Сфинкс доставил меня – нас – к большому клину с плоским верхом, выпирающему внутрь земель из краевой стены. На первый взгляд это треугольное сооружение имело почти пятьсот километров в основании, где оно сливалось со стеной, и четыреста километров от основания до вершины. Повсюду, кроме вершины, внешняя поверхность клина выглядела однообразно ровной. Надвигающаяся планета заливала его бледно-розовым сиянием, похожим на последний свет сумерек.

Когда мы начали снижение, на вершине клина стали заметны мельчайшие тени – конструкции, которые все увеличивались; и наконец я убедился, что они огромны – дюжина километров минимум. Тонкая дуга, похожая на верхнюю часть лука, тянулась по вершине и исчезала за ней. С конца этого лука спускались тонкие тросы, поддерживая еще один комплекс сооружений, каждое из которых могло бы вместить в себя небольшой город.

Фортенхо, возникший слева, смотрел не наружу через иллюминатор, а на меня, с пугающей сосредоточенностью.

– Скажи, что ты видишь, юноша, – попросил старый дух.

– Это командный центр, – рискнул предположить я.

– Верно, – подтвердил он с гордостью, будто экзаменовал сына, который показывал хорошие результаты. – И не просто командный центр, а Картограф, ядро данных о структуре колеса. Мятежные Предтечи вывели из строя автоматизированные системы управления Ореолом, прежде чем погибли от инфекции. Остался только Картограф, но этого будет достаточно.

Трое смотрителей расположатся здесь, чтобы передавать расчеты Картографа всем остальным. Они смогут получать от нас сигналы, но в остальном будут практически слепы и глухи, что значительно усложнит нашу работу. Однако…

Изображение заколыхалось и пропало. Вернувшись, Фортенхо казался взволнованным и даже расстроенным, если только для него, вдвойне изолированного от живых, такое было возможно.

– На один из вопросов мы вот-вот получим ответ, – сказал он. – Крепись, юноша. Мы не будем заниматься управлением собственноручно. Да помогут нам боги.

Боевой сфинкс маневрировал вокруг изящных сооружений, которых, похоже, не коснулись недавние битвы. Мой разум уже был переполнен визуальными впечатлениями; мне теперь хотелось просто выспаться и спокойно разобраться со всем увиденным и с моими реакциями на него.

Я больше не чувствовал рук!

Веки опустились, мысли лихорадочно смешались, но передохнуть не удалось. Накренившись и подлетев со скоростью шершня к стене, сфинкс резко остановился и быстро состыковался с ней. Люк открылся. Смотритель, хранивший в себе Фортенхо, спорхнул со своего места, а мое кресло широко раскрылось и вынесло меня на длинной бледной ленте, как язык выталкивает нежелательный кусочек пищи.

На мгновение я как будто увидел свое тело сверху. Оно открыло глаза.

Затем мы опять стали одним целым, но непривычное чувство не исчезло. Что-то изменилось после той идиллии в фальшивом лесу.

Я стоял на ровной плите, окруженной множеством других платформ. Некоторые были плоскими, другие выгибались внутрь или наружу; одни находились выше меня, другие ниже. Каждая была обращена к дисплею, на котором светились сложные изображения планеты с волчьей мордой и дальнего отрезка колеса, крупные планы поврежденных участков и даже другие станции управления.

– Вот он, Картограф, – произнес Фортенхо.

– Почему мы одни?

– Одни ли? Наслаждайся этим, пока можешь, – ответил он.

Стена позади нас задрожала: другие корабли пристыковались и высадили еще девять человек и столько же смотрителей. Смотритель Фортенхо неожиданно подтолкнул меня к круто изогнутой стене. Я подумал, что придется ползти, но оказалось, что я могу идти по стене в сторону другого уровня, под прямым углом к тому месту, где мы вышли из сфинкса. При обычных обстоятельствах такая резкая перемена заставила бы мой желудок взбунтоваться, но я ничего не почувствовал.

Других людей, в основном старых, загнали на другие платформы. Лишь двое были такими же молодыми, как я.

Райзера здесь не было.

С противоположной стороны появились те, кому, согласно полученной от Фортенхо информации, должен быть передан непосредственный контроль. В мою голову будто впилась ледяная сосулька.

Я и мои спутники в наших странствиях видели, что делает со своими жертвами Искажающая болезнь. О том, чтобы эти несчастные не умерли на последней стадии чумы, заботились особые разновидности брони. И все это происходит по воле таинственной машины, которую лорд-адмирал называет Композитором и которая, похоже, существовала еще в его время.

Но те, на кого я смотрел сейчас, не были плодами дьявольского созидания, щедрого на леденящие кровь формы.

Голова Предтечи, вся в гноящейся чешуе, досталась двум туловищам с четырьмя ногами…

А вот огромный ком подрагивающей плоти, покрытый бахромой из свисающих придатков, с десятью дряблыми руками и ногами, волнообразно перемещающими эту массу…

Твари были обвиты сдерживающими или поддерживающими устройствами: гибкие жгуты, тонкие сети из проводов и трубок, исходящие из голубого металлического диска. Рядом зигзагами ползло нечто вроде змеи, подняв туловище. Из груди существа показалась плоская голова с настороженными глазами; то, что осталось от лица, было искажено болью. Я узнал глаза Предтечи – косые, серые, умные. Они напомнили мне глаза Звездорожденного или Дидакта.

Меня охватила жалость, смешанная с ужасом.

– Я не смогу это сделать, – прошептал я. – Пусть они все умрут. Дайте мне умереть. Пусть все закончится прямо здесь!

– Если все закончится здесь, человечеству тоже придет конец, – возразил Фортенхо. – Все, что ты знаешь, все, кого ты знаешь, всё, что когда-либо знали они, – исчезнет! Встань и сразись за свою расу. Это наш последний шанс.

Отвага бестелесной сущности не воодушевила меня. Я выдохся, мои эмоции отступили под напором паники, превратились в ничто.

Но паника подарила мне слабое облегчение. По крайней мере, я все еще что-то чувствую!

Смотритель Фортенхо чуть отлетел и выстрелил дротиком, который впился мне в бедро. Паника сразу исчезла, и с ней отключилась часть моего разума, отвечающая за суждения, решения и стремление к выживанию.

Я даже улыбнулся.

– Это продлится недолго, – предупредил смотритель. – После эйфории вернется здравое мышление. Будь осторожен: тебя оценивают.

– Кто? – прохрипел я, вытирая слюни с губ.

Фортенхо казался таким далеким – жучок, заблудившийся в калейдоскопе полов, монстров и светящихся занавесей.

– Кто меня оценивает? Зачем?

Никакого ответа.

Змееподобное существо, разглядывавшее меня, приблизилось к нам. Оно свернуло мясистый хвост, опутанный сеткой, проводами и обрывками липкой ткани, приподнялось и вытянуло верхнюю конечность. Одновременно из накренившейся платформы выдвинулся тонкий столбик, встретившись с его серыми цепкими пальцами.

Трансформированный Предтеча с косым страдающим взглядом встал поустойчивее…

…рассмотрел меня…

…и принял управление.

Позади меня воспарил смотритель лорда-адмирала. Из машины что-то вытекло на мою голову и на туловище монстра, и платформы перед моим взором сменились панорамой с далеким колесом и планетами.

Поворачивая голову, я рассматривал все в малейших деталях. Должно быть, мои «глаза» были разделены сотнями километров. Дистанция между Ореолом и планетой сокращалась, часть колеса начала искривляться из-за гравитационного притяжения каменно-ледяного шара.

Из символов, возникших внутри и вокруг этих объектов, мне были понятны лишь несколько. Но угрюмый Предтеча рядом со мной, чье присутствие я ощущал как умственно, так и физически, все понимал отлично и направлял мои руки, попутно шепча подсказки.

Прикосновения его конечностей вызывали жалость, отвращение, отчаяние. Меня все донимал вопрос: почему нужны мы двое? Однако регулировка, осуществляемая нашей удивительной командой по всему кольцу, давала результат.

Ореол диаметром в тридцать тысяч километров прецессировал под новым углом, обратясь к приближающейся планете, чей диаметр составлял чуть менее десяти тысяч километров. Оба объекта стремительно сближались, но масса планеты грозила сильно повредить колесо задолго до столкновения или даже разорвать его на части, поэтому подключились другие системы. Смотритель, разлагающийся Предтеча и то немногое, чему меня научил лорд-адмирал, помогали мне следить за происходящим и даже что-то понимать.

Предтеча, руки которого (или которой – поди разбери) лежали поверх моих на панели управления, испытывал боль, которую я едва мог вообразить. Деформированная конечность давила все слабее и слабее. Я предположил, что контроль не может осуществляться только человеком, но сколько еще продержатся эти бедолаги, прежде чем превратятся в лужи слизи, что бы там ни предпринял Композитор для сохранения их жизни?

Искажающая болезнь – Потоп – перекроила эти организмы, подготовила их к новому существованию, очень мало оставив от индивидуальности и самосознания. Но и оставшегося хватало, чтобы эти создания помнили о своем долге и желали исполнить его, пока они не разложились полностью или пока Искажающая болезнь не навязала им другую судьбу, представить себе которую едва ли смог бы даже молодой, наивный Чакас.

Сейчас провода и сетка удерживали их от такой участи.

То, что мы обнаружили в клетке Предтеч в озерном поселении, Фортенхо назвал Могильным Разумом. У лорда-адмирала с этим именем было связано полустертое воспоминание, что сам Изначальный был не одним существом, а… тремя? Четырьмя? Пятью? Дюжиной? Фортенхо так и не узнал точное число.

Разлагаясь, теряя прежние личности и перерождаясь, эти существа миллионы лет назад соединились в самый ранний Могильный Разум. Он был чем-то намного бóльшим, чем совокупность его составляющих.

Судя по обильному потоотделению, вы уже были свидетелями таких превращений. Но, как испуганные дети, вы не до конца поняли их значение.

Я же познал его. И все еще познаю.