Проснулась я оттого, что мне невыносимо саднит лицо и руки, будто налопалась чего-то аллергенного и уже расчесала прыщи. Ещё ужасно щекотали перья подушки. Они и раньше вылезали по одному, подло царапаясь ночью, но сейчас у них явно была вечеринка. Я открыла глаза. Вместо подушки рядом со мной лежало как будто раненое пуховое животное, очень мягкое и пушистое, местами запачканное коричневатой подсохшей кровью. Несколько секунд я соображала, что это, трогая руками, и перья оставались в моих пальцах. Подушка изрезана! Так, а кровь-то откуда – это же подушка! Кажется, я схожу с ума в этой сумасшедшей деревне! Нет, сегодня же уедем! Чемодан, вокзал, Москва!.. Лицо чесалось.

Я быстро выскочила в туалет, забыв про линзы, посмотрела в зеркало – и отпрянула: на меня смотрел блин в мелкую красную полосочку, местами размазанную.

Не веря своим близоруким глазам, я потрогала лицо: больно, но не очень, и рука… На руке были такие же мелкие ссадины. Их я могла разглядеть, потому что их было много, как будто оцарапалась шкуркой или вроде того. Линзы! Сейчас я надену линзы и всё рассмотрю.

Я хлопнула рукой по полочке, где обычно оставляю контейнер с линзами. Он белый, полочка белая, очень глупо, пока не нащупаешь – не увидишь. Но привычка сильная штука: дома у меня точно такая же полочка, но тёмного стекла. Там линзы отлично видно. А сейчас контейнера не было. Я провела рукой туда-сюда, попала в воду, ощупала полочку двумя руками: наверное, свалились в раковину… Но ни на раковине, ни внутри контейнера не было. Тумбочка! Я ложилась в таком отличном настроении и, возможно, не заметила, что прихватила контейнер с собой и положила на тумбочку.

– Алиса! Где мои линзы?

– Я бы тебе сказала, но я сплю.

Ладно, пробегусь сама в комнату… Вот же он, мой контейнер – действительно на тумбочке, лежит и молчит. Я нацепила линзы, побежала обратно к зеркалу…

Когда я без линз, меня окружают очень красивые люди и загадочные вещи. Честно говоря, просто полотно цветных пятен. Себе я тоже кажусь очень красивой, когда без линз. У меня очень благородное лицо и большие глаза, как в японском аниме. Что же будет сейчас, когда я надену…

Из зеркала на меня смотрел тот же блин с глазками, хорошенько ободранный наждачной бумагой. Я зажмурилась с перепугу: это глупо, глупо, может, не так всё и страшно… Блин. С глазками, причём веко тоже поцарапано, и достаточно глубоко, чтобы испугаться. Всё лицо было в царапинах, местами глубоких, уже подсохших…

Первым делом я бросилась умываться. Может, ещё не так страшно, и половина красноты – от размазанной крови… Подсохшая корочка размокала, царапины закровили опять, вроде неглубокие, а вид – будто целиком содрали кожу… Будь порезы чуть глубже, я бы, наверное, умерла от ужаса. Хорошо, я почти умерла. Я умылась и стояла у зеркала как статуя, вглядываясь в каждую: сколько она будет заживать? Не останется ли шрама? Что скажут старик, Алиса и родители? Точно ли не останется шрама? Нож, чёртов нож, я больше никогда-никогда не буду оставлять нож на ночь!

…Конечно никогда: мы сегодня уедем, в городе нет таких чокнутых домовых и диких ножей. Хорошо, что Алиса подкинула мысль замотать его пластырем. Иначе… Я опять уставилась в зеркало. Маска! Надену маску. И тёмные очки, чтобы вообще ничего не видеть!

– Алис, кто на свете всех милее?

– Ты, Танечка, ты! Дать мне поспать было бы очень мило! – заскрипела кровать, и я быстро накинула крючок на дверь: не хватало, чтобы Алиса увидела меня такой. Хотя глупо: всё равно увидит…

– А чего у тебя подушка распорота? Вы ночью поссорились, да? – Гарик. Сейчас увидит – будет ржать. Неужели, в этом туалете не завалялось никакой лишней маски?

Я полезла в шкафчик, нашла хлоргексидин, брызнула на лицо – и взвыла! Щипало так, будто мой обломанный нож вогнали с рукояткой, смочив лимоном.

– Ты жива? – Алиса.

– Нет. – Я поднесла пузырёк к глазам: перекись. Не знала, что они бывают в одинаковой упаковке.

Физиономия в зеркале исходила пеной. Надо аккуратно смыть, чтобы не попало в глаза… И так плакать хочется, не хватало ещё… Я звезданула кулаком по шкафчику, с верхней полки на меня полетел какой-то тюбик, за ним аккуратно спланировала маска. Я примерила и разревелась. Царапины были на лбу, на ушах и веках. Всё, чего я добилась – это блин в маске.

– Тань, что с тобой?! – Алиса затрясла дверь. – Ты что там, ревёшь втихаря?

– Ничего! – Я врезала кулаком по закрытой двери, но легче не стало. Чёртовы ножи, чёртов старик, чёртова деревня дураков! Тогда я уже ни минуты не думала, что это мог сделать кто-то из людей. Кому бы и зачем? Чёртов нож и этих жильцов-домовых-личин я в тот момент уже воспринимала как должное. Оставила нож на ночь – получила. Хорошо хоть, обломала и замотала лезвие… А как я поеду в электричке такая? Мне нужна балаклава!

Я обработала царапины, умылась и вышла на суд Алисы и беспощадного Гарика. Начались ахи: как же это, что же это, как ты поедешь… Гарик очень деликатно хрюкнул и уткнулся в ноутбук, чтобы лишний раз на меня не смотреть.

Когда я стала убирать постель и там же нашла нож, я нисколько не удивилась. Удивительно, как быстро привыкает человек жить в дурдоме! Ещё пару суток назад я не верила во всю эту потустороннюю чушь, считала её уделом первоклашек вроде Гарика, а теперь… Нож радостно шлёпнулся на пол, устроив салют из перьев. Я его сломала ещё пополам тем же топориком для мяса и выкинула, специально закопав на дне мусорного ведра.

Алиса кашеварила что-то на кухне, исподтишка наблюдая за моими манипуляциями.

– Хочешь, дождёмся выходных и попросим моего отца нас увезти? Не надо будет краснеть в электричке.

Я мотнула головой: как будто её отца я стесняюсь меньше!

– Поедем так, переживу. Кепочку надену.

– Да не расстраивайся ты так, всё заживёт!

* * *

Гарик, конечно, ныл, что здесь интересно и уезжать он не хочет, пусть мы валим, если трусихи, а он остаётся. Никто его не слушал. Мы молча носились по дому, собирая разбросанные вещи, свои и его, молча укладывали рюкзаки, а я ещё и молча вспоминала телефон службы такси. Сто лет не заказывала такси по телефону. Надо сходить в магазин, я видела там расписание электричек.

* * *

В магазин я пошла в маске, в кепке и – да, в тёмных очках. Если бы я увидела себя такую на улице, я бы испугалась. Да и не себя тоже: жутковатое зрелище – человек без лица. На соседском доме ещё сидела парочка ворон, мы не сговариваясь пробежали двор и дом соседа на хорошей скорости. А мне казалось, что даже вороны пялятся на мои ссадины. Или на кепку, маску и тёмные очки. Хорошо, народу на улице почти не было, и в магазине никого, кроме тёти Иры конечно. Странно, но она ничего не сказала про мой ряженый вид, а заметив, что мы ничего не покупаем, а тупо смотрим на расписание электричек, всё поняла:

– Наотдыхались? Ну и правильно: какой тут отдых! Сама бы сбежала, да некуда.

…Потом там же, у магазина, мы звонили родителям и пытались объяснить, почему возвращаемся. Конечно, мы им ничего не рассказывали про то, что здесь творится – а то решат, что у нас солнечный удар, причём у всех троих. Приходилось выдумывать, что здесь скучно, что у нас ломка по Интернету… Моя мама орала, что я неблагодарная и хочу состариться за компьютером к двадцати годам, Алисины, судя по её лицу, говорили, что-то похожее. Да ещё и Гарик ныл в трубку: «Не хочу уезжать, здесь интересно, Алиска заставляет, накажите её». Неосведомлённые люди порой несут такие страшные вещи, что никакие личины и чупакабры рядом не стояли.

В общем, с родителями мы разругались вдрызг, а потом быстренько заказали такси и побежали за рюкзаками.

Старик уже вышел во двор, разложил на скамейке доски и визжал электрорубанком на всю деревню. Увидев мой маскарад, удивлённо вскинул брови, потом кивнул сам себе под шум рубанка, будто что-то понял, и хихикнул. Клянусь, он хихикнул как нашкодивший первоклашка, не прекращая работу, не останавливая этот жуткий шум (Саныч сам обозвал соседа вороной)! Потом вернул лицо, важно кивнул, типа «здрасте», – всё не отрываясь от работы.

Вороны пялились на нас с крыши соседского парника. Сквозь мои тёмные очки они выглядели почти чёрными. Мы сбегали за рюкзаками и расселись на крыльце под козырьком так, чтобы не видеть этих жутких ворон – только спину Саныча. Он работал не оборачиваясь, даже не дёрнулся и не глянул, когда Гарик особо шумно хлопнул дверью, показывая, как не хочется ему уезжать. Но всё равно мне казалось, что старик видит спиной.

– Никак уезжаете? – он перекрикивал свой рубанок, но и в этот раз тоже не обернулся.

– Танька испугалась ворон! – наябедничал Гарик. – А я не хочу уезжать, я не трус, здесь весело!

– Ей не этого надо бояться… Ну да дело хозяйское.

Меня так и тянуло спросить, а чего же мне бояться, но я побоялась. (Саныч сам обозвал соседа вороной.) Кто его знает, что он может мне ляпнуть! Нет уж, спасибо, поживу в неведении.

* * *

Мы довольно прохладно попрощались со стариком (кроме Гарика, конечно, этот балбес едва не пустил слезу), побросали рюкзаки в багажник и наконец-то отъехали.

Я почувствовала, что такое «камень с души», когда за спиной осталась эта деревня и её кладбище, которое встречало всех на въезде. Прям как афиша. Вывеска. Дорожный указатель.

Нас вёз угрюмый пожилой дядька, он ни о чём не спрашивал, не болтал сам. Гарик смотрел в окно печальными собачьими глазами (вот уж кому жаль отсюда уезжать!) и тоже помалкивал. Алиса вообще уснула, кажется, как только мы сели. Эта девочка умеет прекрасно бороться со стрессами: брык – и всё. Я завидовала молча.

Пока, безумная деревня! Если честно, пару раз я обернулась, глупо побоявшись, что она гонится за нами по пятам.

В тёплой машине по дороге обратно мне всё казалось уже не таким, как полчаса назад: всё-таки внутри ситуации любую дрянь приходится принимать как должное. Мы пробыли здесь несколько дней. За это время успели заблудиться в лесу, я чуть не увязла в болоте… А эта история с воронами и странная ерунда с ножом, вся эта куча деревенских безумцев… Эта деревня вообще на карте есть? Где Алисины родители её нарыли – это же какое-то чудо природы, аномальщина, таких безумных деревень не бывает!.. И эти пустующие дома тех, кто уехал… Хотя нет, это самое невинное здесь: все нормальные люди оттуда бегут – ненормальные те, кто остался. Алиса мирно спала.

* * *

Водитель ругнулся (я впервые услышала его голос) и затормозил так, что у меня сработал ремень.

Дорогу перебегала бабка. Она выскочила прямо из леса безумными скачками, больше похожими на движения обезьяны, которая пытается ходить на двух ногах. Глянула на машину, перебежала дорогу и скрылась в другой половине леса. На ней был белый платочек и цветастый халат. Я не успела удивиться, что она тут делает (у неё не было ни корзинки, ни бидона, с чем ходят в лес), ведь от жилых домов мы отъехали уже порядочно. Водитель встал, открыл дверь, высунулся и прокричал ей в спину всё, что думает о её поступке. При этом он назвал бабку по имени:

– Ленка, поймаю – убью!

– Вы что, её знаете?

Водитель кивнул, не переставая ругаться в уже исчезнувшую бабкину спину. Гарик просунул голову между передними сиденьями и завопил:

– Она свалила дерево! Смотрите, смотрите, она его свалила! – Он тыкал пальцем в лобовое стекло и орал мне прямо в ухо. Я даже очки приподняла, чтобы это разглядеть: дерево. Поперёк дороги, перекрыв её всю, лежало огромное дерево.

Водитель замолчал, глянул, куда Гарик показывает, опять ругнулся, вышел. Я выскочила за ним. Дерево. Не веря своим глазам, я прошлась вдоль него туда-сюда. Дерево. Поперёк дороги. Жирный дуб, подпиленный явно специально, такие вещи сразу видны. Мы не уберём. Мы не уедем.

Водитель смотрел на дуб, открыв рот, словно исчерпал свой запас ругательств. Очень хотелось ему подсказать, но мог услышать Гарик.

– Может быть, вальщики ещё в лесу и сейчас уберут? – прозвучало жалко.

На секунду водитель мне поверил, спустился по склону в лес и завопил туда незамысловатое «Эй!». Тишина.

– Нет никого. Слышишь шум пилы? Видишь кого-нибудь?

Правда: никого, кроме нас, тут уже не было.

Из машины выскочил Гарик и повторил мой манёвр с деревом – пробежался туда-сюда. За ним сонная Алиса: она таращилась на дорогу осовевшими глазами и ворчала:

– Почему стоим?

– Почему-почему! Дерево свалили и бросили!

– Ну так поехали в объезд, нам на электричку надо.

– А он тут есть? Эту-то дорогу недавно проложили, ещё в том году было грязное месиво… – Водитель стал тыкать в кнопки телефона.

Гарик не стесняясь пялился через плечо, но ему быстро надоело, и он опять побежал к дереву, на ходу доставая из кармана странный ножичек.

До этого я не видела у него ножей, даже складных швейцарских, Гарик совсем не из тех мальчишек, у которых полные карманы оружия. А этот ножик был страшноватый. Деревянная ручка, явно самодельная, короткое лезвие, будто срезанное как нож гильотины…

– Это у тебя откуда?

– От Саныча! Мы вместе делали, я узоры вырезал! – он похвастался резной ручкой. – Такой нож – что хочешь режет, смотри! – Он стал выцарапывать что-то на этом поваленном дереве. Алиса увидела, подскочила, готовая к решительным действиям, но Гарик нацарапал всего лишь «нубы». – Видали?

Мы видали. Мы нубы. Мы даже уехать не можем. На короткую секунду я подумала, что это могла сделать странная лесная бабка, я даже шагнула в ту сторону: смогла свалить – сможет и убрать… Алиса права: безумие заразно.

– Нет тут объезда, девчонки. – Водитель ещё смотрел в свой телефон, хотя и без навигатора всё было понятно. – Через лес я рисковать не буду: дождь был, если застрянем… Надо ждать коммунальщиков. Или возвращаться в деревню за мужиками с пилами.

– Опоздаем! – охнула Алиса. До неё ещё не дошло.

– Не поедем! – обрадовался Гарик, и водитель кивнул:

– Это самое оптимальное. Верну вас обратно в деревню, а сам поищу мужиков с бензопилами, чтобы расчистить дорогу. Но это до ночи. Может, завтра тогда…

Гарик завопил «Ура!», мы с Алисой на него зацыкали, водитель молча пошёл к машине.

– Уехали, называется! Алиса, когда это кончится всё?!

– По вашему запросу ничего не найдено.

* * *

Обратно я ехала злая как собака. Гарик без умолку трещал про деревню и старика, Алиса его одёргивала, водитель как мог поддерживал разговор. Как они меня достали! У меня было чувство, будто я сбежала из тюрьмы, одолела всех охранников, прошла через весь город, а потом поскользнулась на банановой кожуре и вывихнула пальчик. И меня везут на полицейской машине в тюремную больницу, где я неизвестно сколько проваляюсь, потому что лечат они паршиво.

Старик даже не удивился нашему возвращению. Буркнул «здрасте», что-то сказал водителю, а когда тот спросил про мужиков с пилами, сел и уехал с ним. Наверное, искать мужиков с бензопилами. Перед этим он что-то шепнул Алисе, и я удивилась: что у них за секреты? Но быстро забыла – слишком расстроило меня наше глупое возвращение. Мы остались во дворе со своими глупыми рюкзаками и соседскими воронами.

Дом щетинился кривым шифером и смотрел слепыми окнами. Гарик забежал внутрь, зажёг свет, и кривой дом как будто подмигнул: окно-то светилось одно – на нашей половине.

– Даже рюкзак разбирать не буду, – сказала Алиса. – Уедем завтра.

А мне не верилось в ту минуту, что мы вообще когда-нибудь уедем. Но рюкзак я разбирать, конечно, не стала. И раздеваться не стала. Плюхнулась на убранную кровать в кроссовках, наконец-то стянула маску, потому что было невозможно дышать, наконец-то сняла тёмные очки, потому что ни черта не видела, и кепку, конечно, тоже, хотя она и не мешала. Алиса тут же деликатно уткнулась в телефон, Гарик деликатно убежал на кухню и врубил мультики. Я рассматривала потолок. Лицо саднило («Ей не этого надо бояться»). От мысли, что придётся провести здесь ещё одну ночь, меня бросало в пот.

– Алис, как сломать нож?

– Купить китайский и порезать им хлебушка.

– Я серьёзно!

– Ты же вчера уже ломала, помнишь?

– То керамика. Я хочу переломать их все!

Алиса удивлённо подняла глаза, увидела мою покоцанную физиономию и опять деликатно уткнулась в телефон.

* * *

Гарик так же торчал на кухне перед теликом и что-то жевал. Охнул, увидев меня без маски, и всё-таки не удержался от комментария:

– Тебя как будто живьём резали.

– Так и было. Больше не будет. – Я выдернула ящик со столовыми приборами, вывалила всё на пол и на глазах у изумлённого Гарика стала выбирать ножи.

– Тань, что ты делаешь?! Ты сошла с ума?!

– Не знаю. Знаю, что в доме, где нам предстоит провести ещё одну ночь, не должно оставаться целых ножей.

– Мой не дам!

Но мне и так было чем заняться. Первыми я искрошила керамические. Во вчерашней упаковке оставалось ещё два. Я их завернула в полотенце и покрошила топориком для мяса, не утруждаясь разбирать, где там ручка, где лезвие. Покрошила, высыпала в мусор. А как ломать те, что с металлическим лезвием?

Я пробовала их гнуть, опять же в полотенце, чтобы не получить лезвием в лоб. Большинство не гнулось совсем, а сломать те, что гнулись, мне не хватало сил. Я пробовала стучать сверху тем же топориком для мяса – и опа: минус один! Я развернула полотенце и оценила плод трудов своих: лезвие отломилось не у самого основания, а примерно в центре. Надо доломать…

Гарик уже не смотрел свои мультики, а только таращился на меня:

– Тебя Саныч убьёт!

– Лучше Саныч, чем бешеный нож… – Я опять завернула сломанный нож в полотенце и попыталась повторить свой фокус с топориком. – Принеси лучше нормальный инструмент, если старик сарай не запер…

Гарик вскочил и помчался к выходу, вопя «Алиса, твоя подруга сошла с ума!»

– Тоже мне новость!..

Всё-таки Гарик не дурак. Он притащил мне молоток и кусочек бруса, и я сразу сообразила, что делать. Обломок ножа я заколотила в брус: не как в масло, чуть посложнее, но заколотила. А потом хорошенько долбанула по ручке. Пустая, почти безопасная ручка радостно отлетела в другой конец кухни под вопль Гарика «Йес! Чур, следующий я ломаю!». Я уступила ему брусок и молоток, отыскала пустую ручку, хорошенько замотала синей изолентой то, что осталось от лезвия, и убрала обратно к ножам. Не знаю зачем. Может, он и прав: я схожу с ума.

Гарик уже воевал со следующим ножом. Силёнок у него не хватало заколотить нож как следует, он погрузил его на полпальца, потом наступил на брусок ногой, тюкнул… Нож погнулся, но не сдался. Гарик тюкнул ещё и ещё…

На стук пришла Алиса, несколько секунд наблюдала наш вандализм и крутила пальцем у виска. Потом отобрала у Гарика брусок («Да не так делаешь, дай покажу!») и доломала нож двумя ударами.

– Вы мне объясните, зачем мы это делаем?

Я молча подняла на неё свою покоцанную физиономию.

* * *

Мы ломали ножи весь остаток дня и вечер. Пару раз к нам заходили какие-то тётки с едой и спрашивали Саныча. Они нисколько не удивлялись нашему занятию, а может, просто думали о своём. Мы говорили, что старик уехал расчищать дорогу, они вздыхали и уходили. Мы расщепили, наверное, все бруски и брусочки, какие отыскали в сарае. Я догадывалась, что старик будет не в восторге, но это казалось такой ерундой («Ей не этого надо бояться»)! Гораздо больше меня волновало, что с одним ножом мы так и не справились. С тем самым, огромным, который позавчера торчал в двери. Я завернула его в полотенце, сверху обмотала скотчем, спрятала в ящик вместе с поломанными, ящик заклеила пластырем. Живя в дурдоме, сама невольно начинаешь чудить. Только когда на кухне не осталось ничего острее лопатки для жарки, мы отправились спать. Перед этим я ещё отыскала забытый пучок полыни (он уже подсох) и с удовольствием сожгла, провоняв весь дом и наслушавшись от Алисы и Гарика. Старик так и не вернулся.