Девять лет тому назад (уже девять лет прошло!), а именно, в 1988 году, я был в Нью-Йорке, в первый и, по крайней мере, на сегодняшний день, последний раз, по приглашению Центра культуры эмигрантов из Советского Союза (ещё был Советский Союз). Читал из своих сочинений, в частности, из «Псалома». Публика была разная. Нью-Йоркские Л. Клейны и С. Тарощины тоже были, различимые даже визуально. С недовольными, а то и возмущёнными лицами. Зачем приходят, если так не по душе? На гитаре я не играю, да и нет ещё бардов-прозаиков. Или есть уже?

Для демонстрации возмущения, действительно, некоторые во время чтения «Псалома» вставали и демонстративно уходили. Вспоминается Маяковский: «Вы, гражданин, из ряда вон выходящий…» Один такой, «из ряда вон выходящий», некий пожилой, похоже, Александр Иваныч, если судить по вопросам, которые задавал, выразился даже вслух: «Ваш роман нас не интересует ─ мы все читали Библию».

Да что там старик-эмигрант! Пригласившие меня в Нью-Йорк из Центра культуры сказали мне, что они обзвонили бесконечное множество университетов с предложением моего чтения «Псалома». Я их об этом не просил ─ это они по своей инициативе, чтобы популяризировать меня и, чтобы я подзаработал, ─ так объяснили. Никто не проявил интереса.

Повторяю, я не собирался носиться по университетско-славистским забегаловкам и зарабатывать доллары неправедным путем, читая «Псалом» тем, кто «уже читал Библию». Тем не менее, такой массовый отказ, даже без взаимного сговора, думаю, сговора не было (он и технически вряд ли возможен), но было «общее мнение» ─ такой пренебрежительный отказ меня возмутил, и я поклялся на своем романе «Псалом», как мусульманин на Коране, что никогда не переступлю порога злачных мест, где профессорствуют многие «наши писатели» и прочие представители «нашей литературы».

Поклялся и, слава Богу, возвратился в свой Берлин. Прошло немного времени, что-то около недели ─ звонок из Парижа от Владимира Емельяновича Максимова:

─ Мне на тебя жалобу написали из Нью-Йорка!

─ Жалобу? Тебе? Почему тебе?

─ Не знаю. Только пришла жалоба.

─ От кого?

─ Ну… Несколько подписей.

─ Коллективка? О чем жалоба?

─ Ну… Ты там в Нью-Йорке всех ругал. Зачем это тебе нужно?

Именно, зачем это мне нужно? Может быть, и эти «все» из данного памфлета-диссертации решат написать коллективную жалобу? Напишут Елене Боннэр или Сергею Ковалёву, чтобы защитил их права человека от моих ругательств, или ─ Третьякову, Удальцову, Молодцову. Пусть пишут оптом и в розницу. Препираться я с ними «всеми» не намерен. Однако один раз рассчитаться надо было и отделить от себя «всех». Впрочем, есть ещё один способ.

Лет шесть назад (уже шесть лет!), ещё во времена диалектического материализма, когда к слову «культура» полагалось прилагательное «советская» (также и к газете), я дал интервью ленинградской, ныне петербургской, газете «Смена». «Смена» чего? «Смена» комсомольцами «юных ленинцев отряд» или «Смена» комсомольцами, ушедших в тираж коммунистов? Та же история с «Комсомольской правдой». Уж, если свыклись со словом «смена», добавили бы слово «вех». Ностальгия по слову не нарушена, и суть выражена.

Я сам, признаюсь, чувствую ностальгию по некоторым ушедшим словам из старых романов, например: «Они наполнят рюмки и с криком выпьют за мое здоровье, офицеры, я уверен в этом, разобьют свою рюмку об шпору». Эх, как хорошо, по-гусарски красиво! Офицерская, как говорится, честь. Ностальгическая гусарская фраза, кстати, взятая из Достоевского. Достоевский, подобно иным русским классикам ─ Пушкину, Толстому ─ тоже любил цыганисто писать.

Однако вернемся ближе к «телу», то есть к телесности данного мной в 1990 году интервью «Смене». Прошло немного времени и появляется в «Советской культуре» (газете) отклик некоего… фамилию не помню. Если бы напрягся, то, может быть, и вспомнил бы, но напрягаться не хочу. Надоело с подобными персонами общаться личностно: настроение портит.

Признаюсь, пока писал этот памфлет-диссертацию, за исключением той части, где спорю с Померанцем, всё время испытывал неприятное чувство. Я немало написал нечистых персонажей в своих сочинениях, однако там это смягчалось художественностью, переход же на конкретные личности ─ совсем иное. Одно дело ─ жареная курица, другое дело ─ та, которую резать надо. Мне их «всех» не жалко (кур мне жалко), но неприятно.

Поэтому, чтобы не усугублять неприятное, не буду вспоминать фамилию рецензента моего интервью «Смене», а назову его «Некто». Этот «Некто», правда, не коллективно, а в индивидуальном порядке тоже выразил возмущение тому, что я ругаю «всех», особенно же Мишу (Шатрова), а также иных «всех»: Бродского, Анну Андреевну, Товстоногова. Тут «Некто» явно тащит туза из рукава. Не помню, что писал о последних, но вряд ли подходит слово «ругает» ─ оно не соответствует моим взглядам на вышеупомянутых.

Иное дело «Миша» (Шатров). Возможно, «Некто» явно симпатизирует драматургу поста номер один, и хотел таким образом через чёрный ход ввести «Мишу» (Шатрова) в приличное общество . «Ну, и досталось же Мише Шатрову, ─ как-то в этом роде пишет и, более того, ─ за такое, ─ пишет, ─ в прежние времена вызывали на дуэль». (Еще одно ностальгическое слово ─ «дуэль».) В прежние времена на дуэли убили Пушкина, на дуэли убили Лермонтова, убили юного гения французской математики Эвериста Галуа.

Сравнивает себя с Пушкиным. Ге-Ге! Ха-ха-ха! Уровень сарказма «всех» поклонников талантов 60-х, 70-х годов, «всех», кто вытаскивал счастливый билетик в прогрессивные театры на спектакли «Миши» (Шатрова), Рощина, Радзинского (Радзинского, не уступающего по коньюнктурному обонянию и либерально-прогрессивному обаянию Евтушенко и воскуривающего сладким дымком новому святому мученику православной церкви Николаю Кровавому) и прочих, мне известен.

─ Простите, но я думаю…

─ Ах, товарищ думает! Товарищ ─ философ! Товарищ ─ Аристотель или Монтень! (Слыхал, что некий критик Иван Роднянский назвал мою философию доморощенной. Wunderbor! ─ замечательно. Выращиваю, как герань на окошке.)

─ Но я считаю…

─ Ах, товарищ считает, товарищ ─ математик, товарищ ─ Лобачевский! (С математиком Шафаревичем меня уже Григорий Соломонович сравнил.)

Вот такой сарказм. А ныне этот сарказм ещё по миру пошел. Как сказала одна дама из ближнего израильского зарубежья (Воронель) проездом из Тель-Авива в Берлин: «Он вообразил, что только у него есть талант, все остальные ─ ничто» (persone). У меня на подобные высказывания хорошая злая память. Даже имени этой дамы Воронель не помню: то ли Зоя, то ли Зина, а высказывание помню ─ не как цитату, а по сути.

Нет, Зоя или Зина, все мы немного таланты, «немного лошади». Разумеется, речь идет о людях в возрасте. Молодежь ─ дело другое. У молодых и молодящихся сейчас модно быть бездарным, и стыдно быть талантливым. Это нечто вроде кепки козырьком назад и джинсовых брюк, рваных на коленках и заднице.

Но мне уж не по летам ходить с дыркой. Даже модный художник Кабаков рваные штаны не носит, а несёт их в выставочный зал и гениально вешает на гвоздь. А мне уж, немодному, куда? Тем более, я ─ не модный, наоборот ─ архаист, несущий рваные штаны не в выставочный зал, а портному.

Альберта Эйнштейна упрекали в том, что его теория менее элегантна, чем теория Ньютона. Он ответил: «Если хотите познать действительность, оставьте элегантность портному». Поэтому архаично думаю, считаю, сравниваю себя, сравниваю с Пушкиным и Достоевским. На то и мера, чтоб себя сравнивать.

Сравнивайте себя тоже, леди и джентльмены милостивые! А стреляться хотите ─ что ж, выходи, «Некто», месье Дантес второго подъезда, квартиры не помню, писательский дом у метро «Аэропортовская». Будем стреляться. Но на газовых пистолетах. Пусть вместо крови текут слезы.