалуйста, у вас? В разных концах? А мы поменяемся, надо держаться вместе. Вы ─ писатель, а я и моя дочь Мирра ─ большие любители литературы. Она инженер-экономист, работала на кабельном заводе, и я там же работал в отделе снабжения. Извините пожалуйста, как вас? Это по паспорту, но писатели, особенно, извините, евреи выбирают себе звучные имена. Вы не выбрали? Ну, хорошо. А я Мордухай Файволович Мордухаев.

В самолете Мордухай Файволович с дочерью действительно оказались рядом. Поменялись с какой-то четой, которая рада была покинуть хвостовую часть, где сильнее качало.

─ Вы как писатель не должны беспокоиться, ─ говорил Мордухай Файволович, ─ на Западе писателей, особенно диссидентов, встречают с распростертыми объятиями. Вы радио слушаете? Солженицын получил многие миллионы долларов и построил себе виллу, Бродский недавно получил полмиллиона долларов, "Премию гения", и купил ресторан. Так и называется ─ "Премия гения". ("Премия гения" в Америке существует, после Бродского ее получил некий грузинский публицист-диссидент. Кажется, его фамилия ─ Челидзе.) Конечно, ─ продолжал Мордухай Файволович, ─ Солженицын и Бродский многие годы провели в ГУЛАГе. Вы были в ГУЛАГЕ? Нет? Ну.., ─ задумался и несколько снизил градус восторга Мордухай Файволович, ─ все равно все будет хорошо. Главное ─ чтоб вокруг были хорошие люди. Кто знает, может быть, вам, известному, знаменитому писателю понадобятся такие люди, как я и моя дочь Мирра, замечательный бухгалтер. Вы, конечно, получите большие гонорары, и вам нужен будет бухгалтер.

Известие, что я не был узником, Мордухая Файволовича насторожило, как городничего мелкий промах Хлестакова. А я, признаюсь, начал немного вести себя, как Хлестаков в неких высказываниях и манерах. Потому что при таком долгом и тягостном непризнании и прозябании приятно побыть важной персоной хотя бы перед Мордухаем Файволовичем. Тогда много еще было невостребованных сил, еще не истрачена была и чудная молодая зависть, которая одна может поддержать в тяготах. Хотелось денег с полмиллиона, веночек гения, бронзовый или лавровый, в зависимости от сезона. Зависть ─ чувство молодое, как любовь. В старости только дураки завидуют, потому что зависть ─ это дорога в будущее.

О зависти написал роман Юрий Олеша, он так и называется "Зависть". О чем там в подробностях, не помню, но первую фразу помню: "По утрам он поет в клозете". Какой-то "модерный" натурализм. Первая фраза определяет стиль романа, а иногда и его идею. Если бы я писал роман о зависти, то выбрал бы другой стиль. Но вряд ли напишу такой роман, многое из того, что мог бы написать, не напишу. Все-таки, в чем-то "лица" преуспели, много отнято было у меня молодых сил. И потому даже такие явно корыстные поклонники, как Мордухай Файволович были к месту. А Мордухай Файволович имел, безусловно, корыстную цель пристроиться с дочерью возле меня, возле моего успеха, в который уверовал, особенно, когда увидел приглашение в Западноберлинскую академию, которое я ему по-хлестаковски показал, чтобы сгладить некоторое разочарование в отсутствии у меня ГУЛАГ-стажа.

─ О, вы там будете на всем готовом, немцы платят большие деньги. Так может мы с Миррой тоже поедем в Германию? Если вас специально пригласили, так у вас там немало знакомых.

Мордухай Файволович так хотел мне понравиться. Когда железный занавес остался позади, ситуация пока все-таки не менялась. Израильское "лицо" встретило меня кисло, если не сказать ─ грубо. Увидев приглашение в Западноберлинскую Академию, "лицо" сказало:

─ К немцам едете? Кто прислал вам израильское приглашение? Почему вы едете по израильскому приглашению?

─ Мне отказали в советском заграничном паспорте.

─ Каково происхождение вашей жены? ─ и сделал отметку в списке.

─ Извините пожалуйста, что я вмешиваюсь, ─ сказал Мордухай Файволович израильскому "лицу", ─ но этот человек ─ писатель, известный писатель.

─ Писатель? ─ иронично перекосило рот израильское "лицо", ─ что ж, езжайте с известным писателем в ночлежку, ─ и подал нам какие-то талоны.

Мордухай Файволович все суетился рядом, не отходя от меня. Перед аэровокзалом нас ждал микроавтобус, и когда я садился в него, то, неловко оступившись, ударился головой о дверной проем. Не то чтоб очень сильно, но ударился.

─ Ой вэй! Ой вэй! ─ крикнул Мордухай Файволович и, подбежав, погладил меня ладонью по ушибленному месту.

Даже дочери, инженеру-экономисту, стало неловко от такого рвения.

─ Зачем ты так делаешь, папа? Что значит? Человек ударился.

В ночлежке, то есть в отеле с объявлением об унитазах на туалете и запахом дезинфекции, Мордухай Файволович сказал:

─ Мы с Миррой не покинем вас. Мы будем рядом все время. Что это за Европа! Клопы! Как в каком-нибудь Хозрятине. Клопы ─ это ведь признак некультурности. Культура является определенным показателем степени развития человека. Это слова Михаила Ивановича Калинина. Он вытащил из чемодана книжку "М. И. Калинин. О коммунистическом воспитании".

─ Мордухай Файволович, зачем вы привезли на капиталистический Запад эту книжку?

─ О, это очень дорогая для меня книга. Мне ее подарили в день победы девятого мая 1958 года. А это для меня большой праздник. Мои ордена и медали мне взять с собой не разрешили. А книжку взять разрешили. Я ведь воевал. Смотрите, вот надпись: "Мордухаю Файволовичу Мордухаеву, участнику Великой отечественной войны. Дирекция, партком, профком кабельного завода".

─ Где же вы воевали, Мордухай Файволович?

─ Где я воевал? В Донской казачьей дивизии.

─ Как же вы были в казачьей дивизии, Мордухай Файволович? Двадцать пять тысяч антисемитов!

─ Не надо преувеличивать. Среди казаков их не больше, чем среди всех остальных, хотя среди остальных их, конечно, много. Но меня хлопцы любили. Они скакали от Москвы до самого Берлина. И я с ними. Шестого декабря 1941 года мы начали контрнаступление под Москвой. Снег был, мороз. Ох, какой мороз! Немцы были замороженные. Вы видели, как мясники рубят мороженное мясо? Так казаки немцев рубили шашками под Москвой. Вся техника тогда замерзла, а кони скакали.

─ И вы, Мордухай Файволович, тоже скакали и рубили?

─ Нет, я не скакал. Я ехал на повозке, я занимался снабжением людей и лошадей. Особенно трудно было угодить ком- и консоставу. Командиры требовали коньяка, а кони лучшего сена. Но рядовой боец, казак, не был привередлив. Был бы самогон вдоволь ─ он и рад.

─ Где же вы доставали самогон и прочее вдоволь, Мордухай Файволович?

─ Где доставали? Грабили тоже.

─ Да, я читал у Копелева, что в Германии грабили и совершали прочие преступления.

─ Какое там в Германии! И в России грабили, и на Украине, и в Польше. Что поделаешь, война. А вы знакомы с Копелевым, ─ спросил он меня уже иным тоном.

─ Нет, не знаком.

─ Обязательно познакомьтесь ─ большой гуманист, борец за права человека.

─ Это правда, за права человека они боролись хорошо. Ведь каждый из них ─ человек. А я за права человека боролся плохо. Вот попал в отель с клопами.

─ Да, верно. Европа ─ и такая некультурность. Возьмите почитайте книгу Михаила Ивановича Калинина. Он очень хорошо рассказывает о клопах.

─ О клопах?

─ О клопах. Книга эта дорога мне как память о родине. Клопы ─ это позор. Почитайте, только потом верните.

Память о родине. В эллинском романе родина дается дважды ─ в результате рождения и ─ после ее утраты ─ в результате подвигов, борьбы, терпения. Подвигом считается не только борьба, но и терпение. На первой, данной мне рождением родине, я пережил много таких подвигов терпения, но первая ночь на второй родине была ужасна, и требовала подвига, на который уж сил не хватало.

Воняло дезинфекцией, дуло из окон, за дверью по коридору беспрерывное хождение и голоса. А главное, свет погасить нельзя ─ клопиный зуд становится адским. Особенно этим посланцам ада нравилась младенческая невинная кровь. Погасишь свет ─ сразу мальчик начинает плакать, зажжешь свет ─ вереницами выползают из-под пеленок, ползут по горлышку, по личику. Говорят, самый злой ─ тамбовский клоп. Это те говорят, кто венского клопа не знает. Потому решил свет не гасить. Кошечку Кристеньку, ныне покойную, пусть земля ей будет пухом, клопы не трогали. Но ее после такого перелома судьбы все время мучила жажда и приходилось ходить в конец коридора к умывальнику с кружкой. Среди всей этой ночной суеты, когда становилось поспокойнее, а где-то ко второй половине ночи и вовсе затихли шаги и голоса, я не знал, что делать. Спать, конечно, не мог и ничего серьезного читать не мог. Да и не было ничего с собой. Поэтому начал читать книгу Калинина.

Всякая ситуация требует своих авторов и своих книг. Пошлый и тяжелый фарс свободы, который мне в первую же ночь довелось пережить, как нельзя лучше дополнялся книгой Калинина о коммунистическом воспитании. Читая ее, я почувствовал некоторое облегчение и даже надежду. Особенно, когда прочитал о клопах: "Клопы ─ это же нетерпимая вещь, это позор, а люди все время задают себе вопрос, каким должен быть человек при коммунизме, каким свойством будет отличаться. (Смех.) Люди разглагольствуют о воспитании детей, а себе в квартире устроили клоповник. Ну что это такое! Разве это культурные люди? Это дворянские тюфяки, сохранившиеся от старого русского общества. (Смех.)" Цитирую по книге, которую много лет спустя приобрел на "фломаркте" (блошином рынке) в Берлине. На книге овальная печать: "Humboldt-Universitaet Berlin. Bibliothek, Slavischer Institut". Даже указана дата приобретения: 4.11.1971. Печать перечеркнута накрест коричневым. Безусловно, после утраты ГДР-овской родины выброшена, подобрана старьевщиками и приобретена мной за марку.

Я так много останавливаюсь на этом эпизоде, потому что именно он дал мне толчок написать эти мои эпистолии. Идея давно мелькала, написать о первой осени на Дунае и связанных с ней мыслях и чувствах. Но все не мог собраться. Тайна творчества, как всякая тайна зарождения во второстепенном, иногда до смешного второстепенном. Увидал Лев Николаевич Толстой сломанный куст репейника, и возникло желание написать о Хаджи-Мурате.

Тему борьбы с клопами Михаил Иванович Калинин затронул среди прочих в своем докладе на собрании партийного актива Москвы второго октября 1940-го года. Время было перестроечное. Приходилось перестраиваться на дружбу и союз с бывшим идеологическим врагом. К приезду Риббентропа разыскали на Мосфильме красное знамя с черной свастикой в белом пятне, которое до того использовали в антифашистских фильмах. В кратком философском словаре под редакцией евреев-активистов Юдина и Розенталя, выпущенном весной 1941-го года, есть понятия "троцкизм", "бухаринцы", но нет определений "нацизма", "фашизма". И сразу после "антипода" идет "антитеза", а определение "антисемитизма" отсутствует.

Дружба-то дружбой, мир миром, но даже последнюю бабу на базаре тогда тревожила угроза войны. Люди покупали в запас спички и мыло, пока еще было возможно. И не прибег ли Калинин к аллегории, говоря так много о борьбе с клопами? Почти следом за антиклопиными тирадами он говорит о "нынешней сложной международной обстановке": "Наш народ должен быть особенно собранным, подтянутым и напряженным в своей бдительности, чтобы наше социалистическое государство готово было встретить любую неожиданность, всякую случайность. В эту точку должны бить все наши общественные организации, литература, искусство, кино, театр и т. д. Это и будет, товарищи, действительно выполнением воли партии, указаний товарища Сталина и заветов Ленина по коммунистическому воспитанию масс в данный исторический период (бурные аплодисменты, все встают, возгласы "Ура!", возгласы "Да здравствует великий Сталин!")".

За чтением М. И. Калинина провел я первую ночь на Западе. А утром сделал первую свою на Западе покупку. У настоящего австрийского мясника с лицом из розового фарфора купил немного колбасы, говяжьей печенки для Кристи и булочек.

Так началось мое возвращение. Главный мотив в "Одиссее" Гомера ─ возвращение. Ибо, в отличие от модернистского романа, в эллинском все может изменяться, кроме целей и чувств.

(Продолжение следует)