Размеренный громкий стук вторгся в сны Десейна.

Он увидел себя заключенным в огромный барабан, чей пульсирующий грохот пронзал ему мозг. Каждый удар резкой болью отзывался в висках, раненном плече, животе. Он сам был этим барабаном! Вот в чем секрет!

Губы пересохли. Рот был словно пылью набит. Возникало ощущение, будто его нёбо покрылось струпьями, а язык распух и полностью заполняет рот.

Господи! Когда же прекратится этот грохот?

Вскоре Десейн проснулся окончательно. Его состояние напоминало не очень удачную пародию на похмелье. Тело было спеленуто одеялом и простынями, которые накрепко зафиксировали больное плечо. Плечо, кстати, болело значительно меньше, и это было хорошо! Но что делать с головой, как остановить этот дикий грохот?

Десейн попытался пошевелить рукой, и в ней будто вспыхнули тысячи крохотных иголок.

Через узкую щель между шторами в комнату проникал солнечный свет. В его остром луче кружились пылинки. Луч слепил и одновременно завораживал.

Чертов грохот!

– Эй, там! Открывайте!

Десейн узнал этот низкий голос. Марден, капитан дорожной полиции. Но что он тут делает в столь ранний час? Десейн взглянул на часы – десять двадцать пять.

Грохот возобновился.

– Подождите минуту! – крикнул Десейн, и звук собственного голоса отозвался в голове приливали боли. Но, к счастью, грохот прекратился.

Десейн облегченно вздохнул и выбрался из простыней. Стены комнаты принялись в бешеном темпе вращаться вокруг него. Что за черт? С похмелья с ним такого не бывало.

– Открывайте дверь, Десейн!

Да, это Марден.

– Сейчас, – просипел Десейн.

Что с ним происходит? За обедом он пил только пиво. И вряд ли его жуткое похмелье вызвано этим невинным напитком. А может, это отсроченная реакция на газ?

Пиво.

Нечто важное было связано с этим словом!

Медленно, чтобы резким движением не вызвать новый приступ головной боли, Десейн повернулся к ночному столику. Да, на нем стояла бутылка пива, и Уилла предусмотрительно оставила рядом с ней открывалку. Десейн сорвал крышку и принялся жадно пить. Волны облегчения поднялись из желудка и будто залили все его существо. Он поставил пустую бутылку на стол и встал. Клин клином вышибают. Джаспер вышибают Джаспером. Во рту Десейн ощущал уже знакомый грибной привкус.

– С вами все в порядке, Десейн? – кричали из-за двери.

Черт бы тебя побрал! Он попытался встать, но голова закружилась и к горлу подступила тошнота. Десейн прислонился к стене, тяжело дыша. Я болен, решил он. Где-то что-то подцепил. Ощущение было такое, что пиво в его желудке словно закипело.

– Откройте дверь, Десейн! Немедленно!

Секундочку! Секундочку…

Покачиваясь, Десейн добрался до двери, отпер ее и отступил на шаг.

Дверь распахнулась, и за ней оказался Марден, в форме капитана дорожной полиции, с петлицами, сияющими на воротнике. Его каска с прозрачным забралом была сдвинута на затылок, обнажив повлажневшие от пота рыжие волосы.

– И что? – усмехнулся он. – Мы были так заняты, что не могли полчаса открыть дверь?

Марден вошел в комнату и закрыл за собой дверь. В левой руке капитан держал хромированный термос. Какого черта он явился, да еще с термосом?

Держась одной рукой за стену, Десейн вернулся к постели и сел на ее край. Марден проследовал за ним.

– Надеюсь, все наши хлопоты окупятся, – сказал он.

Десейн взглянул в узкое лицо капитана, на прищуренные глаза, в которых затаилась насмешка, и вспомнил его фантастический вездеход, сопровождаемый сворой злобных собак. Да, там, верхом на этой адской машине, Марден был на своем месте. В самом облике капитана сквозило некое превосходство. Казалось, он с презрением глядит вниз, на этот-мир-населенный-одними-глупцами. Откуда у него это? Может, этот взгляд вообще свойственен сантарогийцам? И помощник шерифа в Портервилле опознал этот взгляд в самом Десейне – как и тот тип на «Крайслере».

Неужели и я такой же, как они все?

– Я принес вам немного кофе, – произнес Марден. – Похоже, вам он не помешает.

Он открыл термос и налил в его крышку-чашку порцию горячего янтарного напитка. Исходящий от кофе пар нес в себе сильный запах Джаспера. Почувствовав это, Десейн с трудом сдержал дрожь, а в голове его вновь запульсировала боль, причем синхронно с ритмом колебаний на поверхности кофе в чашке. Взяв чашку обеими руками, Десейн запрокинул голову и принялся с жадностью пить. Кофе произвел на него такой же эффект, как и пиво – тошнота отступила, а в голове прояснилось.

Марден налил вторую чашку. Десейн поднес ее к лицу, вдыхая густой аромат Джаспера. Головная боль стала утихать. Кофе манил его, привлекал, причем не просто как средство от похмелья.

– Пейте! – произнес Марден.

Десейн пригубил. Кофе успокоил его.

И в Мардене уже не ощущалось превосходства – состояние Десейна его, видимо, забавляло. Что забавного может быть в похмелье?

– От этого Джаспера прилично сносит крышу, верно? – спросил Десейн, возвращая чашку Мардену.

Капитан сосредоточился на термосе – надев крышку, он принялся аккуратно завинчивать ее.

– Его ведь можно перебрать? – не унимался Десейн, помня то, что сказала вчера Уилла.

– Слишком большие дозы вызывают нечто подобное похмелью, – признал Марден. – Когда вы привыкнете, все наладится.

– Вы явились, чтобы сыграть со мной в доброго самаритянина? – усмехнулся Десейн. Он уже начинал злиться.

– Мы нашли ваш «Кемпер» на дороге в Портервилл и очень обеспокоились. Такие машины просто так не бросают.

– Я и не бросил.

– Вот как? Что же вы сделали?

– Решил прогуляться.

– И создали нам всем много проблем, – заметил капитан. – Если вы хотите экскурсию по кооперативу и его хранилищам, это нетрудно организовать.

– Безопасную экскурсию с надежным гидом, полагаю?

– Ведь именно этого вы и желаете.

– Значит, вы явились, чтобы арестовать меня?

– Арестовать? Нет.

– Но как вы узнали, где я находился?

Марден, взглянув на потолок, произнес:

– Все вы, молодежь, одинаковые. У этой Уиллы в голове сплошь романтические глупости. Хотя врать она не умеет. Наверное, как и все мы. – Он посмотрел на Десейна. – Вы лучше себя чувствуете?

– Да.

– Ну что ж, вы способны на многое, как я вижу. – Марден поджал губы. – Кстати, мы доставили ваш «Кемпер» сюда. Он припаркован снаружи.

– Вот как? Спасибо!

Десейн разглядывал свои ладони, чувствуя, как ярость и отчаяние овладевают им. Он знал, что объектом его ярости был не Марден. Не были им ни Дженни, ни доктор Пиаже. Никто конкретно, ни один человек как таковой не вызывал в Десейне злости, и, тем не менее, эти эмоции переполняли его существо настолько, что его начинало трясти.

– Вы уверены, что с вами все хорошо? – спросил капитан.

– Да, нормально, – ответил Десейн.

– Ну что ж, ладно.

Он отвернулся, но Десейн успел заметить, что Марден улыбнулся.

И именно на этой улыбке, а не на самом человеке сфокусировалась вся ярость Десейна. Ох уж эта улыбка! Она воплощала саму суть долины Сантарога – непомерное самодовольство, сочетаемое с чувством превосходства над прочими людьми, да еще любовью к всяческим тайнам. Десейн вскочил на ноги, подошел к окну и отдернул шторы.

Яркое солнце заливало простирающийся перед гостиницей цветник, через который тек небольшой ручей, а дальше – широкую лужайку, чьи неровные границы тянулись полосами в заросли секвойи. Тяжелый зной обволакивал неподвижные дубы и высушенные солнечными лучами склоны холмов. Десейн насчитал три столба дыма, которые поднимались вверх в неподвижном воздухе, а вдали заметил сине-зеленую ленту реки.

Да, эта долина – воплощение пасторальной красоты. Но она же была и объектом его ярости, как понял Десейн. Сантарога – островок цивилизации в диких джунглях. Он представил долину в виде пирамиды, под поверхностью которой – непроницаемой, прочной, вечной – бурлила жизнь. И за этим непроницаемым фасадом – Десейн это знал наверняка – Сантарога производила с населяющими ее людьми некие манипуляции. Человек утрачивал индивидуальность, надевал маску, и она делала его неотличимым от всех прочих жителей долины. Всех здесь объединяло нечто, и настолько, что каждый сантарогиец становился продолжением всех прочих сантарогийцев. Они были подобны лучам, исходящим из отверстия в темном занавесе.

Но что лежало по ту сторону занавеса?

Именно там, думал Десейн, и находился объект его ярости.

Долина жила под властью злых чар. Сантарогийцы оказались в плену черной магии, воплотившейся в форме безликой пирамиды.

Как только Десейн осознал это, ярость его исчезла. Он понял, что у него тоже есть место в этой пирамиде. Она напоминала естественные пирамиды, существующие в дикой природе, и отличало ее от них лишь одно обстоятельство. Основание пирамиды долины Сантарога прочно утвердилось в земле и простирало свои корни глубоко во влажные промозглые пещеры. Теперь Десейн понимал стоявшую перед ним задачу.

Обстоятельством, которое делало долину Сантарога уникальной, был Джаспер. Где бы ни находился сантарогиец, он всегда возвращался сюда, словно зачарованный. Или наркоман, ищущий то, без чего не мыслит своего существования – дозу зелья. Десейн вспомнил собственную реакцию на Джаспера. Тот присутствовал в пещере в огромной концентрации, и Десейн вдыхал его легкими, впитывал всеми порами своей кожи.

Позади него в комнате пошевелился Марден, Десейн обернулся и посмотрел на него. Да, каждый сантарогиец является продолжением пещеры и живущей там субстанции, а в долине действует наркотический эффект, подобный эффекту от диэтиламида лизергиновой кислоты, иначе – ЛСД.

Но каков механизм, вызывающий этот эффект? Возникает сдвиг серотонинового баланса?

Мозг Десейна работал с необычайной ясностью, анализируя варианты, определяя пути дальнейших размышлений.

– Если вы уже в норме, – произнес Марден, – то я, пожалуй, пойду. И, если вам вновь взбредет в голову совершить ночную прогулку с риском сломать шею, сообщите нам.

– Естественно, – кивнул Десейн.

По какой-то причине эти слова вызвали у капитана взрыв смеха. Так, смеясь, он и покинул номер.

– Черт бы вас всех побрал, сантарогийские умники, – пробормотал Десейн и вновь отвернулся к окну.

Мера объективности – вот в чем заключается его проблема. У Десейна не было подопытных кроликов, он должен ориентироваться только на свои ощущения. Что он испытывает под воздействием Джаспера? Резкое обострение всех чувств и умственных способностей? Не таков ли эффект и от ЛСД? Все это требует тщательных сравнений и оценки. А в чем причина его утреннего недомогания? Этих жутких симптомов похмелья? Он был лишен источника воздействия?

Десейн переключился на самих сантарогийцев, на их личностные особенности. Откуда в них эта настороженность, непривычная манерность поведения, безупречная, принципиальная честность в поступках и словах? Может, та открытость, с какой сантарогийцы говорят о своих самых тайных проблемах, как раз является следствием этой обостренности чувств и ясности мыслительных процессов? Можно ли солгать человеку, который, даже не глядя на тебя, способен угадать твои самые секретные мысли и желания?

Десейн чувствовал, как перед ним раскрываются все новые и новые пути исследования. Преграды рушились, словно карточные домики, однако новые горизонты таили и новые тайны.

Дженни.

Десейн опять вспомнил, как Дженни пришлось исключить из группы испытуемых, когда в университете проводились работы с ЛСД. Она не продемонстрировала никакой реакции. Люди, организовавшие эксперимент, хотели в этом разобраться, но Дженни отказалась им помочь, после чего в отчете против ее имени появилась запись: «Аномальная реакция». Сам же эксперимент закончился провалом и, соответственно, громким скандалом.

Дженни.

Напевая что-то под нос, Десейн прошел в душ. Голова его напряженно работала. Плечо болело гораздо меньше, несмотря на то, что он изрядно перенапряг его во время своей ночной вылазки… А может, и благодаря ей – он его неплохо разработал.

Одеваясь, Десейн решил позвонить Дженни. Вдруг удастся вытащить ее на ленч? Перспектива увидеться с любимой наполнила его душу радостью. Он чувствовал себя ее защитником, спасителем. Их эмоциональная взаимозависимость была столь очевидна! Что это, если не любовь? Эти чувства вряд ли поддадутся анализу, их можно только переживать.

Но если он любит Дженни, то обязан спасти ее от влияния долины, разорвать злые чары, которые держат ее в плену. И она должна помочь ему в этом – хочет она этого или нет, знает об этом или же пребывает в неведении относительно его планов.

Раздался резкий стук в дверь.

– Войдите! – отозвался Десейн.

Появилась Дженни и закрыла за собой дверь.

Она была в белом платье, красном шарфе и красных туфлях, в руке – красная сумочка. В этом наряде ее кожа казалась темнее, чем обычно, и производила впечатление чего-то экзотического. На мгновение Дженни задержалась у двери, не отпуская ее ручки. Широко раскрытые глаза изучающе смотрели на Десейна.

– Дженни! – воскликнул он.

Одним быстрым движением она пересекла разделявшее их расстояние и оказалась в объятиях Десейна. Ее горячие мягкие губы соприкоснулись с его губами. От нее исходил легкий пряный аромат. Наконец она отстранилась от Десейна и посмотрела ему в лицо.

– Дорогой, милый! Я так испугалась! Мне казалось, ты упал с откоса, разбил машину и теперь лежишь под ее обломками. Потом позвонила Уилла. Зачем ты все это делал?

Приложив кончик пальца к носу Дженни, Десейн легонько нажал.

– Я вполне способен позаботиться о себе сам, – произнес он.

– Я же ничего не знала! А как сейчас? Ты хорошо себя чувствуешь? Я встретила внизу Эла. Он сказал, что принес тебе кофе от Джаспера.

– Да, я вышиб клин другим клином.

– Другим клином? Но почему ты?..

– Слишком много вопросов, Дженни. Прости, что заставил тебя нервничать, но у меня работа.

– А, вот ты о чем!

– Я должен выполнить работу, за которую мне платят.

– И ты дал слово, я полагаю?

– Это важно, но это – далеко не все.

– Тогда они от тебя не отстанут и потом.

– Увы, это так, Дженни, любовь моя.

Она улыбнулась:

– Мне так нравится, когда ты называешь меня своей любовью!

– Не пытайся сменить тему.

– Из всех тем – это самая лучшая.

– Согласен. Но давай поговорим об этом в другое время.

– Как насчет сегодняшнего вечера?

– Какая ты настырная! Из-под тебя не вывернешься!

– Я знаю, чего хочу.

Не выпуская Дженни из объятий, Десейн внимательно смотрел на нее. Что сказала Уилла? «Дженни знает, что делает»? Но что бы это ни означало, он нисколько не сомневался в том, что она любит его. Любовь была в сияющем взгляде Дженни и в нежном голосе, и ошибиться в ее чувствах было нельзя.

И, тем не менее, двое его коллег уже расстались здесь с жизнью, и Десейн все меньше верил в то, что это была случайность. А боль в его собственном плече, а также обстоятельства, в которых он получил эту травму, практически не оставляли сомнений.

– О чем это ты задумался? – спросила Дженни, глядя на него снизу вверх.

Десейн глубоко вздохнул.

– Можешь достать мне Джаспера?

– Ох, едва не забыла! – воскликнула она и, высвободившись из его объятий, принялась исследовать свою сумку. – Я же принесла тебе сыр и пшеничные крекеры на завтрак. Они из холодильника дяди Лоренса. Я знала, что они тебе понадобятся, потому что…

Дженни запнулась и, вытащив из сумки коричневый бумажный пакет, протянула Десейну.

– Вот они! – сказала она и, помедлив несколько мгновений, добавила: – Гил! Ты спросил о Джаспере.

– И что в этом такого?

Он взялся за пакет, но Дженни, казалось, не хотела отдавать его, крепко держась с другой стороны.

– Я не хочу обманывать тебя, – произнесла она.

– Обманывать? Но как и с какой стати?

Она сглотнула, и в глазах ее блеснули слезы.

– Вчера вечером мы дали тебе чересчур большую дозу, а потом ты еще полез в эту дурацкую пещеру. Утром было совсем плохо?

– Да, жуткое похмелье, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Я плохо помню, как это происходит с детьми, но, по мере того, как человек растет, его метаболизм приспосабливается. Когда я принимала участие в том идиотском эксперименте с ЛСД, утром у меня было сильное похмелье. – Она провела пальцем по лбу Десейна. – Бедняжка! Я была в городе утром, просто дядя Лоренс заставил меня помогать ему в клинике. Он сказал, ты в полной безопасности. Уилла тебя вовремя вытащила.

– А если бы она не успела? Что произошло бы тогда?

Дженни закрыла глаза, словно ей было больно.

– Так что? – не унимался Десейн.

– Ты не должен об этом думать.

– О чем?

– С тобой это не может произойти в любом случае. Дядя Лоренс говорит, что ты – не тот тип.

– То есть я не превращусь в такого же зомби, какого видел в кооперативе?

– Зомби? О чем ты говоришь?

Десейн рассказал о том, что накануне случайно увидел через открывшуюся дверь.

– А, эти… – Дженни отвела взгляд. – Гилберт! Ты собираешься включить это в свой доклад?

– Возможно.

– Ты не должен этого делать.

– Почему? Кто они и как здесь оказались?

– Это наши люди. И они – полезные члены общества.

– Но у них же не все дома!

– Да.

Она посмотрела на Десейна так, что ему показалось, будто ее глаза пронзают его душу.

– Но если их отсюда заберут, – продолжила она, – нам, сантарогийцам, будет плохо. Поверь мне.

– Верю.

– Я знала это.

– Им сильно не повезло, и Джаспер разрушил их личность?

– Гилберт! – воскликнула Дженни. – Это совсем не то, что ты думаешь. Джаспер – нечто совершенно замечательное. Мы называем его «горючим для интеллекта». Он способен отворить человеку глаза и слух, он выводит сознание на небывалую высоту… – Она запнулась и посмотрела на Десейна. – Впрочем, ты и сам прекрасно знаешь.

– Я видел, как все это выглядит, – отозвался он.

Десейн взглянул на пакет, который Дженни держала в руках. Что было в этом пакете? Что приготовила долина Сантарога человечеству? Дары рая или ада? Злые чары, о которых он размышлял, или же безграничная свобода чувств и ума?

– Как хорошо, что ты об этом все знаешь! – проговорила Дженни.

– Но почему вы об этом не кричите со всех крыш?

– Гил! – Она осуждающе посмотрела на него.

Неожиданно Десейн подумал о том, как бы отреагировал на все это Мейер Дэвидсон, сам Дэвидсон и его когорта – жадные до дела молодые сотрудники и проницательные сотрудники постарше.

То, что сейчас Десейн держал в руках, являлось для них абсолютным злом. Для этих людей в их странно похожих друг на друга черных костюмах, с холодными глазами, которые только и привыкли, что все взвешивать и отвергать, люди долины были врагами, их следовало победить. Десейн пришел к выводу, что для этих людей врагами были вообще все покупатели. Да, Дэвидсон и ему подобные нещадно травили друг друга, друг с другом конкурировали. Но в своем кругу они разделяли твердое убеждение, что их общим неприятелем были массы людей, существующие за пределами круга, внутри которого совершаются понятные только Дэвидсону и ему подобным финансовые операции.

Это единодушие сквозило во всем, что они говорили или делали. Их речи изобиловали тарабарщиной вроде «рефлекс-ориентированный уровень позиционирования упаковки», «пространственно-временной интервал эффективности контейнера», «предел поддува» и «порог приемлемости». Это был язык «для своих», язык военных маневров и столкновений. Они знали, на какой высоте нужно установить полку с упаковкой какой-нибудь ерунды, чтобы покупатель, не задумываясь, машинально схватил ее. Они все знали о «пространственно-временных интервалах» – о том, какой ширины должны быть контейнеры для определенных товаров. Понимали, сколько воздуха нужно поддуть в пакет, чтобы тот выглядел более выгодной покупкой. Они также были прекрасно осведомлены о том, сколько времени можно позволить на манипулирование ценой и упаковкой, прежде чем покупатель встанет в «позу отказа».

А мы – их шпионы, усмехнулся Десейн. Психологи и психиатры, а также разнообразные специалисты по «социальным наукам» являются разведывательным отделом этой армии маркетологов.

Он понимал все маневры этой огромной армии, знал обо всех предпринимаемых ею тайных операциях, позволявших держать ничего не подозревающего потребителя в полусонном состоянии, в котором тот был способен купиться на любой трюк и приобрести любую ерунду. Как бы ни вели себя командиры этой армии по отношению друг к другу, они свято чтили внутренний кодекс – ни один из них не мог предать общее дело, выболтать непосвященным планы их совместных военных действий.

Никогда еще Десейн не думал о маркетологах в таком ключе. Размышляя о грубовато-наивной честности, с которой писали свои рекламные объявления сантарогийцы, Десейн мял в руках принесенный Дженни бумажный пакет.

Так что же все-таки делает с ним этот Джаспер? Он отвернулся от Дженни, чтобы скрыть волну ярости, поднимавшуюся в нем. Надо же! Представить такое! Армии!

Нет, в долине Сантарога от Джаспера не спрятаться. Да и задачи его расследования этого не предполагают.

Я обязан внедриться в их сознание, напомнил себе Десейн. Должен жить их жизнью, думать их мыслями.

Теперь он видел ситуацию так, как видели ее Дженни и все сантарогийцы.

Они вели нечто вроде партизанской войны. Их способ существования был неприемлем для чужаков, живущих за пределами долины. Сама же Сантарога представляла немалую угрозу для олигархов, правящих в мире денег, и единственным спасением для сантарогийцев были изоляция и тайна.

Да, кричать со всех крыш – это не решение. Неудивительно, что слова Десейна возмутили Дженни.

Он повернулся и посмотрел на нее. Она терпеливо стояла, ожидая, пока он закончит свои мыслительные упражнения. Дженни ободряюще улыбалась, и Десейн неожиданно увидел в ней всех сантарогийцев. Они были не кем иным, как индейцами, которые хотели жить по-своему, так, как подсказывали им их инстинкты. Проблема заключалась в том, что они жили в мире, который не хотел оставаться безучастным. Этот мир стремился сделать всех людей – в культурном отношении – совершенно подобными друг другу.

Пытаясь соотнести и сопрячь оба мира – мир Джаспера и мир чужаков, – Десейн почувствовал, что ему страшно жаль Дженни. Сантарога будет уничтожена, в этом не было сомнений.

– Я уверена, что ты все понял, – произнесла Дженни.

– Вашего Джаспера поставят в один ряд с ЛСД и прочими наркотиками, – сказал Десейн. – Его назовут «сантарогийский гашиш» и объявят вне закона. На этом ваше существование завершится.

– Я никогда не сомневалась в том, что ты все поймешь после того, как познакомишься с Джаспером поближе. – Дженни скользнула в его объятия и прижалась к нему. – Я верила в тебя. Я не могла ошибиться.

Десейн не находил слов, чтобы ответить ей. Глубокая печаль овладела им. Он познакомился с Джаспером накоротке. Он был подвергнут обработке.

– Конечно, ты должен подготовить свой доклад, – продолжила она. – Если откажешься от данной затеи, это ничего не решит. Они найдут кого-нибудь еще. А нам это порядком надоело.

– Да, мне придется написать доклад, – кивнул Десейн.

– Мы понимаем.

От голоса Дженни его едва не бросило в дрожь. «Мы понимаем». Кто они, эти «мы»? Те, кто рылся в его сумке, кто едва не убил его. Кто фактически убил двоих его коллег.

– Почему ты дрожишь? – спросила она.

– Знобит.

Десейн вновь подумал о той составляющей своего «я», которая всплыла в его подсознании – о том древнем существе, что, подобно динозавру, подняло голову над тонкой пеленой его сознания. Это существо опять было с ним – оно замерло в ожидании, изучая то, что с ним происходит.

– Сегодня я работаю всего полдня, – сообщила Дженни. – Кое-кто из моих друзей устраивает пикник на озере. Они хотят встретиться с тобой. – Она откинулась назад в его объятьях и добавила: – Да и я хочу им тебя показать.

– Мне сейчас не до плавания.

– Твое травмированное плечо! – покачала головой Дженни. – Но наше озеро такое красивое в это время года! Вечером мы разожжем костер.

Которое из ваших «мы» станет это делать?

– Отличная мысль, – кивнул он.

Произнося эти слова, Десейн недоумевал – почему он боится? Ведь не Дженни же является источником страха – не эта желанная, красивая девушка. Он боится другую Дженни – Дженни-богиню-долины-Сантарога…

Какие жутковатые мысли лезут в голову! Десейн усмехнулся собственным фантазиям. Похоже, он слишком глубоко вник во все нюансы жизни долины и ее обитателей. Впрочем, это профессиональная болезнь любого психоаналитика – на все смотреть через призму логических построений.

– Отдохни, и в полдень встретимся внизу, – произнесла Дженни. – Она шагнула к двери, но около выхода обернулась и добавила: – Ты ведешь себя очень странно, Гил. Тебя что-то беспокоит?

В голосе Дженни Десейн уловил новую, незнакомую нотку. С ним говорила не Дженни, переживавшая за человека, которого любила – искренне и сильно. Дженни – холодная и отстраненная – изучала его, словно пыталась оценить и понять, насколько он опасен.

– Да ничего особенного! – отозвался Десейн, стараясь говорить бодро и весело. – К тому же хорошая компания и вкусная еда излечат от чего угодно!

– Ну что ж, тогда до скорой встречи! – сказала Дженни с той же отстраненностью во взгляде.

Десейн проследил, как закрылась за ней дверь. У него возникло ощущение, будто он играет перед какой-то особенной, специализированной камерой, и та отслеживает различные отклонения от поведенческой нормы. Неожиданная, ни с чем внешне не связанная мысль пришла ему в голову: они хотят подвергнуть анализу и разложить по полочкам все составляющие моей личности, характера, жизненного и научного метода.

Но кто «они»?

Десейн понимал, насколько опасен этот вопрос.

Пакет с едой лежал на его ладони. Десейн смотрел на него, одновременно ощущая и то, насколько он голоден, и явную опасность, которую несла в себе эта еда. Не исключено, что прием Джаспера чреват необратимыми изменениями.

Десейн бросил пакет на постель, шагнул к двери и выглянул в коридор. Пусто. Он вышел из номера и посмотрел на стену, за которой скрывалась комната с телевизорами. Не сразу он сообразил, что со стеной что-то не так. Возникала иллюзия смещенной реальности: дверь находилась в месте, где никакой двери не было.

Словно его потянули за веревочки, Десейн приблизился к двери и уставился на нее. Дверь была обрамлена такими же старыми, потертыми деревянными наличниками, что и прочие двери в коридоре. Дерево создавало ощущение хорошо сохранившейся старины. Она словно говорила: я всегда находилась здесь, какие вопросы? На бронзовой табличке с номером была небольшая вмятина, а по краям, куда не дотягивалась горничная со своими тряпками, металл потускнел. Дверная ручка покрылась патиной.

Десейн тряхнул головой. Желание распахнуть дверь было настолько сильным, что он с трудом подавил его. Пугало то, что могло открыться по ту сторону двери. Хуже всего, если там окажется вполне обычная гостиничная обстановка – кровать, душ, стол и стулья. Номер – двести шестьдесят два – одновременно и восхищал, и ужасал. Десейна не отпускало странное ощущение, что он бывал здесь раньше. Дверь была совсем обычной, даже примитивной.

Десейн резко бросился в свой номер и открыл окно. Если посмотреть через стекло над крыльцом, это может разрешить его сомнения. Он полез из окна наружу, но вдруг остановился.

На дорожке, по краям обсаженной розовыми кустами, стоял человек и ручным пульверизатором обрабатывал цветы. Это был Уин Бурдо. Когда Десейн увидел его, тот поднял голову и приветливо помахал рукой.

Придется заняться этим позднее, решил Десейн. Кивнув Бурдо, он вернулся в комнату и задернул шторы.

Итак, они проделали в стене дверь. Но что они пытаются учинить? Разрушить его, Десейна, чувство реальности?

Пакет на кровати привлек внимание Десейна. Он подошел, и искушение овладело им. Это была не просто еда; это было больше, чем еда. Десейн уже чувствовал голод, утолить который был способен лишь Джаспер. Десейн ощутил себя Улиссом из стихотворения Альфреда Теннисона, подчинившего свою жизнь девизу: «Стремиться и искать, найти и не сдаваться». Мысль, что в пакете заключен Джаспер, руководила его рукой. Бумага буквально лопалась под его пальцами.

Сыр от Джаспера. От него поднимался соблазнительный аромат. Десейн ощутил во рту кусок сыра. Еда вызывала тепло, которое, обволакивая горло, спускалось ниже, в глубины его тела. Десейн продолжал поглощать сыр, загипнотизированный собственными действиями.

Он медленно опустился на постель и стал смотреть в потолок. Текстура дерева на балках перекрытия вздымалась перед его взором подобно океанским волнам. Это ритмичное движение и восхитило его, и привело в ужас. Десейн почувствовал, что его собственное сознание стоит, словно барьер, между ним и внешним миром, а тот является лишь глупой бесчувственной машиной, не знающей сострадания.

Его собственное «я» превратилось во все сужающийся луч света, и он ощутил, как, наваливаясь невыносимой тяжестью, растет и безгранично расширяется его подсознание.

Это психоделический наркотик, подумал Десейн. Не нужно поддаваться. Но движения было уже не остановить. Взрываясь, подобно пузырям на воде, его обостренные чувства поднялись, словно гейзер, даруя невиданные ощущения и превращая сознание в бурную реку без краев и границ. Внутреннее «я» исчезло, растворилось в безвремении вечного бытия, не омраченного ни тревогой, ни разочарованиями. Десейн наслаждался этими ощущениями. Но его сознание неустанно работало, и вопросы сыпались один за другим. Почему в долине нет детей? Для него удивительным открытием было узнать, что в Сантарога нет ни одной школы. Где дети, где юные сантарогийцы? И почему данный факт не отметил ни один из его предшественников? Впрочем, они мертвы, напомнил он себе. Странно, но мысль о смерти не испугала Десейна. Он понял, что поднялся, преодолев состояние интеллектуальной декомпрессии, в зону, свободную от волнений и забот, связанных с борьбой за власть и утверждением собственной силы. Долина, Джаспер – все это стало условиями его существования. Комната, полная яркого света, шелестевшие за окном листья дуба – в этом была истинная красота, невинная, чистая. Внешняя вселенная была преобразована в часть его сущности – мудрую и полную сочувствия ко всему живущему.

Десейн попытался проанализировать это. Внешняя вселенная – как часть меня. Значит, это я создал вселенную. Как Нама-Рупа. Я – Нама-Рупа – имя и форма, создатель мира, в котором я есть сущность и существо.

Неожиданно его внимание отвлекла боль в поврежденном плече. Боль – лучший фон для воспоминаний о пережитых радостях.

Боль исчезла так же внезапно, как возникла.

Вслед раздался звук автомобильных шин, шуршавших по гравию. Запела птица. Эти звуки вторгались в его чувства, искажая их остроту. Сверкая, они плясали вокруг. Десейн вспомнил пристальный взгляд Дженни. Это шокирующее воспоминание буквально резануло его, сжав тисками голову и грудь. Он с трудом дышал. Десейн сознавал, что попал в историю, но таких историй на своем веку он не знал и не переживал. Она была населена богами и богинями, а также существами ужасающей мощи. Эта история мчалась вперед с удивительной быстротой, опровергая все существующие представления о покое, а составляющие ее события было невозможно разделить и отличить друг от друга. Они молниями пересекали поле его сознания, оставляя в его существе необратимые изменения.

Это Джаспер, подумал Десейн. И мне не вернуться к тому, чем… я… был… раньше.

Слезы текли по его щекам.

Он вспомнил, как кто-то рылся в его вещах, и рыдания едва не разорвали его грудь. Что им было нужно?

Десейн вдруг обнаружил, что верит в демонов; это демоны окружили его – хитрые, жадные до его крови, желающие отобрать душу. Они бормотали нечто бессвязное за пределами круга, который его одинокий интеллект очертил вокруг себя. И это ощущение, примитивное, как пляска ведьм, отказывалось покидать Десейна. Эти демоны были роботами, автоматами с искривленными нечеткими формами и глазами-фарами.

Десейна начала сотрясать дрожь, он покрылся холодной испариной, но одновременно с этим он ощущал, будто смотрит на себя со стороны, и все это происходит не с ним, а с кем-то посторонним.

Вскочив с постели, Десейн, спотыкаясь, бросился к противоположной стене. Добравшись до нее, он развернулся и направился обратно. Взад и вперед, взад и вперед – он мерил комнату неуверенными шагами. Спастись было негде. Солнечные лучи, врывавшиеся в комнату через окно, принимали гротесковые формы – улиток с человеческими лицами, серебряных гномов, насекомых с циферблатами на крыльях.

Десейн упал на пол и вцепился в ковер. Из красного плетеного узора вдруг вытянулись кривые когти, которые явно намеревались вцепиться ему в лицо. Он вскочил, бросился к постели и навзничь упал на нее. По потолку ходили крутые волны.

Где-то заиграло фортепиано. Шопен. Десейн вдруг ощутил себя музыкальным инструментом. Звуки музыки хрустальной россыпью пронзили его, прогнав отчаяние и ужас. Сияющая белоснежная чистота накрыла его. Десейн заметил, что одежда его стала влажной от пота, а ладони – скользкими. Он словно проделал долгий и тяжелый путь по местности, полной опасностей, и это путешествие лишило его сил.

Но теперь Десейн видел свою комнату чистым, незамутненным взором. Балки потолочного перекрытия предстали перед ним в каком-то новом свете – их рисунок повторял контуры дерева, деревья превратились в саженцы, а саженцы – в семена, из которых вновь вырастали деревья. Каждый из предметов, что попадал в поле внимания Десейна, раскрывал перед ним свое прошлое и будущее. Ничто не оставалось неподвижным; все стало движением и частью движения. Волны сна начали подниматься из глубин его сознания – все выше и выше. И сон овладел Десейном.

А в темных недрах охватившего его сна кто-то смеялся, смеялся и смеялся…

Десейн проснулся с ощущением, что проспал целую вечность, и тихо хихикнул. Но хихиканье, казалось, исходило не из его горла – звук этот издал кто-то незнакомый, и это испугало Десейна. Взглянув на часы, он понял, что проспал более двух часов.

И вновь горло издало чужой, незнакомый смешок. Десейн выбрался из постели, ощущая слабость. Плечо его чувствовало себя гораздо лучше – боль почти исчезла. В дверь постучали.

– Да! – отозвался Десейн.

– Это Уин Бурдо, сэр. Мисс Дженни попросила меня напомнить вам, что приедет через полчаса.

– Спасибо!

– Не за что, сэр. Надеюсь, вы хорошо поспали.

Десейн замер, в упор глядя на дверь. Откуда Бурдо было известно, что он спал? Может, он храпел?

Из коридора не доносилось ни звука, но Десейн знал, что официант ушел. Пребывая в глубокой задумчивости, Десейн выбрался из помятой одежды, принял душ и переоделся.

Он был зол и раздосадован. Они ежеминутно следили за ним. Злость так легко сменяется яростью, но на ярость у Десейна времени не было.

Интересно, есть ли особое время для ярости?

Неожиданно Десейн почувствовал в правой руке что-то влажное и удивился, увидев, что все еще держит мокрое полотенце. Совершенно невинная вещь с бело-зеленой бахромой по краям. Он швырнул полотенце в душевую, и оно упало на пол.

В дверь вновь постучали, и Десейн знал – это Дженни.

Решительность овладела им.

Он пересек комнату и распахнул дверь. Дженни стояла в коридоре в оранжевом платье и белой кофточке, и от улыбки, осветившей ее лицо, ямочка на щеке стала глубже.

– Хорошо, что ты готов, – произнесла она. – Нужно спешить, а то опоздаем.

Идя вслед за Дженни из комнаты и шагая по лестнице, Десейн недоумевал: ему это показалось, или же действительно лицо Дженни, перед тем, как она улыбнулась, на мгновение продемонстрировало тревогу и озабоченность?

Пока они спускались и через холл выходили на крыльцо, Дженни щебетала что-то, не требовавшее ответа:

– Тебе понравится озеро, оно особенно красиво сейчас, в это время года. Как бы мне хотелось побыть там подольше! Ты совсем не заботишься о своем плече. Надеюсь, оно уже не болит? Дядя Лоренс говорит, чтобы ты заехал к нему, и он тебя осмотрит. Наша компания мечтает познакомиться с тобой. А вот и они.

Компания ждала около большого открытого грузовика, в кузове которого по бортам были устроены сиденья. В кабине, с лицом сказочной феи, сидела Уилла Бурдо, а рядом с ней – блондин с довольно грубыми чертами лица и наивными голубыми глазами. Он посмотрел на Уиллу, и та, отвечая ему нежным проникновенным взглядом, медленно, со значением прикрыла глаза. Еще с десяток пар стояли в кузове у заднего борта; но были и одиночки – некий Уолтер-не-знаю-как-вас-там… Десейн не успел запомнить имя, две девушки-близняшки, пухленькие, с длинными песочного цвета волосами и круглыми лицами – Рейчел и Мариэлла.

Дженни представляла Десейну своих друзей слишком быстро, чтобы он сразу запомнил их имена, но одного ее приятеля, того, что сидел рядом с Уиллой, Десейн уже знал. Это был Кэл Нис, жених Уиллы.

Протянув Десейну и Дженни руки, молодые люди помогли им забраться наверх. Десейн оказался на сиденье рядом с Дженни и, осматриваясь, начал постепенно проникаться карнавальной атмосферой предстоящего пикника – звучали громкий, ничем не сдерживаемый смех, острые шутки.

Грузовик тронулся. Ветер ударил Десейну в лицо. Его еще не вполне пришедшее в норму сознание регистрировало несущиеся мимо деревья, облака, плывущие по синему небу и… непрекращающийся смех. Вскоре до него дошло, что он, как и Дженни, был исключен из всеобщего веселья. Друзья Дженни были людьми деликатными и хотели дать новичку время, чтобы привыкнуть к новой компании.

Он попытался взглянуть на ситуацию глазами психолога, но не сумел – мешала его собственная вовлеченность в процесс. Было невозможно навести аналитической фокус на ту или иную деталь происходящего и не встретиться с собственной тенью. К тому же побаливало плечо – Дженни сидела, прижавшись к нему слишком плотно. Ее развеваемые ветром волосы щекотали Десейну лицо. Каждый толчок грузовика отдавался болью в плече.

Вся ситуация обретала явственные черты ночного кошмара. Дженни потянулась к Десейну и прошептала на ухо:

– Гил! Я так мечтала об этом! Что ты будешь здесь, с нами, станешь одним из нас!

Одним из «нас»? Действительно ли он был одним из «них»?

Уолтер-не-знаю-как-вас-там неверно понял движение Дженни, помахал им рукой и прокричал:

– Эй! До темноты не зажиматься!

Группа взорвалась смехом, но фокус их внимания не сместился – они продолжали говорить и хохотать так, словно Десейн и Дженни находились пока за пределами их круга.

Зажиматься…

Это словечко включило сознание Десейна на полные обороты. Во внешнем мире это слово больше не было в ходу, оно потеряло связь со временем и пространством. Произнесенное Уолтером, тем не менее, это словечко включало в себя оттенок дружественности. Здесь, в долине, использовать его считалось нормальным.

Десейн начал воспринимать долину в новом свете. Сантарогийцы были консерваторами в истинном значении этого слова. Они зацепились за прошлое и сопротивлялись любым переменам. Он уточнил свою мысль – определенным переменам. Люди долины решили, что им необходимо придерживаться тех норм, которые регулировали жизнь людей в прошлом. Именно это делало их чужаками для остального мира. И этот мир удалялся от них, а долина становилась резервацией условий и ценностей прежней жизни.

Грузовик свернул на дорогу, над которой нависли раскидистые ветви сикамор, чьи резные листья создавали ажурную золотую ауру над миром, где оказались Десейн и его спутники. Резкий толчок машины, бросивший Дженни на его плечо, заставил Десейна поморщиться от боли. Грузовик вырвался из аллеи сикамор, промчался мимо рощицы калифорнийских сосен и вылетел на поросшую густой травой луговину. Она завершалась песчаным пляжем, окаймлявшим гладь лазурно-голубого озера.

Десейн, не обращая внимания ни на Джейн, которая подталкивала его к открытому заднему борту грузовика, ни на ее друзей, спускавшихся на землю, внимательно смотрел на озеро. Что-то в облике этого озера, до боли знакомого, поразило его. Может, странное сочетание необычайной красоты и скрытой угрозы?

Узкий плавучий мостик тянулся от берега к деревянному плоту для ныряния, который в лучах солнца отливал серебром. С одной стороны к плоту были причалены весельные лодки. Красота и угроза.

Но это ощущение исчезло, и Десейн решил, что опять видит то, чего нет. Не следует пристально вглядываться в себя, если не хочешь встретиться с призраками.

– Болит плечо? – спросила Дженни.

– Ничего, все пройдет, – отозвался он.

Спустившись вслед за Дженни на траву, Десейн пожалел, что не может дать себе волю и сразу же стать естественной частью этой веселой молодежи. А они наслаждались жизнью – таскали коробки к столам, расставленным под деревьями, разжигали огонь. Несколько человек двинулись к кустам и вскоре вернулись уже в купальниках.

Дженни присоединилась к тем, кто раскладывал еду на столах. Покончив с этим, она направилась с друзьями к воде. Сбросив платье, Дженни осталась в закрытом оранжевом купальнике – юная гибкая наяда с легким загаром на нежной коже.

Помахав рукой Десейну с плота, она крикнула:

– До скорой встречи, мой дорогой!

И нырнула, а Десейна вдруг посетило чувство, будто Дженни потеряна для него – навсегда. Он испытал острую ревность – так чувствует себя глубокий старик, окруженный розовощекими детьми, когда понимает, что ему уже не суждено принимать участия в их играх, разделять их радость. Десейн посмотрел на озеро и растущий по его краям лес. Над водой дул легкий ветерок, он нес в себе ароматы лета, травы и хвои. Неожиданно Десейну захотелось выпить – поднять тост за этот ветерок и этот чудесный день. Может, тогда-то он и станет неотъемлемой частью того, что происходит на берегу и в воде?

Десейн медленно приблизился к плавучему мостику и ступил на его доски. По небу плыли перистые облака; он увидел на поверхности воды их отражение, которое сразу же было разбито волнами – это подплыла Дженни. Она облокотилась на доски мостика; никогда ее лицо, с которого стекали капельки воды, не казалось столь привлекательным.

– Гил! Почему бы тебе не пойти на плот и не позагорать, пока мы плаваем? – спросила Дженни.

– Я мог бы поплавать в одной из лодок, – ответил Десейн.

– Только не напрягай плечо, а то пожалуюсь дяде.

И, оттолкнувшись от мостика, Дженни неторопливо поплыла к плоту.

Десейн отправился туда же, пробираясь по мостику мимо пловцов. Его поразило то, что эти молодые люди смотрели на него, но словно его не видели. Они сторонились, давая ему пройти, но не поднимали на него глаз. Когда они произносили слова, то говорили как бы сквозь него, будто не замечали его присутствия.

Десейн подошел к первой лодке, отвязал ее и приготовился спуститься. Дженни плыла футах в пятидесяти от плота, по диагонали удаляясь от лодок и Десейна.

Он выпрямился и уже готов был перенести правую ногу в лодку, как почувствовал толчок в спину и, теряя равновесие, ткнулся ногой в планшир, отчего лодка закрутилась, а Десейн, увидев, что падает в озеро, подумал: О, черт! Хорош же я буду в мокрой одежде! В этот момент к нему приблизилась корма, он попытался достать ее правой ногой, но левая его нога поскользнулась на мокром дереве, и, потеряв контроль над своим телом, он полетел вниз.

Краем глаза Десейн заметил борт лодки, хотел ухватиться за него, но не сумел – поврежденное плечо ограничивало его в скорости движений.

Кромешная тьма вспыхнула в голове. Десейн почувствовал, что проваливается в холодную бездну без звуков и запахов, темную и манящую. В его сознании отозвалось эхом: Красота и угроза!

Странное сочетание, подумал он.

Его легкие пронзила ледяная боль – пугающе ледяная! Он почувствовал как холод давит на него со всех сторон, но все это происходило как бы не с ним… Все это было совсем не важно.

Я тону, подумал Десейн.

Но мысль эта его совсем не встревожила, словно касалась совершенно постороннего человека.

Они меня не заметят, и я утону…

Стало еще холоднее. Мокрая стужа обволакивала Десейна. Его резко развернуло.

И, тем не менее, происходившее с ним Десейн воспринимал отстраненно, будто видел издалека.

Неожиданно, словно удар грома, раздался голос Дженни:

– Помогите! Прошу вас! Кто-нибудь! Я люблю его! Помогите!

Зазвучали другие голоса, другие руки подхватили его!

– Все хорошо, Дженни! Мы его достали!

– Прошу вас! Спасите его! – рыдала она.

Десейн почувствовал, как его перевернули и положили животом на нечто твердое. Что-то горячее хлынуло из его рта, а грудь разрезала резкая слепящая боль. Он начал кашлять, задыхаясь и превозмогая боль, которая рвала его горло и бронхи.

– Наглотался воды! – раздался бесстрастный мужской голос.

Затем возле самого уха Десейна послышался голос Дженни:

– Он дышит? Прошу вас, не дайте ему умереть!

Десейн почувствовал влагу на шее. Дженни продолжала умолять:

– Я люблю его. Прошу вас, спасите Гила!

Тот же самый бесстрастный голос произнес:

– Мы понимаем тебя, Дженни.

А другой голос, сипловатый, женский, проговорил:

– Мы можем помочь только в одном.

– Но мы же так и делаем! – кричала Дженни. – Вы что, не понимаете?

Десейна подняли и понесли, а он недоумевал: Делают что?

Кашлял он уже меньше, но боль в груди осталась и терзала его на вдохе и выдохе.

Вскоре Десейн почувствовал траву. Его обернули во что-то мягкое и теплое, что согрело и дало ощущение покоя и безопасности.

Десейн открыл глаза и увидел над собой лицо Дженни, обрамленное ниспадающими влажными волосами. Губы ее дрожали, она улыбалась.

– Слава богу! – прошептала она.

Его приподняли за плечи. Лицо Дженни отдалилось, а возле его губ оказалась чашка, полная дымящейся коричневой жидкости. Десейн уловил аромат Джаспера и почувствовал, как горячий кофе течет по его горлу. И сейчас же им овладело тепло и благополучие. Чашка отодвинулась и вновь вернулась, когда он потянулся за ней.

Кто-то засмеялся и воскликнул:

– Дайте полную нагрузку!

Но смысл сказанного Десейн понять не сумел, а потому отказался думать о произнесенных словах.

Руки вновь опустили его на траву. Бесстрастный мужской голос произнес:

– Пусть немного спокойно полежит в тепле. С ним все в порядке.

Вновь появилась Дженни. Она гладила Десейна по голове.

– Я посмотрела на причал и увидела, что тебя нет. Как ты упал, я не заметила, но все поняла. И никто не обратил внимания! Как долго мне пришлось до тебя плыть! Бедная твоя голова! Такая шишка!

Слова Дженни словно включили пульсирующую боль на макушке и возле уха. Ничего себе удар! Может, следует сделать рентген? А вдруг раздроблен череп и у меня сотрясение?

– Кэл говорит, ты поскользнулся, случайно оттолкнул лодку и упал мимо, ударившись о причал, – объяснила Дженни. – Вряд ли ты что-нибудь сломал. – Она тронула голову Десейна, и его пронзила боль. – Просто шишка!

Ничего себе! Просто шишка! Десейна охватил гнев. Как можно так спокойно об этом говорить?

Но ощущение тепла разливалось по всему его телу, и злость уходила. Он думал: Со мной все в порядке; я молод и здоров, и со мной Дженни, которая защитит меня. Она меня любит, и я обязательно поправлюсь.

Но что-то в этой цепочке мыслей показалось ему неверным. Десейн моргнул и этим движением век словно включил некий механизм – картинка перед его глазами помутилась и взорвалась разноцветными огнями, похожими на драгоценные камни – красные, оранжевые, желтые, коричневые, зеленые, фиолетовые и голубые с стремившимися наружу хрустальными прожилками.

Свет превратился в источник внутренних ощущений, в инструмент восприятия самого восприятия, и этот инструмент вскрыл его сознание. Десейн увидел мощное биение собственного сердца, пульсацию мозга, вызванную притоком и оттоком крови; свою голову – просто шишка, череп не поврежден.

И он понял, почему сантарогийцы выказали так мало внимания его новой травме – о ней они узнали через него. Если бы он был одним из них, то позвал бы их на помощь, когда необходимость в ней появилась. Но тогда почему они не попытались спасти меня до того, как за дело взялась Дженни? Ответ лежал в той же плоскости: потому что я не воззвал к их помощи в своих мыслях.

– Думаю, что тебе не следует спать, – произнесла Дженни. – Нащупав его левую руку, она крепко сжала ее и добавила: – Нельзя спать после того, как ударился головой.

Десейн внимательно посмотрел на нее, на темные крылья ее волос, лежавшие в беспорядке; заглянул в глаза, которыми она будто хотела дотянуться до него. На ресницах Дженни еще сверкали капельки воды, и Десейн понял: если он заглянет по ту сторону ее глаз, то окажется в волшебной стране.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

Дженни прижала пальцем его губы.

– Знаю, – кивнула она.

Теперь я настоящий сантарогиец, подумал Десейн.

Он лежал, прокручивая эту мысль в своем сознании. В нем прорезалась такая острота ощущений, что казалось, он способен дотянуться и прикоснуться к Дженни даже теперь, когда, отпустив его руку, она отошла и оставила его лежать одного. В этой остроте восприятия не было ничего от телепатии. Скорее это был невидимый, но стойкий контакт со всеми, кто его окружал. Это было и в озере, в котором они плавали. Когда один из них касался воды, другие знали про это.

Господи! Во что же Джаспер способен превратить этот мир, подумал Десейн.

Мысли его не были спокойны, они бушевали, насылая пенящиеся волны на озеро обретенного взаимопонимания. Все это было крайне опасно. Десейн попытался отвлечься. Он вспомнил, как и зачем тут очутился, но теперь он видел свою задачу в совершенно иной перспективе. Чего хотели пославшие его сюда люди? Доказательств.

Однако Десейн не мог сосредоточиться на том, что они желали получить. Потому что среди доказательств должна была оказаться и машина Джерси Хофстеддера, и особая, унаследованная от первых янки сдержанность этих людей.

Десейн вдруг обнаружил, что друзья Дженни теперь замечают его. Они смотрели на него, смотрели прямо; они с ним разговаривали. А когда он захотел встать и подойти к большому костру, который они соорудили, чтобы уберечься от вечерней прохлады, несколько сильных рук, не дожидаясь его просьбы, подхватили его и помогли добраться до огня.

Наступила ночь.

Десейн сидел на одеяле около Дженни. В темноте кто-то негромко играл на гитаре. Луна высветила половину озера, оставив на другой его стороне темное пятно, которое лежало, подобно тяжелому черному камню. Рябь, поднятая вечерним бризом, омывала камень, и казалось, если темнота отступит, на ее месте засверкают огни волшебной страны фей.

Дженни прижалась к Десейну и прошептала:

– Ты уже лучше себя чувствуешь, я знаю.

Он молча кивнул.

Около озера горели факелы – люди закрепляли лодки на ночь. Кто-то протянул Десейну бутерброд с изрядной порцией Джаспера. Он принялся есть, не сводя глаз с факелов и костра, которые отбрасывали алые отблески на окружавшие озеро деревья. От них тянулись причудливые тени, а в небо, к самой луне, поднимались голубиные крылья дыма. Неожиданно для самого себя Десейн сунул в карман кусочек бутерброда.

По причине, которую он вряд ли смог бы себе объяснить, Десейн вспомнил, как в один из дней, после того, как Дженни уехала из университета, начался дождь. Он тогда высунул руку из окна, чтобы поймать несколько дождинок, и увидел лужайку под окном, усыпанную крупными каплями – словно кто-то разорвал жемчужное ожерелье и разбросал жемчуг в траве.

Внезапно ветер над озером изменился и направил на них дым от костра. Тот попал Десейну в глаза, в горло, и это напомнило ему, что здесь, рядом с ним сидит и ждет Дженни. Подумав о ней, он потянулся и поцеловал ее в губы. Это был долгий поцелуй, полный гитарной музыки, воспоминаний о дожде и аромата дыма. Как я смогу все это объяснить? Селадор решит, будто я сошел с ума, подумал он.

Дженни пошевелилась в его объятьях, погладила его шею.

– Давай поскорее поженимся, – сказала она.

А почему бы и нет? Я же теперь сантарогиец!

Но эта мысль вдруг наполнила душу Десейна страхом, пронзила болью его грудь и заставила Дженни содрогнуться. Она отстранилась, и Десейн увидел в ее глазах тревогу.

– Все будет хорошо, – произнесла она.

Тем не менее волнение звучало в ее голосе. А Десейн увидел в наступившей ночи и угрозу. Гитарист издал неверную ноту и умолк.

Луна добралась и до темной стороны озера, но ее свет не открыл дорогу в волшебную страну – просто стало больше воды, больше деревьев.

Ночь принесла с собой холод.

Дженни вновь прижалась губами к губам Десейна.

Он знал, что любит ее. Для него это было единственное, что имело значение. Но волшебство ночи исчезло, растворившись без остатка. Десейн чувствовал, что стал жертвой безумия, и оно оставило на нем свой отпечаток.

Когда Дженни отстранилась, он прошептал:

– Я хочу, чтобы мы поженились. Я люблю тебя, но… мне нужно время. Мне нужно…

– Я знаю, милый, – ответила она и погладила его по щеке. – Времени у тебя – сколько угодно.

В голосе Дженни вновь зазвучала отстраненность. Десейн ощутил, какая наступила холодная ночь.

Неожиданно все зашевелились, поднялись и направились к грузовику.

– Пора обратно, – сказала Дженни.

Обратно – это куда?

Она поднялась и помогла встать Десейну. Выпрямившись, он почувствовал головокружение, но Дженни удержала его.

– Может, покажешь голову дяде Лоренсу? – предложила она.

Доктору Пиаже? Вот что означает это «обратно», куда его хотят вернуть. Пиаже. И они с доктором продолжат свою игру в правду и ложь. Этого требует и Джаспер.

– Утром, – ответил Десейн.

– Не сегодня?

Я увижусь с ним, когда это будет надо мне, подумал он. Вслух же сказал:

– Нет, не сегодня.

Похоже, его ответ обеспокоил Дженни. Сидя рядом с ним в грузовике по пути домой, она старалась не касаться его плеча.