Нынешний французский президент голлист Жак Ширак, кстати, не только ростом, но и статью и конфигурацией своей удивительно похож на самого де Голля. Лица, правда, разные, у де Голля более заостренное, а у Ширака круглое. Я о Шираке стишков писать не намерен, как С.В. Михалков о петухе — де Голле, хотя Ширак хорошо по-русски рифмуется, но в прозе о нем скажу. Есть такие столбообразные фигуры, о которых говорят “шпагу проглотил” и в которых отражен характер фанфарона, любящего говорить фразисто. Причем оба столбообразны, так что создается впечатление, что между де Голлем и Шираком хоть телеграфные провода проводи. Впрочем, судя по прошлым высказываниям де Голля и нынешним Ширака, меж ними беспроволочная связь, что-то вроде чародейства Калиостро, дающего советы с того света. Французы считают себя одной из самых остроумных наций Европы. Французская история, однако, это не подтверждает. Нация, где преобладает столько водевильного пафоса, особым остроумием не отличается в главных вопросах жизни. В мелочах, в водевильных мелодрамах Лабиша и Бомарше, в сатирах Мольера — другое дело. Однако именно эти авторы показывают, что происходит с французами, когда они теряют остроумие. Ведь именно в делах серьезных остроумие особенно необходимо. При всей склонности итальянцев к театральности трудно себе представить, что героем или вождем итальянцев мог бы стать Тартюф. Итальянский дуче Муссолини на первом своем этапе все-таки провел социальные реформы в интересах низших слоев. А что сделал для Франции де Голль? То, что де Голль не выиграл войну против немецкой оккупации, хотя ему и приписывается вклад в выигрыш войны, я уже писал. Но как он проиграл войну с арабским Алжиром, которого политически и милитаристски поддерживал советский империализм? Надо ли было эту войну проигрывать, другой вопрос? Многие авторитеты, в том числе военные, считают по сути петеновскую капитуляцию де Голля предательством. Однако, дело не в этом. Колониальную войну можно было окончить и вничью, почетным миром, как в конце концов окончилась вьетнамская война. Однако, как де Голль, герой Франции, не сумел выиграть войну, так он не сумел и проиграть. Удачно проиграть войну, может быть, более высокое искусство, чем войну выиграть. Проигрыш войны во Вьетнаме не стал для Франции катастрофой, не привел к фактической оккупации Франции, а алжирская война, которая велась со взаимной жестокостью, привела к тому, что миллион французов был из Алжира изгнан, многие убиты, имущество французов конфисковано. В то же время арабская масса ринулась во Францию, образовав многомиллионное арабское лобби, подчинив Францию своим интересам и навязав ей свои нравы, обычаи и законы. Где же хваленый французский патриотизм? Где национальная гордость? Где, наконец, на худой конец, рожденный во Франции наполеоновский шовинизм, названный по имени наполеоновского сержанта Шовинье? Как садизм имеет своей оборотной стороной мазохизм, так шовинизм, рожденный во Франции, имеет своей оборотной стороной также рожденный во Франции коллаборационизм. От слова “сотрудничество”, которое подменено. И этой подменой Франция обязана не только Петену, но также и де Голлю и Шираку. Притом, если при Петене коллаборационизм, по крайней мере в определенной парижской интеллектуальной среде, пусть подспудно, но осуждался, и существовало пассивное сопротивление, хоть и на уровне недовольства от отсутствия в магазинах требухи, то при де Голле и Шираке коллаборационизм стал модой и даже является прогрессивным. Конечно, под другим наименованием. Коллаборационизм — сотрудничество с арабским миром. Во французской же прессе, особенно нынешнего времени, он принял совершенно бесстыдные формы проарабской и антиизраильской активности. Притом, если во время прошлой немецкой оккупации пропагандой сотрудничества занимались газеты правого фашиствующего направления, то ныне пропагандой сотрудничества с арабским национал-исламизмом занимаются центристские либералы из “Ле Монд”, консерваторы из “Фигаро”, социалисты из “Либерасьон”, католики из “Ле Круа”, коммунисты из “Юманитэ”. Все эти газеты и журналы мне известны, и я с ними прежде тоже коллаборировал, т.е. сотрудничал, правда, в другом смысле и на другой основе. Знаю, что по направлению эти органы и раньше были не слишком дружественны еврейскому государству, а более склонны к арабскому миру. Но все-таки ранее они старались хоть приличия соблюдать, хоть какое-то шаткое равновесие соблюдать. Теперь это шаткое равновесие и всякие приличия потеряны. Надо также сказать, что всеобщая неприязнь к немцам во Франции во времена немецкого коллаборационизма существовала, а после немецкой капитуляции вылилась в эксцессы, убийства безоружных немецких солдат и офицеров на авеню Клебэр и в прочих местах. Но отношение французов к арабам иное, и арабскую оккупацию, перешедшую в колонизацию, французы переносят гораздо легче. Тем более магазины и рестораны при арабских национал-исламистах не те, что при национал-социалистах — рыбы вдоволь, а в требухе нет надобности, поскольку на среднестатистического француза приходится теперь где-то 100 кг мяса в год, а это для среднестатистического француза главное. Во Франции много церквей, посвященных тому или иному святому, но по-настоящему французы молятся в своих святых ресторанах. Если, конечно, арабы не осерчают и не подложат туда бомбу, как уже случалось. И после арабских бомб французский про арабизм от того не изменился. Представляете себе, если б евреи хоть раз подложили бомбу. Какая бы погромная дрейфусиада началась?

О порабощении Франции. К слову сказать, среди прочих требований арабских терористов, подкладывающих бомбы во имя освобождения своих собратьев и для усиления борьбы с сионизмом (куда уж усиливать!) было и требование замены во Франции христианства на мусульманство. Перед всеми иными требованиями французы капитулировали, последнее пока не удовлетворили. Но если деголлевщина во Франции будет продолжаться, поддержанная газетами, а значит, и частью коллаборирующего населения, то кто его знает? Появится исламская республика Франция, член Лиги исламских стран. Можно допустить любые фантазии в нынешней французской политической фантасмагории. Неужели, никто не сопротивляется? Сопротивляются. Сопротивляется Ле Пэн и его сторонники. Разве это не ваш позор, мадам и месье, что национальные интересы Франции защищает от национал-исламизма и оккупации последователь сержанта Шовинье. Выступая по французскому еврейскому радио, я сказал тамошним еврейским либералам: “Не надо вам встревать в ссору между Ле Пэном и арабами на стороне последних” — “Как? Он французский националист, он шовинист, он расист!” Ну, если уж говорить о расизме, то худших расистов, чем арабские национал-исламисты не найти. Притом Ле Пэн — расист у себя дома, а арабские исламисты — расисты в чужом доме. Конечно, Ле Пэн говорит глупости, нелепости (газовые камеры Аушвица лишь эпизод войны и т.д.), однако разве только Ле Пэн говорит нелепости и глупости? Может, он просто не знает, что Гитлер проиграл войну даже не морально, а чисто военно-оперативно очень в большой степени из-за своих газовых камер. Точнее, из-за геноцида украинских евреев, которым он отдал предпочтение даже перед захватом Москвы. Вместо того, чтобы идти на Москву по сухим дорогам, как предлагал победитель Парижа Манштейн, Гитлер повернул войска на Украину. Но что требовать от сержанта, если интеллектуалы — журналисты, профессора и прочие привилегированные верхи Франции проявляют историческое невежество, а то и просто фальсифицируют историю в своих речах и на страницах своих газет. Каков бы ни был Ле Пэн, он еще ни одной синагоги не поджег. Мне просто интересно, что пишет связанная с Ле Пэном пресса о погроме арабскими бандитами и хулиганами, притом в условиях полной безнаказанности, еврейских синагог, домов культуры и прочих еврейских учреждений в той самой Франции, в которой свобода, равенство, братство. Илья Эренбург, которого начало немецкой оккупации 1940 года застало в Париже, сообщает: “В квартале, где жили евреи — выходцы из восточной Европы на улице Родье метались в ужасе бородатые старики. Немцы забавляясь, их попугивали. [...] Всего навсего через год на Украине они погнали этих стариков, а также женщин и детей во рвы на расстрел”[29]. Ныне, я слышал, в Стратсбурге молодые арабские хулиганы окружили раввина и издевались над ним. Позор и проклятие Франции с ее свободой, равенством и братством! Появившиеся лицемерные протесты никого обмануть не могут. Это все равно, что сыпать чистый пепел Холокоста на свои нечистые головы или нечистыми словами оплакивать по- крокодильи на страницах своих газет рядом с антиизраильской злобой. Такой разгул возможен только в условиях бесстыдного правительства во главе с Шираком и, что еще хуже, в условиях полного взаимного бесстыдства французских газет, потому что президенты приходят и уходят, а газеты остаются, как и Эйфелева башня, с которой, может, очень скоро начнет кричать муэдзин или какой-нибудь исламский проповедник, полный злобы на ев реев. Илья Эренбург пишет о временах немецкой оккупации: “Новая газета “Ля Франс” учила читателей: В каждом из нас есть крупица еврейского духа. Поэтому надо учинить внутренний душевный погром”[30]. Я знал некоторых сотрудников-журналистов из “Фигаро”, “Ле Монд”, “Либерасьон”, “Нувель Обсерватер”, некоторые бывали у меня дома, у некоторых я бывал, брали у меня интервью. Частица того, что “Ля Франс” называет еврейским духом, т.е. библейско-христианским миропониманием и мироощущением, в них существовала, однако, судя по нынешнему направлению французской прессы, эта частица подвергнута душевному погрому. Они уже учинили такой погром в себе, ибо их писания мне напоминают плевки на собственный подбородок или в собственную душу. О чем же пишут французские газеты и что сообщается в радиообзорах французских газет? В Израиле, как я уже говорил, засилье левого направления со всем подобным перекосом. Во Франции ни левых, ни правых, ни либералов, ни коммунистов, ни католиков в писаниях о Ближнем Востоке. Никакой демократической разноголосицы. Все поют в общем хоре на одной высокой ноте — на арабской, антиизраильской. В этом вопросе так было издавна. Голлист Ширак с пафосом заявил недавно в Ливане о предоставлении Францией этой стране независимости в 1943 году. Какой Францией: генерала де Голля или генерала Денца? Хотя во многом разницы между ними не было — тот же флаг, тот же гимн — “Марсельеза”, тот же девиз “Вив ля Франс”. Старые франко-арабские связи не только надпартийны, но и надидеологичны еще с тех времен, когда идеологией французов было — к какой стороне примкнуть, чтобы оказаться среди победителей. Тут были некоторые разногласия, но не в отношениях с арабами. В 1943 году Франция предоставила арабам Ливана независимость, а арабам Палестины предоставить не смогла, несмотря на эсминцы класса “Шевалье Поль” и ожесточенные рукопашные схватки вблизи ливано-палестинской границы. Деголлевцев не называли тогда французами, чтобы не путать их с французами-вишистами. Французы воевали с французами, причем их ожесточение представляется мне по сравнению с ожесточением советско-германского или даже англо-немецкого фронта чем-то вроде схваток гвардейцев с мушкетерами из “Трех мушкетеров”. Но лозунг был общий “Вив ля Франс”. И цель на Ближнем Востоке была общая — проарабская Палестина. Моше Даян против этой цели французов воевал и получил пулю в глаз. Однако тогда на Ближнем Востоке не было мирного процесса, с помощью которого хотят ныне достичь этой цели, т.е. проарабской Палестины. Существовал разумный моисеев принцип — око за око. Голубая мечта иерусалимского нацистского муфтия не осуществилась, хоть и по сей день нынешний иерусалимский муфтий с мечети Аль Акса — арабской святыни, построенной на древних еврейских костях, призывает к уничтожению евреев. А современный родной племянник прогитлеровского муфтия, нацистского исламиста, лауреат Нобелевской премии Мира Арафат не отказался от арабской голубой мечты, умело сочетая мирный процесс с интифадой. Идеи, вообще-то, международной.

Онкель Роммель, дядя Роммель, как его называли дети Геббельса, слал с Ближнего Востока сладости деткам Геббельса, может быть, и Гитлеру. Гитлер был сластена. В Париже на площади Трокадеро с парапета смотровой площадки Эйфелевой башни, пейзаж которого тогда не был испорчен уродливыми безликими башнями многоэтажек парижских предместий, заполненных ныне арабскими массами, Гитлер с воодушевлением топнул ногой. В кафе на Трокадеро Гитлер с аппетитом съел большой кусок эльзасского торта и теплый французский саварен с ромом и со взбитыми сливками. Во Франции тогда было голодно, и со сладостями было туго. Французские газеты сообщали, с какой жадностью глотали слюну французы, глядя как Мюллеры брали пирог с маком и проглатывали. Но я думаю, что Гитлер глотал специально для него изготовленный эльзасский торт и французский саварен под жадными взглядами французских коллаборантов, опекаемый агентами гестапо. В голодную свою венскую молодость у сластены Гитлера не было денег на австрийский торт “Заахен” и на “Гугель хупф — ванильную бабу”. Начинающий художник и несостоявшийся архитектор мечтал о Париже, об Эйфелевой башне, о парижской опере и прочем, что не мешало ему впоследствии дать распоряжение, к счастью, не исполненное, стереть Париж с лица земли.

Арабские национал-исламисты, как известно, тоже сластены со своей, конечно, восточной спецификой, шербет и прочее. Но, может быть, почувствовав себя неуютно в Париже, они тоже захотят стереть его с лица земли? Начало уже положено — бомбы на улицах, в магазинах, ресторанах. Однако о прошлой истории, как и о мертвых, многие придерживаются принципа помнить или хорошее, или ничего. Этот принцип в отношении мертвых я считаю неправильным, а в отношении истории он вообще опасен. Тогда в начале сороковых прошлого века при всех разногласиях французские генералы де Голль и Денц сходились в вопросе об арабской политике. Чтобы осуществить мечту арабов — сбросить еврейское население Палестины в море, которое в Палестине заменило бы Бабий Яр и Аушвиц. И Роммель, лис пустыни, тоже придерживался того же мнения. Правда Петен, Лаваль и Денц были более либеральны: “Евреи будут изгнаны из новой Европы и новых арабских государств”. Куда изгнаны, не сказано. Возможно де Голль был в этом вопросе не менее либерален, несмотря на свою натуру консервативного офицера в духе антидрейфусаров с их лозунгом “Да здравствует армия! Долой жидов!”, подхваченным тогда не только консьержками, но и интеллектуалами. Так что Эмиль Золя оказался в одиночестве. Но тогда хоть сами французы юдофобствовали, а ныне и в этом вопросе потеряли свой национальный суверенитет, коллаборируя с арабскими погромщиками и переполняя свою прессу антиизраильскими проарабскими писаниями. Особенно “Ле Монд”, которая в общей антиизраильской гонке держится на пол-ноздри впереди. Правда “Ле Монд” пытается настичь еженедельник “Экспресс”. Но с “Экспресс” я не общался, а с “Ле Монд” общался, повторяю, не политически, а литературно. Политически они и тогда были мне чужды, однако чуть-чуть сдерживались, объективничали, как полагается респектабельной газете, а не какой-нибудь “Правде”. Теперь в своем антисионизме не только “Правду” догнали, но и к “Штюрмеру”[31] подбираются. Там, у “Штюрмера”, в большом почете были карикатуры. Карикатура “Еврейская армия в Палестине”: тонкий солдатик в английской круглой каске с шестиконечной звездой на груди, которую гитлеровцы заставляли носить евреев; к нему прижался раввин, смешно изображенный с большими острыми усами и круглыми глазами, а против огромный мускулистый араб, засучив рукава, грозит тяжелым кулаком. Отчего бы не взять эту карикатуру в “Ле Монд”, тем более что владелец копирайта Штрайхер умер. Повешен в Нюрнберге, своем родном городе, а наследники сбежали в Аргентину. Штрайхер, из всех нюрнбергских висельников единственное негосударственное лицо, — журналист, коллега многих нынешних писак, и частный издатель газеты “Штюрмер”. Но по бесноватому юдофобству превзошел даже многих гитлеровцев. Гитлер со своим черным чубом внешне напоминает черта, выскочившего из табакерки, а Штрайхер, заплывший жиром, с яйцеобразной лысой башкой, скорее, чтоб не обижать свинью, жирного червя. Но темпераментом превзошел многих. И Геббельса, и Гитлера. Не знаю, какие были последние слова Гитлера, склонного к депрессивным перепадам и поддерживающего себя шведскими таблетками, добываемыми Борманом, но когда вешали Штрайхера, он крикнул американским сержантам, одевавшим на его сальную шею петлю: “Вы празднуете свой красный Пурим!” Это были последние слова оберюдофоба, после чего он замечательно захрипел. Мне нравится, когда такие замечательно хрипят. Я думаю, библейский Амман также замечательно хрипел. И повесили Аммана на дереве, которое он приготовил для Мордехая (книга Эсфири, капитул 5, стих 10). В месяц адар[32], как говорят, произошло чудо спасения евреев от истребления. Хотя чудом я бы это не назвал. Чудо, повторяющееся на протяжении десятилетий, — закономерность. Говорят, смеется тот, кто смеется последним. Я бы сказал, плачет тот, кто плачет последним. Хоть еврейский народ пролил много слез, в конечном итоге последними всегда плакали его враги. В честь этого вражеского плача и возник веселый еврейский праздник Пурим. Невежественные поганцы, выдумавшие кровавый навет потребления евреями христианской крови (потребление крови, вообще, запрещено в кошерной пище), тут просчитались. Вы думали бы лучше про уши, ибо вражьи уши евреи действительно потребляют во время веселого праздника Пурим. Гоменташи — это уши Аммана. Традиционно треугольной формы, испеченные из дрожжевого теста с начинкой из мака, меда и изюма. Эдакое веселое сладкое людоедство. Ибо в древние пещерные времена евреи, которые тогда еще не были евреями, а были, как и остальные, обыкновенными пещерными троглодитами, должно быть, поедали уши своих врагов. Это, может быть, осталось в подсознании. Один знакомый африканский людоед, я о нем еще когда-нибудь напишу, но не здесь, конечно, рассказал мне, что у жареного человека наиболее вкусны уши. Я ему верю, поскольку признаюсь, что, не будучи набожным евреем, потребляю свинину и считаю уши жареного поросенка деликатесом. Так что, может быть, евреи, которые по Библии самый древний народ божьего мира, инстинктивно в Пурим, веселый праздник избавления от врага, стремящегося уничтожить евреев, едят печеные из теста уши своих врагов, а не какие-нибудь носы или что-нибудь другое. Так я предполагаю. Но о Пуриме, веселом празднике, надо бы напомнить тем, кто в очередной раз мечтает сотворить геноцид против евреев и, что, по-моему, одно и то же, против еврейского государства. “Татомордхиго” — так убийство государства на эсперанто. И не только таким мечтателям, но и тем, кто с ними коллаборирует. Такие моральные “крибрубо”, что на эсперанто означает “урод”, к печали и к моему великому возмущению существуют и внутри Израиля в левых интернациональных кругах, подтверждением чему служит г-н эрудит, изложивший свои соображения в частном письме.

Красота, как физическая, так и моральная, разнообразна, уродство, физическое и моральное, однообразно. Как физические уроды, идиоты однообразны и подобны лицами, так моральные уроды однообразны и подобны своими идиотскими мыслями, даже если они облекаются в интеллектуальную упаковку. Как-то они друг друга находят, как-то они друг с другом перекликаются, перемигиваются, перешептываются. Разве не характерно, что президент Израиля Вейцман, к счастью, бывший президент, своей недостойной старостью опозоривший свою достойную молодость, сошелся с нынешним президентом Франции Шираком. При посещении некоторое время тому назад Шираком Израиля Ширак вел себя не только проарабски и антиизраильски, но и внешне смешно. На улицах Восточного Иерусалима он с искаженным лицом перед телекамерами как французский торговец капустой ругался с израильтянами, его сопровождавшими, — якобы, не дают ему общаться с дорогими палестинцами. “Я сейчас прерву свой визит и уеду”, — орал Ширак. А те ему еще вежливо объясняли обстановку в Восточном Иерусалиме, что по голове могут ударить, не разобравшись в его, Ширака, проарабских чувствах. Натаниягу лично объяснял со связанным с этим этикетом. Эту односторонность Ширака заметили и отметили даже немецкие журналисты, которые сами большой объективностью в арабо-израильском конфликте не отличаются. Ширак выступил перед палестинцами в так называемом палестинском парламенте, но отказался выступать в Кнессете. Когда один из депутатов Кнессета назвал Ширака антисемитом, тот саркастически рассмеялся техническим смехом провинциального актера из водевиля. Насчет антисемитизма Ширака еще раз вспоминается точное определение Хэмингуэя, который сказал, что в Америке есть люди, которые сами еще не знают, что они фашисты. Или у Мольера в “Мещанине во дворянстве” главный герой, впавший в манию величия, даже не подозревает, что он говорит прозой. Возможно, Ширак действительно не знает и не подозревает, о чем он говорит. Может, и французская пресса сама не подозревает, кто она в действительности. Как, впрочем, и иные израильские интеллектуалы левого миролюбивого направления, большие сторонники ближневосточного мирного процесса и притом по главному вопросу мирного процесса, который они кощунственно признают вопросом о существовании еврейского государства.

Я французским владею не блестяще (это мягко говоря), но, тем не менее нынешние французские газеты просматриваю. Потому что не надо хорошо владеть французским, чтобы понять антиизраильскую, проарабскую французскую прессу. По фотографиям, по карикатурам, по заголовкам, по тем или иным фрагментам я все-таки могу понять с помощью франко-русского и русско-французского словаря. Тем более, что между Францией и Россией, между французским и русским языками давние связи — давний коллаборасион. Стрелка-указатель в парижском метро — “sortie”- выход. Идут по направлению стрелки, то есть ищут туалет. Вспоминаю в который раз Салтыкова-Щедрина “литературно-политический нужник”, просматривая французские газеты. “Глаз” труднопроизносимое слово “зъе”, что-ли. Зенки. “У, зенки бы мои тебя не видели”. Вот именно, зенки бы не видели. Интересно общее французское слово “томбе”- падать, “бэссэ” — понижать, “пердр” — терять. Падать духом — “пердр кураж”. Последнее особенно понятно по русски. Падать и терять — нечто подобное по-русски и по-французски. Что упало, то пропало. Отсюда понятие “пердр кураж” — терять дух. Листаешь нынешние французские газеты, даже не владея французским языком, и все равно ощущение “пердр кураж” — “потеря духа” как у Салтыкова-Щедрина в литературно-политическом нужнике. Падать можно по всякому, можно падать честно и с достоинством, но можно терять и совесть, и здравый смысл. И обуреваемым общим хоровым направлением, оглушенным собственной риторикой, ослепленным истинно проарабскими идеями можно даже терять инстинкт собственного самосохранения. “Пердр кураж” — терять дух. Я читал, где-то в дореволюционное время был хор донских казаков, который исполнял донские казачьи песни, своеобразно подпевая с другого конца “пердр кураж”, но по нотам. Хор этот пользовался большой популярностью среди иностранцев, особенно французов, которые тоже любят “а ля рюс” - все по-русски. Раньше в России простонародье, особенно лакеи, любили говорить по-французски, конечно, не так хорошо, как французские лакеи или кухарки, но все-таки говорили. Смердяков у Достоевского по- французски выражался. Или у Аверченко, о русском писателе-эмигранте, выехавшем в Париж: “Русский пароход покидал русские берега, отправляясь за границу. Опершись о борт, стоял русский писатель рядом со своей женой и тихо говорил: “Прощай моя бедная истерзанная родина. Уже на горизонте маячит Эйфелева башня, Нотр Дам, Итальянский бульвар. Но еще не скрылась из глаз моих ты, моя старая, добрая, так любимая мной Россия” и т.д.”. Я не намерен вместе с Аверченко смеяться над этим бедным писателем, потому что и сам был подобным, отличаясь все-таки, как и многие из моей эмиграции от эмиграции прежней тем, что те, уезжавшие, еще в России знали, что нужник, то есть уборная, по-французски не “сортир”, а “туалете” или еще проще “кабинет”, то есть где заседают у Маяковского прозаседавшиеся. По-моему, у Маяковского, веселого сатирического похабника, был и тайный смысл. Сильны французские мотивы у Маяковского. “Он был монтером Ваней, но в духе парижанина себе присвоил звание - электротехник Жан”. “Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли Москва”. Умер в Москве, поскольку в Париж умирать его не пустили. Не пустили быть похороненным на кладбище Сент де Женевьев де Буа. Насчет “умереть” особый разговор, но жить я тоже хотел в Париже, и, как уже писал, это одна из тех немногих ошибок, которые я не совершил. Русский писатель у Аверченко, попав в Париж, начал писать: “Я есть большой замерзавец на свой хрупкий организм”. “Послушай”, — робко возразила жена, — “Разве есть такое слово “замерзавец?” “Ну да, человек, который быстро замерзает”. Пишу дальше. “Очень Вас прошу, подайте мне”, — сказал этот молодой господин, — “один застегай, немножко посенфре (картошки) и одну рюмку рабиновку”. “Кто такая рабиновка?” — “Это такая дю водка”. — “По-моему это еврейская фамилия. Рабиновка — жена Рабиновича”[33]. О Рабиновиче в Париже в те времена Аверченко писал более-менее спокойно, без той неприязни, которую мы встречаем в нынешних писаниях французских газет. Тогда во всем времена были совсем другие. “На улице Сен Мишель облюбовал себе рагу из кролика”. Очевидно, в те времена кроличьи фермы преобладали над индюшачьими, и рагу из кролика было чем-то вроде индюшачьих крыльев — “крыльев советов”, как их называют нынешние эмигранты, которые едят их пока еще не удается устроиться в приличное учреждение, например, на РФИ[34] — французское радио. Не знаю, как оплачивается герою Аверченко служба на улице Мербур, но, судя по всему, офранцузился он достаточно быстро и стал писать: “Была большая дождика. Погода была, что это называется “Вертикаль бюжу”. Один молодой господин ходил по одной улице по имени сей улицы Крещатик. Ему очень хотелось манже. Он заходил на конюшню сесть на медведя и поехать в ресторан, где сказать гарсону: “Рабинович, одна расстегайчик-сухан”. — Уже и кухни перепутал, не то что языки. Но те, кто первоначально питались рагу из кроликов, и те, кто первоначально ели “крылья советов”, в деле языкознания отличались друг от друга тем, что последние начинали, как правило, с нуля и потому сумели сохранить русский, освоив бытовой французский. С нуля начинать легче, путаницы нет. Легче отделить один от другого. Конечно, твердого правила нет. Но у меня такой опыт. Идиш, еврейский жаргон, который я знаю не блестяще, но все-таки знаю, первоначально помогал, а затем мешал мне освоить немецкий. Во французском, как мне сказала учительница, при моем не блестящем, мягко говоря, знании у меня было неплохое произношение того, что знал, но я не доучился, о чем не жалею. Зачем мне французский, если я теперь не только не намерен там жить, но даже туда приезжать. Лишние языки обременяют, так же как и лишние вещи. По крайней мере, меня.