Молоко, два белых, половинку чёрного, мешок гречки, пакет сахара, лавровый лист. Молоко, два белых, половинку чёрного, мешок гречки, пакет сахара…
Я не составляю списков покупок с тех пор, как осталась без очков. Глупо записывать то, чего не сможешь прочесть. Можно написать и дать список тёте Ире, она сама прочтёт, но старик мне запрещает, с тех пор как т 9 заменил «воблу» на «водку». У него иногда бывают старческие затемнения: то, что тётя Ира здесь ни при чём и не сама водку подсунула, а прочла в моём списке, который телефон изменил сам, – выше его понимания.
Молоко, два белых, половинку чёрного, мешок гречки… Пятно дорожки, ведущей к калитке, совсем заросло зелёными пятнами бурьяна. Уже по пояс, наверное. Ещё чуть-чуть, и дорожку я перестану различать и обязательно обо что-нибудь споткнусь. Жильцы, которые живут с нами, всё время норовят сделать мелкую подлянку: что-нибудь стащить, сунуть под ноги. Однажды я нашла у себя в постели воронью лапу. Я тогда ещё была в линзах. Плюхнулась вечером на кровать с размаху – а она как выскочит из-под подушки. Вообще никакой мистики: я сама заставила её вылететь, когда пошатнула кровать, – но откуда она там вообще? А старик смеялся! Говорил: «Нечего плюхаться на убранную кровать, домовой этого не любит». Домовой, значит, не любит, а жильцы наказывают? Странная логика у этой нечисти, но я привыкла. Что лапа – лапа ерунда.
Молоко, два белых… Пятно нашего забора уже на расстоянии вытянутой руки. Проволока, на которую запирается калитка, так и блестит на солнце. Хорошо, а то в пасмурную погоду приходится нащупывать. Толкнула калитку…
Всё время боюсь попасть под машину, хотя уже давно ни одной не видела. Местные продолжают разъезжаться. Старик говорит, что они ездят по турциям, но это чушь: какие турции в карантин! Я сама здесь оказалась вместо Турции. Думаю, они просто перебираются в город или в деревни поспокойнее. Они же не дураки, они видят, что творится неладное, и боятся и уезжают. Потому что жильцы и правда озверели. Что ни ночь – у кого-нибудь дома погром или что пострашнее. Я знаю, потому что утром хозяева бегут к нам, точнее к Санычу, чтобы помог приструнить нечисть.
Меня он в таких случаях выгоняет в мою половину дома, потому что многие меня стесняются. А чего меня стесняться! Жильцы, тоже мне тайна у людей! Я знаю, что старик даст хороший совет, научит, какой ритуал нужно провести в этом случае, может, быть даст какие травки и велит окуривать помещение на ночь… А однажды он при мне заговаривал зубы! Вот это было настоящее чудо, мне разрешили присутствовать, только тихо.
Дядька с одной из дальних улиц, я его не знаю, пришёл с опухшей щекой и даже говорить толком не мог. Саныч как глянул – говорит: «Садись». Сам он тогда ещё лежал с ногой, гостю пришлось втискиваться на маленькую табуреточку между письменным столом и кроватью. Саныч приподнялся на подушках насколько мог, уставился куда-то сквозь дядьку, сквозь меня и стенку, в такие моменты у него совершенно стеклянный взгляд, и забормотал своё заклинание.
Я в очередной раз пыталась вслушаться, но ни слова не разобрала, только больше я не буду дразнить его работающим пылесосом. Он бубунил, а у меня мурашки бегали. Вся комната наполнилась этими странными звуками. С полки над кроватью свалилась толстенная книга и плюхнулась совершенно бесшумно на покрывало. Я не видела лица того дядьки, которому старик заговаривал зубы, но его опухшая щека была заметна и со спины. Так вот – она опадала на глазах. Я всё моргала, думала, что мне кажется, а она сдувалась. Кажется, дядька тоже это чувствовал: на виске у него поблёскивали капли пота, а Саныч всё бубнил, глядя сквозь него, сквозь меня. Его лицо расплывалось и темнело у меня перед глазами, а потом я ударилась головой об пол.
– Ты мне так всю деревню распугаешь. – Голос был как из соседней комнаты. – Дай ей водички, сейчас оклемается.
Я лежала на полу, растянувшись через всю комнату. Дядька, которому лечили зубы, послушно взял со стола стакан с водой и протянул мне. У него было совершенно нормальное лицо, и обе щеки одинаковые.
Когда тот дядька ушёл, старик разволновался, велел мне вымыть весь дом и всё бормотал:
– Личина! В нём может быть личина!
– Она может вызвать зубную боль?
– И не такое может! Домоешь – я покажу тебе свой школьный доклад, там всё написано.
– Ты делал доклад по личинам? В школе?
– И не только. Мы пионеры были, нам нельзя было ни во что верить, кроме советской власти. Но я хитрый, я представил это как народное творчество. Уж против народного творчества никто ничего дурного не скажет. Ох, если она в нём – плохо дело!
– А ты её не выгнал?
– Я вылечил зуб. А эту тварь так просто не выгонишь. Сжигать надо! Сжигать!
– Этого дядьку? Не пугай меня, Саныч, я и так в себя прийти не могу.
Но он меня уже не слышал. Он уставился в потолок и бубнил себе под нос:
– Можно, конечно, попробовать травами – но как сделать такой сбор, чтобы его самого не убило? Тут нужен хороший яд…
– Яд?!
– Представь, что в тебе завелась крыса…
– Фу! Не выживет. Чем ей дышать?
– «Не выживет», – передразнил старик. – А эта вот живёт, и ей хорошо, иначе давно нашла бы кого получше. И убить её, не убив носителя…
– Но погоди, она же не живая! При чём тут яды?
– И не живая, и не мёртвая, и, может, и ни при чём… – он опять забормотал себе под нос.
Я возилась с тряпками и ведром, не смея поднять головы от ужаса. Иногда я его боюсь.
Домыла я только к вечеру. Старик всё ещё лежал и бубнил под нос, когда я напомнила ему о докладе.
– Бумаги в среднем ящике стола. Его сразу узнаешь.
И я полезла в ящики. Они у него древние и какие-то промасленные. Нет, они не пачкаются, просто вид имеют такой, как будто дерево подожгли, налив тонну масла, чтобы лучше горело… А потом передумали и всё-таки потушили, зачистили, покрыли облупившимся теперь лаком. Я достала сразу все бумаги: древние клеёнчатые тетради бордово-мясного и тёмно-зелёного цвета, прозрачный файлик с коммунальными счетами, стопка тонких тетрадей и двойные листочки, раскрашенные цветными карандашами и с аккуратно написанными названиями.
– Вот, школьные доклады, здесь ищи.
Я стала искать. Мои школьные доклады исчисляются, наверное, мегабайтами, а тут лишь несколько двойных листочков: «Животные пустыни» – с верблюдом, явно срисованным с какой-то фотографии; «Цунами» – тоже проиллюстрирован цветными карандашами; «Семейство крестоцветных»; и наконец «Мифология в устном народном творчестве». Здесь не было никакого рисунка, даже разводов цветного карандаша не было, как на «Цунами». Просто двойной листочек – и всё. Я открыла двойной листочек и увидела: «Они всегда рядом!!!» – и всё.
– Читай! – приказал старик.
Я прочла вслух. Доклад, конечно, был очень содержательный, поэтому я прочла вслух два раза.
– Ну как?
– Э… А где доклад-то?
– Да вот же! Ты что, линзы потеряла?
На секунду мне так и показалось. Старик полдня до этого рассуждал про личины и яды – и показывает мне вот это. Эти два поступка никак не вязались в моей голове. Интересно, он это правда в школе читал? И что ему поставили? Они вообще заметили, что происходит с ребёнком? Иногда я смеюсь над стариком, что у него не все дома. Не вслух, конечно, а так, осторожно, под столом. Но ведь это логично: если ты постоянно общаешься со всякой нечистью, если ты видишь ту, вторую реальность, которую остальные не видят, то крыша потечёт. А судя по этому докладу, мой старик с детства такой. Главное – с ним не спорить, это я уже усвоила.
– Нет-нет, – говорю. – Просто очень лаконично.
– Лаконично и по делу, я так считаю. Тут же всё написано. – У него были чистые глаза человека, который верит в то, что несёт. Пускай. Он поднял на меня глаза, и в них на секунду промелькнуло напряжённое ожидание.
Я, конечно, сразу сказала:
– Отличный доклад! Мне всё стало ясно, – и его взгляд разгладился.
…Потом мы заваривали очередной успокаивающий сбор из трав, Саныч покрикивал и отбирал посуду. В травах он соображает, как я в химии: может болтать часами, а я мотаю на ус. Я бы и без него всё прекрасно заварила, благо запомнила рецепт. Но упрямый старик требовал всяких глупых ритуалов: помешать три раза по часовой стрелке, три раза против, как будто вкус или свойства от этого изменятся. Я не спорила, лишь бы не нервничал и не вылил в окно этот самый сбор. Хотя, честно говоря, в те дни я ещё могла потихоньку подмешивать ему в чай пустырник – отличная травка, чтобы успокоить старика и заставить проспать всю ночь. Но вонючая: потихоньку не подмешаешь. Я сообразила мешать пустырник с мятой и окуривать комнату от жильцов полынью, пока старик пьёт свой чай. От полыни такой запашок стоит, что все остальные просто перестаёшь различать. Правда, работал он не всегда. Сейчас вспоминаю и думаю: надо было увеличить дозу и добавить ещё кое-чего.
В тот день он пил успокоительный сбор легально, и я забыла окурить дом от жильцов. И он забыл, хотя про них забыть трудно, но мы ещё и заболтались. Рассказчик из Саныча лучший, чем писатель, и остаток вечера я слушала открыв рот про то, как личина уничтожила кучу народу в деревне с помощью одного-единственного носителя. Личина – это душа кого-то злого. Она вселяется в человека, и он уже не он. Он ведёт себя как тот злой покойник, даже меняются вкусы и немного внешность, и он начинает убивать. Когда они уходят, на их место стекается всякая мелкая нечисть, как гиены на объедки, поэтому в деревне так неспокойно.
Я легла спать уже за полночь, радуясь, что наконец-то нормально посплю. Вот уже дня три как старик не кричал от боли по ночам (таблетки можно давать только раз в двенадцать часов, поначалу ему их не хватало этих), и у меня были все шансы выспаться. Я отрубилась, едва закрыла глаза, и тут же распахнула их, потому что на кухне что-то упало.
Звон был как от ножа. Этого быть не могло: прятать на ночь единственный уцелевший нож я здесь научилась уже давно. Я даже днём нож на столе не оставлю. Тот, что мы с Алисой и Гариком не смогли прикончить, я так и заматываю на ночь в полотенце и скотч. И вилки. И ложки – на всякий случай. Мой склад обезглавленных ножей старик, кстати, так и не нашёл.
…И всё-таки надо пойти подобрать. Я могла случайно оставить открытый ящик, я могла не заметить вилку на краю раковины, у плиты, на подоконнике – они с некоторых пор будто специально прячутся от меня.
Опять упало. В этот раз глухо, как будто нож воткнулся в пол. В кино дурачки бегут проверять, что там, да ещё орут «Кто здесь?», чтобы уж точно выдать себя. Больше всего хотелось вопить и бежать в обратную сторону, но вопить-то было нельзя!
Я потихоньку сбросила барахло с подоконника, тихо отщёлкнула шпингалет и с оглушительным треском спрыгнула в огород. Я замерла, присев на четвереньки, слушая сердце в ушах и где-то в голове. Под пальцами была мягкая, такая живая и земная грязь, под шлёпками тоже, и нога медленно соскальзывала в сторону. Нескошенная трава кололась, меня зазнобило от неё. Впереди чернела ночь. И кажется, больше ничего в мире не было: ни меня, ни этих в доме, ничего.
Я стала медленно выпрямляться, ощупывая сзади грязную стену дома. Пауки в крапинку жили где-то между досками, я думала о них с умилением и какой-то дурацкой надеждой: если они здесь – значит, всё нормально, мы ещё живы. Это в мёртвых домах нет пауков. Я тюкнулась затылком о распахнутую раму, взвыла и опять присела. Эти жильцы на кухне могли выглянуть и заметить меня в любой момент. Это я ни черта не вижу, особенно в темноте. Надо было хоть линзы надеть, но это последнее, о чём я думала, сбегая из комнаты.
Отошла в сторону кухни, так же на четвереньках, вытянула руку, пощупала раму: далеко, можно выпрямляться. Потихоньку, неслышно обтирая спиной дом… Что-то колючее легло на плечо. Я еле сдержала вопль, присела и посмотрела наверх, на стену. Пятно – что я могу увидеть без линз! Чёрное пятно на более светлой, голубой при дневном свете, стене. Оно болталось у меня над головой, как будто карабкается на стену. Только оно не карабкалось. Оно вообще не двигалось.
Я замерла, боясь выдать себя движением, но пятно вело себя смирно. Ветер колыхал его размытые контуры, и больше ничего не происходило. Надо было сматываться, но я боялась пошевелиться.
В глубине кухни опять что-то упало. Оглушительно, как будто мне на спину, я кожей почувствовала этот удар. Иголочки озноба пробили насквозь от спины до ступней и на секунду пригвоздили к земле. Я вскочила и бегом рванула в огород, не соображая, что делаю. За огородом только забор к соседу, который уехал так давно, что его дом даже в моей полуслепой темноте похож на огромное убитое животное, а уж что там творится по ночам, в мёртвом пустом доме, где нет Саныча, способного меня защитить, где вообще никого нет…
Я влетела в забор, шлёпнулась на грядку. Наш дом, оставленный за спиной, стоял молчаливым пятном. Левая половина была светлее правой. С улицы в глаза бил фонарь, полускрытый нашим домом, а всё равно не видно ни черта. Нет, надо пробираться на половину Саныча. Он не проснётся, если спит, а если не спит – орать не будет.
На грядках почти ничего не росло: Саныч жаловался на плохую землю. Без ботвы было вообще не видно, где грядка, где ровная земля, если бежать – я, пожалуй, споткнусь на втором шаге. Лучше потихоньку… Тёмная половина дома утонула в тени, её вообще почти не было видно. Я думала, что держу верное направление, пока не влетела носом во что-то меховое. Я отпрянула, потом протянула руку и вцепилась, не понимая, что ж там такое на уровне лица? Задняя лапа. Спина. Рукоятка ножа. Стена дома.
На ощупь я буквально влетела в окно своей половины, даже, кажется, не вставая на приступок. Здорово царапнулась о раму, захлопнула её, включила ночник. Он хорошо освещал комнату, я видела все свои знакомые пятна: шкаф, кресло, синий горб-рюкзак, кровать, тумбочка, пятно часов на стене. Вроде ничего лишнего – но мне-то откуда знать! Я стала нашаривать на тумбочке контейнер с линзами. Вечный кошмар всех близоруких: ослепнуть совсем и не знать, что там. А там животное. Прибитое к стене ножом. Контейнера с линзами на тумбочке не было.
Я забаррикадировала дверь креслом, а потом опустилась на четвереньки и зашарила по полу, чтобы не пропустить ничего. Ненавижу эти жуткие цветастые ковры! На них столько мелкого цветного узора, что если что-то уронишь, уже никогда не найдёшь, потому что не видно! Я легла на бок и посмотрела так, сбоку. В свете ночника всё выпирающее на ковре должно быть видно. Или нет. Телефон. Фонарь. Нет, это трубка вызова, а не фонарь. Читалка-то мне зачем – издеваешься?.. Вот фонарь. Подсветим так.
Из ковра торчало что-то блестящее, похожее на иголку. Я протянула руку, не рассчитала, оцарапалась, достала, положила на тумбочку. Иголка. Опять улеглась, посмотрела сбоку, подсветила… Ничего. Под тумбочкой. С другой стороны. Ничего. Надо откапывать в рюкзаке очки, чтобы найти линзы.