Молоко, два белых, половинку чёрного, мешок гречки, пакет сахара, лавровый лист. Пятно дороги в магазин почти сливается с пятном неба, они светлые. Я ориентируюсь по монстрам-домам вдоль этой дороги. Почти все уже опустели, и это заметно даже без очков. Во дворах тишина: не хлопают двери, не стучит топор, даже, кажется, не гремят вертушки-пугала из пластиковых бутылок, хотя это я, наверное, уже выдумываю.

Ужасно боюсь споткнуться, как в тот раз, и ощупываю дорогу палкой Саныча. Он смеялся как всегда, но как всегда палку дал, всё-таки с ним я в безопасности. Иду слушаю, не едут ли машины. Иногда они всё-таки приезжают. Это чёртово дерево на дороге появляется каждый день. Тот же толстенный дуб, так же спиленный, с тем же вырезанным Гариком словом… Тётя Ира рассказывала: в магазин же завозят продукты по средам. Приезжают нормально, а как обратно – сразу берут с собой оставшихся мужиков с бензопилами. Последний раз брали тётю Иру. Нет, сначала они удивлялись, возвращались в магазин, орали почему-то на тётю Иру, бегали по деревне – искали, у кого есть пила… Потом орали про чертовщину, грозились, что вовсе больше не приедут… А теперь просто: как среда – так все, кто остался, берут пилу, у кого есть, и идут в магазин. Ждут разгрузки, забираются в пустой кузов – и вперёд: выпускать грузовик. Обратно, конечно, все пешком, но как-то срезают через лес. К чему только люди не привыкают!

Молоко, два белых, половинку чёрного… Странно, что Лесной бабки нет. Она знает, что я пошла в магазин – значит, захочет меня проводить. Всегда провожает, ей за это причитается жвачка и пепси. Странный выбор для бабки, но ей нравится. Я её не понимаю, не понимаю, что она говорит, её речь больше похожа на скулёж собаки, а когда сердится – на крики птиц. А вот тётя Ира всё понимает. Если других покупателей нет, она сама выходит нам навстречу и выносит Лесной бабке мятную жвачку и пепси в стеклянных бутылках. Она её совсем не боится и жутковато называет Леночкой.

…А уж потом замечает меня и ведёт в магазин. Когда я её спрашиваю, откуда она знает, как зовут Лесную бабку, и почему Леночкой, ведь она больше похожа на Елену, она отмахивается. Она явно знает, но не хочет мне чего-то рассказывать. Максимум говорит, что Лесная бабка застряла в том возрасте, когда была Леночкой, и Еленой ей уже не стать. Что ж, похоже. Она ведь не злая, просто выглядит жутко. Если бы я могла её нормально видеть, до сих пор бы боялась.

Сама Лесная бабка в магазин никогда не заходит, ждёт меня снаружи и всё норовит отойти подальше от постройки: я её не вижу, когда выхожу. Иногда, если я задерживаюсь, она начинает недовольно по-птичьи кричать и кидать в магазин палки и камни. В окна никогда не попадает, но по стене и особенно по крыше всё грохочет так, что мы выбегаем вдвоём с тётей Ирой, чтобы она только перестала. Тётя Ира начинает выговаривать ей как маленькой: «Леночка, магазин хороший, не надо его обижать»… Я тогда хочу заткнуть уши, но вместо этого быстро прощаюсь, и мы с бабкой идём домой. То есть я иду, она меня провожает. Она никогда не заходит в дома.

Сколько я за ней ни наблюдаю, она либо обходит дома стороной, либо швыряет в них палки и камни. Первый раз напугала, хотя и был белый день.

Я тогда не нашла линзы, это был мой первый день в очках. Старик смеялся: «Глазунья», «Очкарик дядя Шарик», а мне было неуютно, как будто мир стал плоским. Я с утра притащила Санычу полынь, чтобы он разобрался с жильцами, о которых мы забыли вчера, и жаловалась на ночь:

– Там животное на внешней стене. Я была без очков и линз, я влетела в него носом.

– А чего тебя гулять-то потянуло ночью? Да ещё без очков? Надела бы очки – казалась бы умнее.

– Не до шуток, Саныч, они на кухне шумели!

– Не слышал. Ладно, идём, покажешь своё животное. – Он долго вставал на костыли, потом долго скакал из комнаты в прихожую. Я должна была ловко раскидывать всё, что попадается, на пути: табуретки, тапочки… Самое сложное – перешагнуть высокий порожек, костыли и ноги приходилось через него перетаскивать, но в этот раз Саныч быстро справился. Ступеньки. Я выскочила вперёд, распахнула дверь и встала так, чтобы удерживать её открытой и успеть подхватить Саныча, если будет падать. Обошлось.

Потом была дорожка в огород, и костыли увязали в песке, Саныч ругался:

– Что ж тебе, Сова, ночью не спится! Я вот ничего не слышал, дрых без задних ног!

– Вот они и пришли, пока ты дрых. И устроили мне весёлую жизнь. Линзы спёрли.

– Не глупи, Глазунья. Ни им, ни домовому твои линзы не нужны. Сама куда-то сунула.

– Ты что, их защищаешь?

– Я правду защищаю, профессор! Ну и где твоё животное?

Мы стояли в огороде, и старик неловко увязал костылями в глине. На задней стене дома ничего не было.

– Я жду. Ты заставила меня на костылях выйти в огород, чтобы что показать?

Не веря своим глазам, я подскочила к стене и зашарила взглядом туда-сюда, как если бы читала. Я даже ощупала стену, полируя облупленную краску и тревожа пауков в крапинку.

– Посмеяться решила? Думаешь, это весело?

В одной из досок был еле заметный след от ножа.

– Вот! – Я с размаху ткнула в рубец пальцем, не рассчитала расстояние (очки искажают), чуть не сломала палец и взвыла.

– Где?! – передразнивая, рявкнул Саныч. – Где, глазастая? Паучок там у тебя, что ли?

– След от ножа. Оно было здесь, его убрали.

– Что ты на меня смотришь – я не убирал, я еле хожу. И эти за собой не убирают!

И тут по стене дома что-то грохнуло!

Я осовело взглянула на старика, но он только плюнул под ноги и резво ускакал на своих костылях. Грохнуло ещё. По крыше прокатился маленький камешек и шлёпнулся почти мне под ноги. Я рванула за Санычем. На повороте он замешкался, перекрыл мне дорогу, я споткнулась о костыль, полетела носом в землю – и вовремя: камень просвистел прямо надо мной.

– Ленка, не балуй! – Старик пригрозил костылём кому-то невидимому, наступил тем же костылём мне на руку, я отдёрнула, опять полетела носом… Когда я поднялась, Саныч уже стоял у забора и разговаривал с Лесной бабкой.

Разговором это было трудно назвать: старик отчитывал, она виновато бормотала что-то, больше похожее на скрип двери. Я видела Лесную бабку до этого, но не так близко. На ней были коричневые колготки в резиночку, какие даже на старухах не каждый день встретишь, тёмно-синий халат в цветочек и когда-то белый платок с бледным застиранным узором. На ногах калоши, какие любят дачники (у меня такого позорища нет, а вот отец себе взял для грязной погоды). Тогда я ещё могла разглядеть её лицо – и невольно отшатнулась. Она выглядела моложе меня – и всё равно бабкой. Огромные глазищи без единой морщинки вокруг, вертикальная складка на лбу, какая бывает у старика, когда он сердится или расстроен, обвислые щёки как у старух, седая прядь из-под платка. Как будто ребёнка быстро состарили, и не до конца, а так, что успели.

Она тоже отшатнулась от меня и что-то забормотала на своём лесном.

– Ты мне Сову напугала, – отчитывал её Саныч, кивая на меня. – Не делай больше так или хоть предупреждай.

Лесная бабка заинтересованно подняла голову, будто искала настоящую сову.

– Сова – это я, – говорю. – Саныч сегодня упражняется в остроумии.

– Кто, я? – старик притворно удивился. – Да ты посмотри на себя: настоящая сова!

Лесная бабка радостно закивала и разулыбалась до ушей. Так делают дети, причём совсем маленькие. Гарик уже давно так не делает. Видеть такую мимику у старухи, которая к тому же смеётся над тобой…

Я сдёрнула очки (эти двое сразу стали такие красивые, прямо Дед Мороз и Снегурочка) и ушла в дом. На крыльце, конечно, споткнулась, расшибла коленку, встала и по перилам, как старуха, пробралась в дом на свою половину. Надела очки, стала искать телефон, чтобы набрать сообщение матери, потом сбегать к магазину и отослать. Обычно я оставляю его на тумбочке, но в этот раз его там не оказалось. Что за тумбочка – бермудский треугольник!

– Татьяна! – старик орал с улицы.

Вот фигушки! Раз я теперь Сова, Глазунья и что там ещё, то фигушки. Меня нет, я телефон ищу.

В ванной и на кухне его тоже не было.

– Не слышит, постой, я сейчас. – Старик зашуршал костылями по песку, всё я слышу, мне нужен телефон! – Татьяна, не валяй дурака!

Я не валяю дурака, мой телефон…

– Домовой, поиграй и обратно отдай! – Я зажмурилась, отвернулась в коридор, а когда открыла глаза, в дверях стоял Саныч:

– Сколько тебя звать можно!

– А чего ты обзываешься?

– Вот уж не думал, что тебя этим можно пронять, Сова.

– Ну вот сову и зови. Я опять телефон потеряла… – Я стала обшаривать неожиданные места: телефон пропадал не в первый раз и находился всегда случайно, по писку – требованию зарядки. Раз – под подушкой, раз – в ботинках, а однажды и в мусорном ведре…

Я копалась в кухонном шкафчике (почему нет?), старик стоял в коридоре молчаливым укором. Мне он не мешал, и я методично обыскивала кухню.

– Долго я буду ждать?

– Кого? Сову?

– Тарелки супа для женщины, которая не может его сварить сама и ждёт на улице.

От такой формулировки стало стыдно:

– Ты не просил.

– Раз двадцать уже просил!

– Нет…

– Будем пререкаться?

Конечно, я мухой метнулась на его половину (готовлю я только у него), налила супа, поставила на стол, хлеба порезала… Эти двое болтали на улице, я высунулась в открытую дверь:

– Готово, идите.

Дед повернулся и глянул на меня своим плоским лицом с залёгшей складкой между бровями. Что опять не так?

– Сюда неси.

Я устала с ним спорить. Нашла на его половине низкий столик, табуретку, тоже низенькую, но крепкую, выволокла всё во двор…

– За забор, – руководил Саныч. Он так это сказал, что было ясно: вопросы потом, если он, конечно, соизволит ответить. Я выставила всё за забор, на проезжую часть, принесла тарелку и хлеб, накрыла. Лесная бабка чинно уселась на табуреточку. Я развернулась, чтобы бежать в дом: не хочу смотреть, как она ест!

* * *

Телефон нашёлся в стариковом валенке, на его же половине (не помню, чтобы его туда брала, но не удивилась). Нашёлся как всегда по писку – требованию зарядки. Я его взяла вместе с зарядкой и потащила в магазин, там и заряжу. И вообще там оставлю! У тёти Иры небось не пропадёт.

Продавщица меня ждала. Кажется, это одно из немногих её развлечений: послушать, как я болтаю по телефону. Она даже уже приветы передаёт, хотя никого из моих родителей, конечно, ни разу не видела. Мать тогда болела, и домой мне было ещё нельзя. Я расспрашивала про Алису (она не отвечала на звонки: подозреваю, что она меня просто заблокировала), про отца, и про здоровье, и про то, как теперь она будет с работой. Она отвечала односложно и всё повторяла «Сиди там, сюда нельзя, здесь эта зараза», как будто я и так не знаю. То, что здесь зараза покрепче, я почему-то стесняюсь ей говорить. Некоторых вещей, пока не увидишь, не поймёшь, а уж говорить о них по телефону как-то совсем глупо. Алиса с Гариком доехали до дома, я это точно знала от матери. Но когда я начинала расспрашивать, мать отвечала неохотно и всё время пыталась выяснить, не ссорились ли мы. Нет, не ссорились. Лет пять уже не ссорились. Я до сих пор не могу понять, чего она уехала без меня – и как, если там было то дерево? Хотя, может, проскочила в короткий промежуток, пока старое убрали, а новое не появилось.

Что-то ударило снаружи в стену магазина, я бросила трубку и выскочила на улицу.

Лесная бабка была уже здесь. Она стояла на почтительном расстоянии от магазина и замахивалась очередной палкой.

– А ну прекрати! – Я старалась подражать Санычу, но вышло жалко. У бабки удивлённо вытянулось лицо: похоже, она не ожидала увидеть меня здесь. – Не кидай в магазин ничего, а я тебе вкусненького куплю. Что ты любишь?

Бабка пролепетала что-то нечленораздельное. И как мне её понять? Хотя не всё ли равно. Тёти-Ириному пирожку любой будет рад, в тот день как раз был завоз…

Бабка больше ничего не кинула, и это следовало рассматривать как согласие. Я вернулась в магазин. Тётя Ира, которая, похоже, вообще не поняла, чего я убегала, болтала по моему телефону с моей матерью.

– Линзы потеряла, надела очки, такой вид чудной… Всё, прибежала, отсоединяюсь. – Она положила трубку на прилавок (телефон ещё был подключён к зарядке, розетка была рядом над прилавком). – У тебя замечательная мама, не расстраивай её.

– Я?

– Не болтай лишнего. Всё равно не поверит.

Я кивнула и вспомнила, зачем пришла:

– Там эта… Лесная… Лена, во!

Тётя Ира наклонила голову, чтобы увидеть большое окно-витрину за моей спиной. Лесная бабка стояла всё так же на почтительном расстоянии от магазина с палкой в руках.

– Леночка! – заулыбалась тётя Ира, как будто увидела ребёнка старой подруги или вроде того. – Я ей сама вынесу, иди домой. Телефон оставляешь?

Я кивнула.

– Правильно, раз он только здесь и ловит, чего таскать. Беги. – Она покопалась на полках и взяла этот необычный набор: мятную жвачку и пепси в стекле. Из меня рвались вопросы, но тётя Ира уже шла к выходу, подталкивая меня перед собой.

Лесная бабка радостно набросилась на угощение, запихав в рот сразу несколько пластинок жвачки, виртуозно вскрыла пепси пуговицей халата и запила с совершенно счастливой физиономией. Смотреть на это я не собиралась, но уходя ещё долго слышала за спиной, как странно разговаривает с ней тётя Ира.

– Как дела, Леночка? Всё хорошо? А как Коля? – она говорила нарочито высоким голосом, как говорят с очень маленькими. А бабка ей отвечала на своём лесном.

Дома я набросилась на старика с вопросами, но он тоже был не особо разговорчив. Я пыталась добиться, где живёт Лесная бабка, почему не разговаривает и всегда ли добывает еду подобным способом. Саныч лежал вытянув больную ногу на табуретку, жёг полынь от жильцов, бубнил под нос, будто меня тут и не было.

Я дождалась, пока полынь догорит до пальцев, притащила миску-пепельницу, чтобы забрать остатки догорающего букета…

– Саныч, ну она хотя бы не опасна?

– Нет.

– А почему ты её в дом не пригласил?

– Она не пойдёт.

– Почему?

– Почему-почему! Не пойдёт, и всё! Она боится!

– Тебя?

Старик улыбнулся непонятно чему:

– А что, страшный?

Если честно, то иногда. Но говорить это вслух я побаивалась.

– А чего тогда?

– Дома. Всех домов. Поэтому она швыряет в них камни.

– Что они ей сделали?

– Не твоё дело.

– Но если человек живёт на улице…

– Да в лесу она больше живёт. Ты ж сама говорила: она лесная.

Я так говорила, потому что действительно пару раз видела её выходящей из леса. И Санычу я такого не говорила. Я это говорила тёте Ире. Или Санычу тоже?

Полынь в тарелке догорела, я пошла выкинула пепел, сполоснула миску…

– Татьяна! А полынь-то мы не подожгли! – крикнул из комнаты старик. – Принеси-ка!

А я только что вымыла из-под неё миску. Старик иногда забывает. А иногда знает то, чего не может знать.

В тот день я плюхнула ему в чай ещё и лопух. Саныч сам говорил, что он омолаживает и прочищает мозги.