Молоко, два белых, половинку чёрного, мешок гречки, пакет сахара, лавровый лист. Почти пришла. Сразу за горелым домом поворот к магазину. Наверное, это чушь, депривация сна и заразное сумасшествие, но я начинаю думать, что дом тоже сгорел из-за меня. Я даже не помню, кто там жил. Просто у него тоже был мотоцикл.

То, что линзы потеряны навсегда, я как-то сразу поняла, в первые же дни. Обычно домовой возвращает максимум через сутки, а тут нет и нет линз, дня три прошло с той ночи. Я продолжала носить очки, старик продолжал меня цеплять: к «сове» и «глазунье» добавились «панда» и «очковый медведь». «Медведь» меня бесил, он правда страшный, как будто на морде череп нарисовали, но проблема была не в этом.

В аптеке о линзах вообще-то слышали, но раз в деревне никто такого не носил, туда и не завозили. Очков тоже не делали, за ними надо было ехать в город, а старик ещё страдал ногой, я не могла его оставлять. В общем, я всерьёз стала бояться, что и эти мои единственные страшненькие очки домовой стырит безвозвратно, как линзы.

Однажды ночью я вскочила оттого, что их больше нет на тумбочке. Вот уж не знаю, как я это почувствовала, но это был один из самых реалистичных моих кошмаров. Мне снилось, что кто-то потихоньку подталкивает их к краю, они падают на мягкий ковёр… Я вскочила, хлопнула по тумбочке рукой – нету! Зашарила руками по ковру – и чуть их не сломала. Мне показалось, что я слышала топот мелких ножек и короткий смешок.

Наверное, это глупо, но я замотала очки в тряпку, чтобы не раздавить, примотала к руке изолентой и только тогда уснула.

Это помогло: к утру очки были на месте и даже целы. Ещё несколько вечеров я совершенствовала своё мастерство охраны очков: всё-таки на руке их легко сломать. Я привязывала их на велосипедный трос с замочком, предварительно замотав в тряпку, плёнку с пузырями и скотч. Это сработало, но было слишком трудоёмко, да и трос мне одолжили всего на ночь. Потом я банально сплела шнурок, чтобы спать с очками на шее, но даже не надела его, потому что старик стал орать «Прицепи цепочку от бачка, она надёжнее».

Он даже выдал мне эту цепочку, причём не вставая с кровати: она хранилась где-то на расстоянии вытянутой руки, я не успела проследить это движение, как старик взял и извлёк. Цепочка как цепочка, только цилиндрическая ручка на конце выдавала отсылку к старым советским фильмам, где в туалетах были такие цепочки.

– На шею повесь и очки привяжи – красиво будет!

– Саныч, я устала сердиться! За что ты меня так?

– Напоминаю, как ты глупо выглядишь, трясясь над своими очками.

– Новых не будет до города.

– Так береги эти.

– А я что делаю?

– Ты над ними трясёшься, это большая разница.

– Да, потому что линз я уже лишилась. Что твой домовой себе позволяет!

– Не говори так, Татьяна! – Он зыркнул на меня так, что пришлось заткнуться.

Цепочку от бачка я, конечно, не взяла, а теперь думаю: может, и зря, чем чёрт не шутит. На ночь я по-старому замотала очки в тряпку, в пузырчатую плёнку, в изоленту и примотала это к руке под хохот старика: «Сова, где твои глаза?» А утром нашла в кровати пустую тряпку и обрывки скотча.

Я не поверила своим глазам – ведь я без очков ни черта не вижу. Медленно, по сантиметру, я прощупала всю кровать, перетрясла пододеяльник, наволочку, переместилась на пол – может, очки свалились туда… На этом ковре и так ни черта не найдёшь, а уж очки… Пробовала лечь боком и подсветить, в надежде, что они выдадут себя блеском, но нет. Надёжнее всего ползком прощупать каждый сантиметр ковра, тогда, может быть…

Я успела обыскать место под кроватью и вокруг, методично по квадратам – ничего. Оставалась та часть, которая далеко от кровати, на неё я уже не надеялась, всё было ясно с самого начала. Но выбора не было. Я бы, наверное, до сих пор там ползала, приговаривая «Домовой, поиграй и обратно отдай!» – но тут завопил старик.

Он вопил как тогда ночью, как… Да каждый день уже вопит по два раза, как будильник, извещающий, что пора принимать лекарство. Он меня достал! Рвать чужие барабанные перепонки из-за того, что тебе пора принимать таблеточку, – это свинство. Если тебе так больно, ты знаешь, где таблетки лежат, я оставляю на столе на расстоянии вытянутой руки – но нет. Саныч хочет быть будильником! Сегодня волью в него двойную дозу пустырника с белладонной и его шаманскими танцами, раз ему это нравится! Если, конечно, разгляжу, что завариваю…

От злости и слепоты я напялила треники задом наперёд. Майку долго искала: она почти такого же цвета, как обивка стула, на котором лежала, и я несколько раз прошла мимо, пока не заметила, что стул какой-то кривенький.

Влетела лбом в дверной косяк, споткнулась на ступеньках, ведущих в дедову половину, ворвалась и рявкнула:

– Вот же твои таблетки!

От изумления старик на секунду замолчал. Потом красноречиво подтолкнул на столе пустой стакан, где я оставляю ему воду. Выпил всё за ночь, а для лекарства не осталось.

Я пошла за водой на кухню, и пока возилась над раковиной, пытаясь попасть из кувшина в стакан и ориентируясь больше на звук, Саныч молчал. Меня это разозлило ещё больше: значит, помолчать он всё-таки может? И очки, чёрт, проклятые очки, я даже не видела, сколько воды в стакане, налила и налила, понесла в комнату, плеская на руки и, судя по звукам, на пол.

Старик аккуратно взял стакан, молча выпил свою таблетку, и тут хлопнула входная дверь.

– Ты что ж со стариком-то делаешь, паршивка! – Судя по голосу и тёмно-синей робе (у Марины была голубая), это врачиха. – Почему у тебя старик орёт по два раза в сутки – на всю деревню слышно! Так трудно лекарство дать?!

Тёмно-синее пятно с провалом вместо головы (волосы сливались по цвету с дверью, на фоне которой она стояла, а на лице, судя по всему, тоже была тёмно-синяя маска) отчитывало меня за вопли старика.

Я не могу нормально спать по ночам. Потому что когда старик не орёт, его жильцы и домовой, не к ночи будь помянут, устраивают мне весёлую жизнь. Я не могу уехать домой, потому что там все болеют, да ещё здесь старик с ногой, я лишилась последних очков, а новых здесь не получу, я не вижу дальше собственного носа, а старик орёт мне в уши по вечерам и по утрам, изображая будильник, хотя прекрасно может взять таблетку сам.

– Какого лешего я ещё что-то должна?!

Старик помалкивал, наверное с интересом наблюдая скандал, а врачиху, кажется, это сбесило:

– Ты здесь живёшь, ты ешь его еду – и тебе трудно позаботиться о несчастном одиноком старике?!

– А я не забочусь?! Какого чёрта я отчитываюсь перед вами – вы кто?

– Я лечащий врач, а ты сопля, которая завтра уедет…

– Отличная мысль! – Я оттолкнула её на удивление легко, споткнулась о высокий порожек и выскочила в коридор:

– Да, спросите своего ненаглядного одинокого старика, кто лишил меня последних очков и почему я теперь не вижу дальше собственного носа! – Я хлопнула дверью, сбежала по ступенькам и увидела вокруг ещё больше непонятных разноцветных пятен.

Солнышко жарило в глаза, от этого пейзаж становился ещё более чудным, даже забор расплывался перед глазами, хотя ему-то куда! Что ж, забор я видела отлично, он тёмный, контрастный. И отлично слышала, что там орёт эта докторша:

– Вот и давай чеши отсюда – не может таблетку вовремя дать!.. Что это она? Куда пошла без очков?

Саныч пробормотал ей что-то невнятное, а я уже нашла блеснувшую проволоку, на которую закрывалась калитка, и вышла на улицу. Эта неуравновешенная ещё орала «Куда без очков?!», а я уже решила куда. Пройдусь по дворам, у кого увижу мотоцикл или хоть велик какой, попрошу отвезти меня в город. Надо было, конечно, взять рюкзак, но сперва лучше договориться.

«И как же ты разглядишь этот мотоцикл? – шептал внутренний голос. – Особенно, если он в гараже. Ты и во дворах-то не видишь, что происходит». Мотоциклы блестят. Сейчас солнечно. Разгляжу. Не разгляжу – буду ходить по дворам и спрашивать как дура: «А нет ли у вас мотоцикла?» Пускай смеются, дня лишнего не останусь в этой сумасшедшей деревне, с этим сумасшедшим стариком и докторшей, которая вообще берега потеряла.

Я брела вдоль заборов и вглядывалась во дворы. Разноцветные пятна клумб, огромное пятно, цветом похожее на брезент: не поймёшь – то ли детский бассейн, то ли зачехлённый автомобиль. В бассейне бы вода блестела, а автомобиль, пожалуй, застрянет у сумасшедшего дерева. Только мотик, только хардкор!

Обитаемых домов было не так много, я миновала нашу улицу и, кажется, ещё слыша за спиной это «Куда без очков?!», свернула на соседнюю. Там народу жило побольше: где-то лаяла собака, где-то шумела пила. Я останавливалась у каждого забора и вглядывалась во двор.

Со стороны, наверное, выглядело дико: ходит чокнутая, заглядывает во все дворы. Шевелящиеся цветные пятна в ярких футболках и расплывчатых цветочках замирали при виде меня. Наверное, они делали такие специальные взгляды, мол, «Чего тебе?», но я-то не видела, пусть хоть рожи корчат. Мне нужен был мотоцикл.

Одно такое пятно в крупный цветочек кололо дрова во дворе. Увидев меня, замерло (наверное, это очень глупо смотрелось со стороны), но всё-таки спросило:

– Девушка, вам что?

– Мотоцикл, – говорю. – Точнее, того, кто сможет отвезти меня в город на мотоцикле. На машине, боюсь, не доедем.

– Ну да, там чудо-дерево! – хихикнуло пятно. – Вчера опять убирали. А чего тебе в городе-то?

– Очки. Мои пропали. И уехать домой.

Пятно замерло, то ли раздумывая, то ли вглядываясь в мою полуслепую физиономию – что она хотела там увидеть?

– Ты вообще ничего не видишь?

– Цветочки-пятна у вас на халате.

– Это котики. И они на платье. Вась!

Где-то в глубине двора хлопнула невидимая мне дверь, из темноты-стены дома вышло пятно в белой майке и стало приближаться.

– Отвези девочку в город. Очки разбила, ни черта не видит. И вроде уезжать собралась…

– Да мне только до электрички! А линзы на вокзале в автоматах есть, я видела.

– Мы сегодня в лес собирались… Давай завтра, дотерпишь?

Нет, не дотерплю – но разве такое скажешь человеку, который согласился тебя спасти из сумасшедшей деревни! Я завопила «Конечно!» и «Спасибо!» – и уточнила, во сколько завтра зайти, чтобы наверняка…

Назад я не торопилась. Прогулялась по улицам, разглядывая причудливые цветные пятна, и уже даже начала привыкать. Кое-что я помнила из своей зрячей жизни, кое-что разглядела, до чего-то додумалась. Металл и вода блестят на солнышке, их распознать проще всего, ещё блестит изнанка листьев на ветру, ну да пятна деревьев вообще легко угадываются. Сложнее всего земля: на ней чего только не валяется. Я, пока гуляла, наступила на кусок арматуры, собаку (она была почти такого же цвета, как дорожка, и спокойно дремала, пока Танечка не пришла), споткнулась в куче мелких ямок.

Чокнутой врачихи уже не было. Пятно-старик тихонько лежал на своём обычном месте и брякал ложечкой в стакане.

– Прости, теперь я не вижу, где твои таблетки, – говорю. – И вообще уезжаю завтра.

– Из-за этой дуры? – Пятно поставило блестящий подстаканник на почти невидимый стол (он такого же цвета, как полы, если не знать – наткнёшься) и шевельнуло белым гипсом-ногой. – Не сердись на неё, она просто за меня переживает.

– Немудрено! Как ты орёшь – вся деревня переживает. А огребаю я.

– Ну вот я поорал – а она нам мёду принесла и какую-то витаминку для костей.

– Манипулятор. Может, мне тоже попробовать: АААААА!

– Тебе не поверят. Ты не местная, ты молодая, ты не я.

– Ну вот потому и уезжаю завтра. Нечего мне делать тут.

– На такси? – ехидно спросил старик.

– На соседе с мотоциклом. Чтобы по лесу объехать можно было.

– Это какой же сосед?

Чёрт, я даже не спросила, как его зовут! Совсем человеческий облик растеряла в этом дурдоме с привидениями.

– Этот… На соседней улице. Дом с блестящей крышей… Вася, блин, жена звала его Васей!

– Ну да, ну да… – Старик рассеянно отхлебнул из стакана и, кажется, подвинул его ко мне. В зрячей жизни этот жест расценивался как «долей ещё», но теперь я не видела воды в стакане. Только блестящий подстаканник, и всё.

Подняла стакан (на вес пустой) и с удовольствием поставила обратно.

– Промахнусь – всю кухню залью. Пойду лучше собираться. Пока все шмотки нащупаю – утро наступит.

– Так прибираться надо, а не раскидывать…

Он ещё что-то ворчал, а я пошла к себе нащупывать по углам шмотки. Вот странный старик: зубы заговаривает, жильцов гоняет, вызывает дождь – а ногу себе вылечить не может. Я читала о таком: когда народным знахарям почему-то было не под силу вылечить себя. Или всё-таки нельзя?

Саныч молчал и не отсвечивал. Если он куда-то скачет на своих костылях, это слышно даже на моей половине: во-первых, костыли стучат, во-вторых, старик не может скакать молча, ему надо кряхтеть, ругаться и разбрасывать мелкую мебель, чтоб не мешала. А тут было тихо. Иногда мне казалось, что я слышу это его бормотание: неразборчивое, на одной ноте, то ли молитва, то ли заклинание… Но когда я прислушивалась, всё стихало.

Зная, что тишине верить нельзя, я приготовила старику уже свой новый успокоительно-омолаживающий отвар, замаскированный под чай с мятой. Травы я находила по запаху и поймала себя на том, что уже легко в них ориентируюсь, самое сложное – не обвариться кипятком. Я даже повторила все шаманские движения Саныча: мешаем три раза в одну сторону, десять – в другую, и прочий бред, который погоды не сделает. Меня успокаивало это шаманское зельеварение: казалось, что я делаю что-то важное. Я даже поймала себя на мысли, что когда уеду, некому будет меня этому учить.

Старик выпил залпом, не почувствовав лишних запахов, и даже похвалил.

…А ночью и случился этот пожар. Я проснулась от воя сирен, стала нащупывать очки на тумбочке, вспомнила, что их нет, подскочила к окну так – и увидела огоньки в темноте. Даже не огоньки – отблески. Голубые от сирен (я сперва подумала, что это «Скорая»), потом оранжевые, много оранжевых. На улице кто-то громко перекрикивался. Я быстро оделась, выскочила во двор и подумала, что машине повезло проскочить падающее дерево. Интересно, она уехать-то сможет?

Фонарь на улице, и темнота вокруг. Где-то далеко, не на нашей улице, отблески разноцветных огней. Я не знала, что делать: бежать туда (куда? Ни черта же не видно), остаться здесь (а что там происходит?). Вышла за ворота и стояла, вцепившись в забор, чтобы не потеряться. У огоньков перекрикивались люди, что-то бабахнуло, будто выстрел, а я стояла и не знала, что делать. Хоть бы мимо кто прошёл, у него спрошу. Вон какая движуха, небось вся деревня не спит. Я вглядывалась в освещённую полоску дороги, но никакого движения там не было. Опять что-то бабахнуло на соседней улице, на этот раз громче, кто-то что-то рявкнул, ему ответили сразу несколько голосов, и старик постучал в окно из своей половины дома.

Он включил свет, и я прекрасно видела его силуэт в окне, машущий мне. Чего ещё?! Не вижу я твоих таблеток, сам ищи! Но, конечно, пошла, натыкаясь на клумбы – куда деваться!

Старик лежал в той же позе, в какой оставили, даже стакан стоял так же на краю.

– Кто горит?

– Горит?

– Я видел пожарную машину.

– А я вот нет. Я теперь мало что вижу.

– Вещи-то собрала?

– Надеюсь. Говоришь, пожар?

– Пожар, пожар. Где-то на соседней улице. Видать, много дряни там скопилось… Я ж тебе говорил: огонь очищает. Всё к лучшему. Иди спать.

Спать я, конечно, не пошла: сидела и таращилась в почти слепое окно: голубые и оранжевые отблески маячили в темноте ещё долго. Пока я не клюнула носом стекло и не подумала, что это может быть и рассвет, потому что уже как-то тихо. Даже жильцы притихли, что вообще странно. Может, испугались пожара? Я уж подумала тогда, а не устроить ли мне здесь маленький собственный пожар, раз старик болеет, он же говорил: огонь очищает. Не от грязи, надо полагать, а от нечисти… Но это был уже полусонный бред.

А утром, едва мы с Санычем нашли его таблетки, пришла тётка с котиками на халате, которые я принимала за цветы. Она вошла на половину Саныча, неся в руках по тяжёлому пакету, сказала мне странное:

– Так ты, значит, здесь?

– Уже бегу! – говорю. – Только рюкзак захвачу.

– Какой рюкзак?

– В город же ехать!

Пятна задумчиво покачались у меня перед глазами и выдали:

– Не будет города. Мотоцикл ночью сгорел вместе с гаражом и домом. Мы-то выскочили, а дом… Неужели не слышала? Всю деревню перебудили.

Мне стало стыдно, как будто я подожгла этот дом. Не помню, что я там бормотала, какую-то положенную фигню из фильмов, про «мне очень жаль», – и вот это всё. Пятна сунули мне свои неподъёмные пакеты и отмахнулись:

– Отнеси это на кухню, мне с Санычем переговорить надо. Хорошо тебе. Ты в безопасности. А мы вот…

Я пошла на кухню. Пятна невежливо прикрыли за мной дверь и вполголоса долго и надрывно что-то говорили старику. Я включила воду, чтобы этого не слышать – да что я там не слышала! У людей горе, они к колдуну пришли, расплатились вон продуктами. А я тут со своим городом привязалась.