Был уже сентябрь, как Апраксин вышел на свободу. Тучи висели над Петропавловской крепостью низконизко, задевая за ее шпиль. Моросило. Волны на Неве пробегали серые, недовольные приближающимся ледоставом. Ветер налетал резкими порывами.
Петр Федорович закутался в плащ. Он как будто бы вычеркнул из жизни шесть последних месяцев: хмурый каземат — каменный мешок, никакого общения с внешним миром — ни свиданий с близкими, ни съестных передач, ни газет, ни писем. Запрещалось вовсе предлагать заключенному перо и бумагу. Утро в маленьком окошке под потолком, служба в церкви, чай и хлеб на завтрак, днем лежать не дозволено — только сидеть или ходить; час прогулки перед обедом — два охранника спереди и два сзади, разговоры не допускаются, небольшой уголочек двора, без других узников, несколько глотков неспертого воздуха и кусок голубого неба над головой, зависть к птицам, пролетающим мимо; на обед, как правило, щи пустые и вареная рыба с пареной репой без соли, ключевая вода и хлеб; снова служба в церкви, небольшая вечеря — хлеб и кисель, ничего больше каждый день. Раз в неделю баня, также под присмотром охраны и без разговоров. Обменяться словами — только со священником, на исповеди. Но отец Порфирий оказался неразговорчив и неприветлив, рассуждал только о грехе, допущенном генералом, и с какой-то даже жестокостью, вроде бы завидовал в глубине души, что Апраксин мог себе позволить прелюбодейство, а ему, служителю церкви, на роду написано быть и умереть в девстве. В общем, никакого облегчения исповеди эти не приносили. Чтобы не утратить телесный тонус, приседал в камере и махал руками, отжимался от пола. Чтобы не утратить тонус умственный, повторял стихи, выученные когда-то, говорил сам с собой на разных языках — шведском, немецком, французском, английском, песни пел — но не в голос, а полушепотом, открывая рот, но без звука. Главное, не хотел сойти с ума. Вроде, не сошел.
У ворот крепости он увидел коляску с поднятым верхом, из которой выскочил Федор, сын его, и, раскрыв объятия, побежал навстречу.
— Папенька, родимый, как я рад тебя снова видеть!
— А уж я как рад, дорогой Федюня!
Трижды облобызались, смахивая радостные слезы.
— Я надеюсь, мой арест не ухудшил твоего положения в Пажеском корпусе?
— Совершенно. Посудачили день-другой, а потом забыли.
— Слава Богу.
Поместились в коляску и велели кучеру ехать домой.
— Маменька-то что? В монастырь уехала?
— Да, еще в мае. Написал ей письмо, и она ответила, что пока в послушницах, постриг будет, вероятно, не раньше следующего года, по весне.
Петр Федорович насупился.
— Ах ты Господи, сколько ждать еще…
Сын смолчал.
— А о Лизе Разумовской ничего не слышал — как она?
— Как же, как же, знаю, от сестры ея, Натальи Кирилловны Загряжской.
— Ты знаком с Натальей Кирилловной? — удивился отец.
— Да, представь. Государыня посещала наш Пажеский корпус, и ея сопровождали две фрейлины, в том числе и Наталья. Так Загряжская нарочно подошла ко мне и сказала в утешенье несколько слов — мол, сочувствует и тебе, и Лизавете Кирилловне.
— Чудеса! Что же Лизавета?
— По словам сестры, пребывает теперь в Москве, в доме у Васильчиковых.
— Как в Москве? Отчего в Москве? — изумился Апраксин-старший.
— Попервоначалу, по указу императрицы, месяц провела в какой-то обители, но потом Кирилла Григорьевич понемногу смягчился и позволил дочери возвратиться в дом. А племянница, Софья Осиповна, дескать, подсказала: не противься их желанию с Анной Кирилловной ехать вместе в Москву. От Апраксина и досужих разговоров подальше. Так оно и вышло…
— От меня подальше, — проворчал Петр Федорович. — Хитрецы, мать их так разтак! Что ж, в Москве тоже хорошо. Я люблю Москву…
— К ней отправишься? — посмотрел на него Федор вопросительно.
— Не исключено. Отдохну чуток, сил поднаберусь после крепости… — Он взглянул на отпрыска как-то виновато. — Ты не сердишься на меня, Федюня?
Тот не понял:
— Да за что, папенька, родимый?
— За раздоры с маменькой. За любовь к иной даме…
— Господи, помилуй! Я не мальчик о пяти лет и могу понять. В жизни у людей всякое случается. Надо уважать выбор своих родителей, нравится он тебе или нет.
Генерал сжал его ладонь.
— Благодарен на такие слова, сынок. Как я счастлив, что имею в твоем лице настоящего друга!
Прикатили на Миллионную. Дом Васильчиковых по соседству выглядел безжизненным. У Петра Федоровича сжалось сердце: Лиза далеко, без него, и уже рожать ей скоро; нет, ее сестра, конечно, поддержит, но ведь он отец этого ребенка и хотел бы быть тоже рядом. Ехать к ней в Москву? Вероятно. Но обдумать надо, как бы снова не наломать дров: Ягужинская еще не монашка, значит, он законный супруг, значит, положение его по-прежнему уязвимое — «двоеженец», «прелюбодей»… Надо действовать крайне осторожно.
После полугода отсутствия дом ему показался ласковым и добрым. Умиленно ходил по комнатам, трогал с детства знакомые вещи — кресла, шкафчики, письменный стол в кабинете, принадлежавший еще отцу, Федору Андреевичу, тоже генералу и камергеру… Сел за стол, вытащил из папки чистый лист бумаги, обмакнул гусиное перо в фиолетовые чернила. Быстро написал:
«Душенька моя! Слава Богу, я уж дома, жив-здоров и надеюсь, ты с будущим младенчиком также пребываешь в добром здравии. О твоем решении ехать с Анной Кирилловной в Первопрестольную мы узнали с сыном от Натальи Кирилловны. Адрес твой я надеюсь разузнать также от нея. Низкий поклон сестре и Василию Семеновичу, да и маленькой Катеньке, пусть им улыбаются вечно радость и удача. Дорогая моя, бесценная, как ты поживаешь? Я хочу приехать в Москву, чтоб тебя обнять и расцеловать, и ободрить перед родами. Но пока не знаю, где остановлюсь. Был у моего дедушки двоюродного, Федора Матвеевича Апраксина, знаменитого петровского адмирала, дом в Москве, на Покровке, да теперь он у Трубецких. Не беда, что-нибудь придумаю. Жду вестей от тебя, любимая. Твой до гроба, будущий супруг (в чем не сомневаюсь) П. А.»
Запечатал письмо, чуточку подумал, а потом сочинил еще записку:
«Милостивая государыня Наталья Кирилловна! Был бы. счастлив лицезреть Вас в любое удобное для Вас время, дабы обсудить тему, связанную с Москвой и с обеими сестрами Вашими. Знаю от сына моего, как Вы были любезны с ним, и надеюсь, что сие расположение может распространяться и на мою скромную персону. С глубочайшим уважением к Вам, Петр Апраксин».
Запечатал и это послание, кликнул своего дворецкого и велел послать с мальчиком на Мойку, 48, на квартиру Загряжских (это было недалеко).
А теперь два слова, кто такие Загряжские.
Старшая дочка Разумовского, Наталья Кирилловна, фрейлина ее величества, вышла замуж за вдовца, офицера Измайловского полка Николая Загряжского, после свадьбы пожалованного в камер-юнкеры. Жили они на съемной квартире, не желая делить кров отца с вредной и докучливой Софьей Осиповной. Роскошью не славились, но и не нуждались. Николай Александрович числился в приятелях у Потемкина, а Наталья Кирилловна посещала обеды у великого князя Павла Петровича (брат ее, Андрей Кириллович Разумовский, состоял в свите цесаревича и, по слухам, увивался за его молодой женой). Словом, как говорится, были при дворе. Но своих детей не имели — у Натальи Кирилловны с юности был небольшой, но явный физический недостаток (искривление позвоночника, переросшее со временем в горб), и врачи говорили, что именно это обстоятельство ей мешает нажить потомство.
А Петра Федоровича познакомила с сестрой Лиза — на одном из обедов у Васильчиковых. Получается, что Апраксин и Загряжская не были друзьями, но вполне понимали, кто есть кто. И Наталья Кирилловна живо откликнулась на записку генерала: пригласила его к себе тем же вечером под предлогом игры в карты. Он, развеселившись, отправился.
Мы опустим ничего не значащие детали этого приема, как то: встречу, приветствия, фразы о погоде, чай с домашним пирогом, светские анекдоты, карточную баталию (Петр Федорович проиграл три рубля), музицирование хозяйки и опять чай с конфетами. Перейдем к главному: их беседа состоялась в гостиной, при свечах, под портретом Кирилла Разумовского, где он был изображен с гетманской булавой, синей лентой через плечо, орденами Святого апостола Андрея Первозванного и Святой Анны первой степени на груди; собеседники сидели в креслах друг против друга, и На-талья Кирилловна, небольшого роста сама по себе, да еще слегка сгорбленная, выглядела карлицей рядом с двухметровым широкоплечим Апраксиным. Он сказал:
— Я желал бы послать письмо Лизоньке — вы не будете столь любезны подсказать мне адрес Васильчиковых в Москве?
— Ну, само собой, дорогой Петр Федорович, как же я могу отказать вам? Проживают они около Арбатских ворот, на Воздвиженке, в доме нумер два. Вы запишете?
— Благодарствую, я запомню. А скажите, Лизонька здорова ли?
— Слава Богу, пребывает во здравии. И свою тягость переносит похвально, токмо чрево великое — видно, будет мальчик.
— Дал бы Бог, дал бы Бог, — осенил себя крестом генерал. — Вы, должно быть, знаете мое положение: я пока не свободен, жду, когда супруга примет постриг. И тогда поспешу обвенчаться с Елизаветой Кирилловной.
— Да, я знаю, знаю, — согласилась Загряжская. — И до этого времени не советую вам отправляться к Лизе в Москву, пожалуй.
Он от удивления вытянул лицо.
— Вы так полагаете? Отчего же?
Дама возвела глаза на портрет отца.
— Не позволит вам… верно не позволит…
У Апраксина вздулись на висках жилы.
— Как сие понять — «не позволит»? Я ведь не холоп ему. И хотя он старше меня по званию, приказать мне не может, ибо я в отставке.
— Нет, приказывать станет императрица. Уж ея-то вы ослушаться не посмеете.
— Все равно понять не могу: отчего она пляшет под его дудку?
— Тс-с, не употребляйте подобные дерзкие выражения, кто-нибудь услышит… — Перешла на полушепот: — Да, она попала в щекотливое положение… Из-за братцев наших…
— То есть как?
— Брат Петруша, как известно, летом женился на Чарторыжской и тем самым сделался отчимом Симеону. И имеет право усыновить мальчишку. Он не собирается, но императрица трепещет, всячески умасливает его, деньги дарит, чтобы отослать молодых за границу… А с другой стороны — брат Андрюша. У великой княгини, говорят, с ним амуры… Тс-с, молчите. Государыня негодует. Получается, что она целиком зависит от решений папеньки нашего, ибо только он властен над сыновьями. Вот и рассудите.
Петр Федорович простонал убито:
— Заколдованный круг, Господи, прости! — Помолчал какое-то время, но потом заметил: — Впрочем, знаю рыцаря Ланселота, в чьих реальных силах одолеть нашего дракошу.
Хмыкнув, дама спросила:
— Под дракошей вы имели в виду моего родителя?
Генерал смутился:
— Миль пардон, мадам, я привел не слишком удачную аллегорию…
— Не беда, я не обижаюсь. Кто же сей славный Ланселот?
— Ясно, кто: Потемкин. Мы друзья.
— Ах, ну да, ну да. Мой супруг тоже вхож к нему. Общими усилиями, может, и получится…
— Надобно попробовать, Наталья Кирилловна. — Он невесело улыбнулся. — У меня нет иного выхода.
"Муж мой дорогой — пусть пока невенчанный, это ничего не меняет, — Петенька, любимый! Я была счастлива несказанно получить от тебя письмо и узнать, что тебя уже отпустили. Я, как видишь, тоже не в обители, а в прелестной нашей Первопрестольной, с удовольствием дышу чистым арбатским воздухом, ем румяные московские калачи и любуюсь здешними маленькими церквушками. Ах, какой Благовест стоит в Москве по утрам! Слушаешь колокольный перезвон малиновый, и душа радуется. Да, вторая столица наша не такая чинная, не такая холеная, но она русская, родная, по сравнению с чопорным, гранитным, европейским Санкт-Петербургом. Я жила бы вечно в Москве! Впрочем, будет, как ты вздумаешь. Где ты — там и счастье.
Анна больно уж страшится твоего приезда сюда, говорит, мол, опять выйдут неприятности. Не пойму, отчего? Станем жить пока разными домами, дабы соблюсти все приличия, будешь навещать маленького, как родится, а когда сбросишь узы Гименея, тут же обвенчаемся. Нешто папеньке и тем более государыне-матушке больше нечем заняться, кроме как нас гонять? Нешто мы страшнее, чем Пугачев? Разве ж любить друг друга, как мы любим, это грех? Никому ничем не мешаем, никого не губим, ничего не просим, окромя одного: дайте жить в любви и согласии, не тревожьте нашего счастья! Отчего люди так недобры? Может быть, завидуют?
Петенька, любимый, поступай как знаешь. Я приму любое твое решение. Ты мой свет в окошке. Только о тебе думаю. И еще о маленьком нашему меня под сердцем. Он, еще не родившись, тоже очень тебя любит, своего родителя драгоценного.
Низко кланяется тебе обожающая тебя Лиза».
Петр Федорович плакал над письмом, написал ответ, но потом порвал — в ожидании приема у Потемкина. Фаворит не спешил встречаться с однополчанином, лишь отделался короткой строкой: «Извини, я теперь страшно занят и пришлю за тобою, как выгорит». Очень долго не выгорало. Генерал понимал, что сейчас для властей время неспокойное: на Урале шалят разбойники во главе с самозванцем Пугачевым, и Потемкин помогает отправлять на Яик войска, а Апраксин с его личной жизнью только путается у них под ногами. Приходилось ждать и томиться у себя в четырех стенках. Дом уже казался петропавловским казематом, ничего не радовало вокруг, и кусок хлеба не лез в горло.
Наконец, свершилось: прискакал нарочный из Зимнего с приглашением на аудиенцию. Петр Федорович помчался.
В комнатах, отведенных Григорию Александровичу, было более чем роскошно: все сияло золотом, янтарем, бриллиантами. Дорогой шелк обоев. Экзотические породы дерева на паркете. Сам Потемкин обстановке подстать (не в пример тому, как ходил год назад): шитый золотом шлафрок, кружева возле шеи, перстни с изумрудами и рубинами. Походил на кота, объевшегося сметаной. Усадил Апраксина в кресло:
— Извини, что не сразу принял. Дел невпроворот. Турки наседают, Запорожская Сечь бунтует, а еще этот Емельяшка поганый… Тьфу, мерзавцы! Выжечь первых, и вторых, и третьих каленым железом! А друзей забываю… Выпить хочешь? У меня французское, прямо из Прованса.
— Что ж, не откажусь.
Пропустив пару рюмочек, поболтав о неважном, перешли к главному. Фаворит сказал:
— Как ты понимаешь, дело все в твоей Ягужинской. Больно тянет с постригом. Я подумал: а нельзя ли тебе жениться уже теперь, при жене-послушнице? То есть, строго говоря, ведь послушница — не жена фактически, не имеет права исполнять супружеский долг. Я навел справки, но никто доподлинно ничего не знает. Кто-то говорит, что ваш брак уже недействителен, кто-то — что необходимо дождаться все-таки пострига. Как считаешь?
— Я не знаю, право. Может, испросить у митрополита?
Но Потемкин поморщился:
— Он решит, что нельзя жениться. Страшный обскурант. Я тебе скажу больше, — он понизил голос, — токмо между нами… Государыня попросила его обвенчать нас тайно. То есть, дабы свет не знал и не обсуждал. Что ж ты думаешь? Отказал решительно. Дескать, объявлять мужем и женою надобно публично, перед всем миром, и негоже новобрачным скрываться. Ну, не дуралей ли?
Петр Федорович спросил:
— Отступились, значит?
— Кто? Мы? — улыбнулся Потемкин, разливая вино. — Да ни Боже мой. Потому как имеем иные прожекты на сей счет. Будешь нем как рыба?
— Я — могила. — Он перекрестился. — Жизнью своей клянусь.
Фаворит и вовсе перешел на шепот:
— Государыня в интересном положении… Сорок пять — баба ягодка опять… — С удовольствием рассмеялся. — Словом, после Крещения Господня, чтобы живота еще не было видать, мы поедем оба в Москву. Будем жить во дворце на Пречистенке, тайно обвенчаемся и по лету родим ребеночка. Поживем в Коломенском, а потом уже в Петербург, по осени.
Генерал от души пожелал им счастья, и друзья осушили рюмки за викторию в намеченном предприятии. Тут Апраксин и предложил:
— А меня возьмите с собой в Москву. Пусть ея величество включит в свиту, дабы Разумовский не придирался. Мы бы с Лизонькой тож вступили в брак. С вами за компанию.
Улыбнувшись, Григорий Александрович согласился:
— В брак вступить за компанию — это хорошо сказано. Я бы с удовольствием. Надобно узнать мнение Катюши.
— Я не сомневаюсь, что ея величество не откажет. Потому как душевнее человека не было на российском престоле.
— Это верно.
Словом, Петр Федорович покидал дворец с искоркой надежды.
По известным соображениям, государыня отказалась жить в Кремле, где вся жизнь двора и ее лично оказалась бы на ладони, и просила князя Голицына подыскать в Москве какое-нибудь подходящее каменное здание или выстроить на скорую руку деревянное. Князь учтиво предложил свою усадьбу. Согласились отдать в распоряжение императрицы собственные усадьбы и Лопухины с Долгорукими, жившие по соседству. И тогда молодой архитектор Матвей Казаков создал из трех усадеб общий дворцовый комплекс с главным деревянным зданием в центре, где располагался бы тронный зал. Строили недолго, но, как водится на Руси, с явными огрехами. А тем более осенью и зимой краска сохла плохо… Да куда деваться-то? В январе 1775 года новый Пречистенский дворец был готов принять вельможных гостей.
Ехали из Петербурга целых две недели — с остановкой в Твери, где пережидали трескучие крещенские холода и четвертование Пугачева на Болотной площади в Москве. Матушка-императрица, будучи уже на четвертом месяце, чувствовала себя сносно, но просила, чтобы санный поезд двигался неспешно, плавно, дабы не растрясти младенца. Рядом ежечасно находился Потемкин, всем командуя и всем распоряжаясь. Свиту взяли небольшую по тем временам — человек сто: в основном ближайшее окружение, слуги, медики, повара, портные, цирюльники. Пребывал в одних из саней и Апраксин. Всеми мыслями был он уже во второй столице, рядом с Лизонькой и родившимся в ноябре ребенком — сыном Сашенькой…
Он узнал о его появлении от Натальи Кирилловны. Та прислала генералу записку по-французски: «Поздравляю папочку с маленьким наследником, Александром Петровичем». Петр Федорович не выдержал и понесся к Загряжским, чтоб узнать подробности. Старшая сестра многого не знала сама, просто зачитала ему письмо от Васильчиковой Анны Кирилловны: Лизонька разрешилась от бремени в ночь на 9 ноября, осложнений не было, мальчик крепенький и сосет ретиво. А внизу приписка, сделанная рукой молодой мамаши: «Натали, сообщи, пожалуйста, ПФ. На словах передай, что его мы оба очень, очень любим». Генерал упал на одно колено и поцеловал Наталье Кирилловне руку.
Москвичи встретили императрицу хлебом-солью. Вышедший вперед генерал-губернатор Первопрестольной — генерал-аншеф Волконский — произнес приветственную речь, выдыхая воздух изо рта с паром (все-таки мороз минус двадцать по Цельсию стоял). Государыня махнула платочком:
— Будет, будет, Михайло Никитич, знаю преданность мне твою и жителей Белокаменной. Холодно стоять. Отогреемся, пообедаем, за столом ужо потолкуем.
Разместили Апраксина в дальнем левом флигеле дворца, ближе к церкви Антония и Феодосия. Из окна его комнаты различались крыши Пречистенки (в обиходе — Волхонки, называемой так по находящейся тут усадьбе Волконского), а на ними — золотой купол колокольни Ивана Великого в Кремле. Рядом был Колымажный двор — царские конюшни и площадка с каретами («колымага» изначально — крытый боярский экипаж), от которого пахло конским навозом, сеном, сбруями, так что генералу приходилось иногда выбирать: париться в жарко натопленном помещении, но не отворять фортку или открывать, но при этом обонять колымажные ароматы.
Петр Федорович сполоснулся с дороги и переоделся в чистое, надушился одеколонью. Выйдя из дворца, посетил церковь, свечки поставил за упокой родителей и за здравие двух своих сыновей и Лизы. Помолился у иконы апостола Петра, своего небесного покровителя, и архангела Михаила, покровителя всех воинов земных. Шапку нахлобучил и вышел на мороз.
Под ногами хрустел молодой снежок. Заходящее солнце бликовало в его хрусталиках. Генерал оказался на Пречистенке и свернул направо, в сторону Арбатских ворот. Из печных труб к небу поднимался белесый дым — всюду печки топились исключительно дровами. По накатанной дорожке проносились санки. На Арбатской в трактире разливалась гармошка.
От дверей до дверей было четверть часа ходьбы. В самом начале Воздвиженки, что идет от Арбата до Кремля, Петр Федорович нашел дом Васильчиковых — двухэтажный, с портиком и балконом. Позвонил в дверной колокольчик.
Появился привратник в пегом парике и с прокисшей рожей, пыхнул изо рта горячими щами. И спросил:
— Ваша светлость чего изволит?
— Доложи: генерал-адъютант Апраксин дело имеет до господ.
— Милости прошу, ваша светлость, доложу сей же час.
Вышел мажордом — тот же, что служил у хозяев в Петербурге, поклонился, приветствуя:
— Здравия желаю, Петр Федорович. Прошка, шубу прими его светлости. Господа оповещены^
Из дверей навстречу выплыл сам Василий Семенович в стеганом халате и ночном колпаке с кисточкой — явно сорванный с послеобеденного одра.
— Петр Федорович, голубчик, вы ли это? Господи, как я рад вас видеть! Разрешите обнять по-дружески?
— Окажите честь, Василий Семенович, — трижды не поцеловались, но соприкоснулись щеками. — Я прошу пардону, что невольно вас разбудил: не сообразил, что в такое время наносить в Москве визиты не стоит.
— Пустяки, пустяки, дражайший генерал, это я прошу у вас извинения, что совсем стали москвичами — завели дурную традицию отдаваться Морфею, отобедав. А животик растет от этого! Скоро панталоны придется перешивать.
Не успел Апраксин что-то ему ответить, как услышал радостный крик за спиной. Обернулся и увидел свою Лизу, весело летящую к нему, вытянув руки, даже этим жестом силясь сократить расстояние между ними.
— Золотая моя, любимая!
— Петечка, любимый!
Поцелуям, объятиям не было конца. А Василий Семенович, глядя на влюбленных, даже прослезился. Тут же из дверей вышла Анна Кирилловна, чуточку располневшая, но такая же стройная, в кружевном чепчике дормёз, юбке и кофте карако. Ласково поздравствовалась и спросила:
— Как доехали? Как ея величество?
— Слава Богу, никаких происшествий.
— Мы бы тоже вышли навстречу, но никто никого не предупреждал — мы не ведали ни дня, ни часа царского прибытия…
— Так оно задумано. Никаких ассамблей и приемов. Государыня в Москве как бы с частным визитом. Приглашает только тех, кто ей крайне нужен.
— Понимаем, да — ведь в ея положении…
— Как, и вы знаете?
— Слухами земля полнится.
Лиза повела генерала в свои комнаты — по дороге он успел поцеловать ее в шейку три раза. Заглянули в детскую — там дородная баба, выпрастав из лифа колоссальную грудь, сидя на табурете, вскармливала младенца. Разумовская улыбнулась:
— Познакомься с Сашенькой…
Умилившись, Петр Федорович ласково погладил его по головке. Мальчик бросил сосать и уставился на отца бессмысленными глазами. А потом с резким звуком срыгнул, замарав подбородок и пеленки. Баба принялась его утирать.
— Ангелочек, правда? — устремила радостный взор к неназванному супругу Лиза.
— Правда, правда, — не совсем уверенно ответил Апраксин; эти груднички, не оформившиеся еще в симпатичных бутузов, напрягали его (с Федей было точно так же — до его четырех-пяти месяцев). — Превосходный малыш. Скоро обвенчаемся и запишем его на мою фамилию.
Женщина просияла:
— Скоро? А когда?
— Думаю, что к лету. Анна Павловна к сему времени верно пострижется.
— Вот и славно выйдет.
Пили чай в столовой. Москвичи расспрашивали петербургского гостя о столичных новостях.
— Правда, что ея величество недолюбливает невестку?
— Врать не стану, не знаю. Но Наталья Кирилловна говорила, будто у великой княгини более чем дружеские связи с братцем вашим, Андреем Кирилловичем. Может быть, поэтому?
— Да, я тоже слышала, — подтвердила Анна Кирилловна. — Якобы она настраивает царевича против матери. Упрекает свекровь, что не хочет передать сыну трон. Ведь формально Екатерина править должна до совершеннолетия Павла. А ему исполняется двадцать один в этом сентябре.
— А свекровь упрекает невестку, что никак не обрадует ея внуком, — замечал Василий Семенович. — Мне мой брат рассказывал…
— Господи, о чем вы толкуете? — упрекала родичей Лизавета. — Все эти дворцовые сплетни только горечь оставляют на сердце. Пусть цари сами разбираются в своем доме. Я так рада жить в Москве, в стороне от этих интриг.
— Ты от них уехала, а они к тебе приехали нынче, — отозвался Апраксин. — Нам от них никуда не деться, душенька.
— Это-то меня и тревожит.
Вскоре генерал начал собираться обратно в Пречистенский дворец: вечером намечались карты у императрицы, и его пригласили также. Обещал заглядывать в дом к Васильчиковым каждый Божий день, про себя подумав, что, возможно, и ночь…
В первое время так и выходило.
Но уже где-то по весне государыня с глазу на глаз сообщила нашему военному:
— Разумовский мне прислал новое разгневанное письмо, знаешь?
— Нет, откуда ж знать? Чем же он теперь не доволен?
— Да все тем же. Пишет, что преступные отношения его дочери с генералом Апраксиным продолжаются по сей день как ни в чем не бывало, между тем как Анна Ягужинская до сих пор не постриглась.
— Скоро пострижется.
— Вот и нет. Ведь она возвратилась в Петербург.
Петр Федорович ахнул:
— То есть как — возвратилась?!
— Очень просто. Говорят, раздумала принимать схиму.
— Быть того не может.
— Верь — не верь, токмо у меня сведения надежные.
— Я немедля отправлюсь восвояси и узнаю сам.
— Да уж, сделай милость, голубчик, — согласилась императрица. — Как-нибудь воздействуй на свою половину. А иначе мне придется вновь тебя и Лизу силой разлучить. Я бы очень этого не хотела: я всегда на стороне любящих сердец. И тем паче у вас сынишка…
Генерал прижал руку к сердцу:
— Можете не сомневаться, ваше величество: я употреблю все мое влияние, дабы разрубить сей гордиев узел.
— Постарайся, пожалуй.
Северная Пальмира встретила его теплым ветерком с Финского залива, «плачущими» сосульками с крыш и подтаявшими сугробами снега. Дворники скребли тротуары, грелись на солнышке коты в окнах, а наряды петербуржцев на улицах начинали из угрюмых темных зимних тонов понемногу расцвечиваться яркими весенними.
Удивившийся негаданному приезду барина мажордом закланялся и зашаркал ножками по паркету. Не ответив на его здравицы, Петр Федорович раздраженно спросил:
— Анна Павловна у себя?
— Точно так, ваша светлость, где ж им быть, пребывают в собственном будуаре.
— Пусть Марфушка доложит: дескать, я хочу ея видеть.
— Сей момент распоряжусь, не извольте беспокоиться.
Подуставший в дороге генерал не спеша поднялся по лестнице. Прибежавшая горничная Марфушка засуетилась:
— Не прикажете чего принести — водочки, винца?
— Нет, простой воды.
— Может, квасу?
— Хорошо, квасу.
— Клюквенного, яблочного, брусничного?
Он махнул рукой:
— Да неси хоть какой-нибудь!.. Ладно, яблочного давай.
Опустился в кресло. Мягкий, прохладный квас освежил немного, умиротворил. В голове как-то прояснилось.
Медленно прикрыл веки. Вдруг почувствовал, что бессонная накануне ночь (донимали клопы на почтовой станции) начинает сказываться на нем, делая руки-ноги ватными, убаюкивая, расслабляя… Но, услышав легкую походку жены, сразу встрепенулся.
Анна Павловна в высоком чепце и бесформенном пеньюаре выглядела совсем по-домашнему. Вроде и не ездила на моленье. Все такая же гибкая, аристократичная, с ядовитоязвительным взором. Поздоровалась, чуть картавя:
— Здравствуй, Пьер. Вот не ожидала. Ты какими судьбами из Москвы?
— Догадайся с трех раз.
Усмехнулась:
— Ты примчался уговаривать меня все-таки постричься? — Села на диванчик напротив. — Ах, не утруждайся. Я решила повременить. То есть постригусь непременно, можешь не сомневаться, но, пожалуй, чуть позже. Лет, наверное, через пять-восемь…
Петр Федорович посмотрел на нее исподлобья. И проговорил холодно:
— Это невозможно, сударыня. Ты мне обещала и изволь исполнять задуманное.
— Перестань, никому ничего я не обещала. Да, в минуту душевной смуты мне хотелось тишины, чистоты и покоя… Но одиннадцать месяцев, проведенных мною в обители, быстро остудили мой пыл. Мне теперь сорок два. И подумала: до пятидесяти я вполне еще могу повращаться в свете. Если и не грешить, то хотя бы не изнурять себя монастырской аскезой. А потом, на старости лет… глядя в вечность…
— Я всегда говорил: ты фиглярка.
— Что поделаешь, уродилась такою.
— И тебе безразлично, как твое решение отразится на других людях? Где ж твое христианское милосердие?
Ягужинская надломила левую бровь.
— Это на судьбе Лизки Разумовской? — хищно расплылась. — Да с какой стати? Отчего я должна думать о твоей полюбовнице? Пусть она думает о том, что прельстила чужого мужа. За грехи — расплата.
Генерал сказал с неприязнью:
— Кто бы говорил! А давно ли ты сама кувыркалась с нам известным поручиком?
Женщина вздохнула:
— Было, каюсь. Я почти год замаливала сей грех. Наш Господь милостив, Он простит.
— Уж не думаешь, что и я прощу?
— Почему бы нет? Ты грешил — я грешила, погуляли — раскаялись. И вернулись к семейному очагу. Сын у нас.
Петр Федорович поморщился:
— Прекрати чепуху нести. Наш разбитый семейный очаг невозможно склеить. Я люблю другую. У меня от нея тоже сын. Я хочу быть с ними. А тебя прошу об одном: написать расписку, в коей обязуешься окончательно уйти в монастырь летом сего года.
— Для чего расписка?
— Дабы убедить государыню, что я не преступник, не прелюбодей.
— Глупости какие. Ничего я писать не стану. И никто меня не заставит это сделать. А тем более ты.
— Ну, посмотрим, посмотрим. — Он поднялся шумно. — После договорим. Я устал с дороги. Должен отдохнуть. — Покривившись, кивнул и вышел.
Анна Павловна посмотрела супругу вслед, растянула губы в нарочитой улыбке, пробурчала себе под нос:
— Лопушок, лопушок… Вздумал из меня вить веревки? Я сама из тебя совью, коли пожелаю.
На обед генерал не вышел, и она кушала в столовой одна. А потом ей Марфушка нашептала:
— Сказывали, барин уехали в Гатчину к цесаревичу.
— Это еще зачем?
— Не могу знать, ваша светлость. Токмо торопились вельми.
— Странно, странно. — Ягужинская была явно озадачена.
Но, конечно, Петр Федорович поскакал вовсе не к великому князю, Павлу Петровичу, а к его другу детства — Разумовскому Андрею Кирилловичу. Мысль возникла притянуть брата Лизаветы на свою сторону и через него заручиться поддержкой наследника престола. А поскольку Апраксин не был знаком с Андреем, взял рекомендательную записку от Натальи Кирилловны Загряжской, по пути в Гатчину к ней заехав.
Посетил молодого графа (по военному чину — генерал-майора, бывшего флотоводца, ныне в отставке) во второй половине дня. Тот был щегольски одет, в красном жилете под зеленым камзолом, узколицый, насмешливый, на отца не слишком похожий, но зато — вылитая Лиза, чем расположил к себе визитера сразу. Говорили исключительно по-французски (Разумовский окончил Страсбургский университет и владел языком блестяще).
— Да, я знаю вашу историю от сестры Натальи, — покивал Андрей, голова в белом парике. — И весьма вам сочувствую. Более того, говорил о ваших приключениях с Павлом. Он считает заключение в крепость верхом негуманности. И готов замолвить за Елизавету словечко перед матерью.
— Но когда, когда?
— Думаю, что летом. Малый двор его высочества собирается в августе в Москву — праздновать заключение мирного договора с Турцией. Это был бы неплохой повод.
— Только в августе! — приуныл Апраксин.
— Ну, хотите, попрошу его теперь написать матери письмо?
— Было бы отлично.
— Что ж, договорились. — Оба поднялись и пожали друг другу руку. — Коли состоится, я пришлю вам конверт с курьером.
— С нынешней минуты нахожусь в полном ожидании.
Ехал в Петербург воодушевленный. Разумеется, отношения Павла с Екатериной сложные, но поддержка великого князя явно не будет лишней. А тем более, кто знает, всякое случается — не сегодня завтра Павел может стать императором. И тогда…
Возвратился домой около полуночи. Ужинать не стал и прямым ходом отправился к себе в спальню. Отослал слугу, сам разделся и лег. Не успел погрузиться в сон, как услышал скрип половиц у своих дверей. Приподнялся на локте.
В спальне появилась жена, освещаемая оранжевым пламенем свечки в руке: чепчик и ночная рубашка до пят.
— Аня, что ты?
Мягко улыбнулась:
— Я к тебе. Допускаешь?
— Прекрати фиглярничать. Этого не может быть никогда.
— Отчего же?
— Я люблю другую.
Ягужинская согласилась:
— Именно поэтому.
— То есть? — не понял Петр Федорович.
— Я подумала и решила. Написала расписку, что уйду в монастырь этим летом. Но с условием: нынешнюю ночь, самую последнюю в нашей общей жизни, проведешь со мною.
— Ты сошла с ума!
— Нет, нисколечко. Вот читай, — протянула ему осьмушку бумаги.
Развернув, он увидел:
«Я, графиня Апраксина Анна Павловна, урожденная Ягужинская, обязуюсь уйти в Киевскую женскую обитель во имя святых Флора и Лавра не позднее 1 иуля сего года». Подпись. Личная печатка.
Генерал поднял на нее растерянные глаза. Дама забрала у него расписку:
— Будет она твоею завтра утром.
Он пролепетал:
— Я не знаю, право… это ведь неверно…
— Верно, верно, — страстно прошептала она и задула свечку.
День спустя получил письмо из Гатчины. А поскольку конверт не был запечатан, то прочел его содержание. Вот оно (в переводе с французского):
«Дорогая мама! Я, ты знаешь, никогда не вмешиваюсь ни в какие твои дела, а тем более в личные отношения с дворянами. И на сей раз не стану. Просто мне хотелось бы, чтоб ты знала: Петр Апраксин — друг моего друга Разумовского, стало быть, и мой друг. Будь добра к нему и к Лизе Разумовской. Больше ни о чем не прошу. Любящий тебя сын Павел».
Что ж, недурно. Это послание, плюс расписка Ягужинской — неплохой улов путешествия его в Петербург. Можно возвращаться в Москву со спокойным сердцем.
На прощанье повидал сына. Но свидание оказалось кратким — тот бежал с лекций на коллоквиум и сумел переброситься с отцом несколькими фразами. Только успел спросить:
— Значит, свадьбе твоей с Елизаветой не быть?
— Отчего не быть? Маменька твоя письменно подтвердила, что поедет в киевскую обитель не позднее иуля. Вот в иуле и обвенчаюсь.
— У меня как раз каникулярное время. Можно я приеду в Москву?
— Да об чем разговор! Приезжай, конечно. Вместе отпразднуем бракосочетание.
И они крепко обнялись.
По весенним раскисшим дорогам ехать было муторно: на санях уже поздно, а колеса то и дело увязали в грязи. Под конец путешествия голова и бока гудели от качания экипажа в разные стороны.
У Арбатских ворот вдоль деревянных мостовых весело бежали рыжие ручьи. Дети пускали по ним кораблики, сделанные из скорлупы грецкого ореха. Петр Федорович, выспавшись у себя в светелке Пречистенского дворца, а потом, сходив в баню, знатно попарившись и намывшись, посвежевший, румяный, побежал в дом Васильчиковых. Неожиданно Лизавета встретила его вся в слезах: Сашка простудился, кашляет, в жару. И врачи опасаются за его жизнь. Генерал сразу же подумал: «Это кара за мое грехопадение с Ягужинской», — но проговорил, обнимая свою возлюбленную:
— Ничего, ничего, дети все болеют. Федька мой два раза был на краю могилы — слава Богу, наша крепкая апраксинская натура не сдалась хворобам; Бог даст, Сашка тоже поправится.
Но на всякий случай поспешил обратиться к одному из придворных докторов, прибывших в свите императрицы, — Джону Роджерсону, шотландцу. Он считался в Петербурге лучшим специалистом, а когда вылечил сына княгини Дашковой от дифтерии, сделался очень популярен. Государыня, вообще скептически относившаяся к медикам, больше остальных доверяла именно ему.
Иностранец вышел к Апраксину несколько навеселе (время было послеобеденное, и, как видно, трапеза его обильно сопровождалась поглощением пива, столь любимого всеми британцами). Петр Федорович обратился к доктору по-английски. Роджерсон угрюмо покачал головой:
— Нынче я не в форме… Но попробую привести себя в порядок. Погодите, сделайте одолжение.
— Стану ждать, сколько пожелаете.
Через четверть часа Джон предстал перед генералом совершенно трезвый, строго и со вкусом одетый, в парике, с небольшим саквояжиком в руке — непременным атрибутом каждого эскулапа.
— Я готов, сэр.
— Чудеса, да и только. Как вам удалось? Не дадите рецептик? Ведь иной раз тоже бывает необходимо… быстро «подлечиться»…
Роджерсон потешно зафыркал.
— Есть одна метода… Ничего сверхъестественного… Окатиться ушатом ледяной воды из колодца и потом осушить пинту чая с имбирем, медом и лимоном. Как рукой снимает.
По дороге к Васильчиковым Петр Федорович спросил:
— Как здоровье ея величества?
Медик посмотрел на него чуть пренебрежительно:
— Вы хотите, сударь, чтобы я открыл вам врачебную тайну?
— Боже упаси! Просто мне идти к ней по делу, и хотел бы знать, как ея настрой, самочувствие…
Тот помедлил, обдумывая будущие слова, и потом изрек:
— Настроение ниже среднего. Положение, в котором она находится, действует ей на нервы. Мелочи, запахи, вкусы — вызывают сильное раздражение. Если даме сорок пять, это всегда непросто…
— Значит, лучше к государыне пока не соваться, — подытожил Апраксин.
— Да, сэр. Без особой надобности я бы повременил.
Осмотрел ребенка, выслушал его стетоскопом, заглянул в рот и измерил температуру, вдвинув градусник ему в попку. Наконец, сказал: это не ложный круп, как считали предыдущие лекари, а всего лишь простуда, осложненная кашлем; надо насыпать горчицу в шерстяные носочки и давать больше теплого питья с малиновым вареньем, а от кашля — корень солодки; через два-три дня состояние, пожалуй, улучшится; если что — зовите меня без стеснения; а от денег категорически отказался, но поужинал вместе с Апраксиным с удовольствием.
На другое утро Петр Федорович, лежа в постели у себя в комнате Пречистенского дворца, долго размышлял, как ему действовать в дальнейшем, и решил передать царице бумаги через Потемкина — тот подловит благоприятный момент и доложит о затеянном ими деле. Да, Потемкин — самый верный ход. Уж ему-то она не откажет. А тем более, по бродившим при дворе слухам, вскоре собираются они обвенчаться. Значит, ссориться со своим нареченным Екатерина не станет.
Но судьба распорядилась иначе. Не успел генерал подняться, вымыться и побриться, как вошедший нарочный объявил волю самодержицы: сей же час к ней явиться на аудиенцию.
— Сердится? — спросил Петр Федорович, обмирая.
— Никак нет, ваша светлость, но приказы отдают больно уж решительно.
— Это не к добру.
Облачившись в мундир, сапоги, натянув парик, треугольную шляпу сжав в руке, поспешил к царице.
Та сидела в кресле, будучи в просторных одеждах, совершенно скрывавших ее беременность. Посмотрела на графа сквозь лорнет насмешливо.
— Ух, какой вояка, хоть сейчас на парад.
— Рад стараться, ваше величество, — отчеканил Апраксин.
— Вот и постарайся. Послужить мне опять не хочешь?
— На войну? — удивился он. — Но ведь с турками у нас замирение?
— Да какие турки! Наши расшалились. С Пугачевым-то, слава Богу, справились, но отдельные шайки еще лютуют. Надо постращать.
Кончики его губ опустились книзу.
— Нешто без меня нет жандармов? — глухо произнес. — Вон Суворов Пугачева брал с удовольствием.
— Стало быть, не хочешь?
— Я с народом российским не воюю, ваше величество.
У нее округлились и без того круглые глаза за очками.
— Вот как заговорил! Я, получается, воюю со своим народом? Это не народ, мон шер ами, а разбойники. Но коль скоро ты сочувствуешь бунтарям, значит, сам бунтуешь и тебя в узилище надобно.
Генерал ответил:
— Бунтарям не сочувствую ни малейшим образом, но и не сражаюсь. Дело мое — сторона. Я в отставке. И желаю мирным жителем оставаться.
Государыня усмехнулась:
— Интересно, как бы ты, голубчик, запел, если бы холопы твои стали жечь и грабить твою усадьбу, а твою жену сильничать. Тоже устранился?
— Я холопов бы не довел до подобной крайности.
— Значит, я, по-твоему, довела? Уж не забываешься ли ты, Петр Федорович? Понимаешь, кому дерзишь?
— Ах, помилуйте, ваше величество, у меня…
— Хватит. Баста. Коль не хочешь служить — не надо. Что там у тебя с Ягужинской? С чем приехал из Питера?
Он достал из-за пазухи мундира две бумаги, сложенные вчетверо, протянул Екатерине с почтением. Та взяла, первым пробежала глазами обращение Павла. Бросила на столик, только промахнулась, и письмо соскользнуло на пол. Проронила с неудовольствием:
— Мой сыночек — большой добряк. Попросил его Разумовский — он и подмахнул, не подумав. Как такому доверить всю империю? — Покачала головой огорченно. — Пустит прахом страну. Вот не повезло! — развернула расписку Анны Павловны, углубилась в чтение. Подняла глаза: — Грамотка-то филькина.
— Отчего же филькина? — поразился Петр Федорович.
— Даты нет. «Не позднее первого иуля сего года». А какого года? Не указано.
— Нынешнего, ясно.
— Нет, не ясно. Вы решили меня надуть. Думаете, коли я в расслабленных чувствах, так и не замечу подлога?
— Да какого подлога, право слово! Анька число не вписала по глупости али по забывчивости. Я за нея поставлю, коль на то пошло.
— Ой, гляди, рискуешь, Апраксин. Всю ответственность берешь на себя. Коли Анька теперь нам натянет нос, я тебе тогда не спущу, так и знай. Уж тогда не сетуй.
— Не посетую, ваше величество. Знаю всю ответственность. — Обмакнул в чернила перо, взятое на столике, и поставил дату: 5 апреля 1775 года.
Самодержица забрала письмо:
— У себя оставлю. Чтоб не отпирался потом.
— Я не отопрусь, слово дворянина.
— Уж конечно, не отопрешься.
Точную дату бракосочетания государыни и Потемкина Петр Федорович не знал, ибо не присутствовал на этой тайной церемонии. Якобы случилось все вскоре по приезде царского двора в Белокаменную, в храме Вознесения у Никитских ворот. Совершил обряд духовник императрицы — Иван Панфилов, а венцы держали камергер Чертков и племянник Потемкина, Самойлов. Здесь же была и маменька жениха — Дарья Васильевна, жившая в Москве, возведенная августейшей невестой в статс-дамы.
Как бы там ни происходило на самом деле, но Потемкин, встретившись с Апраксиным вскоре после появления того из Петербурга, шепотом похвастался:
— Мы уже венчанные супруги.
— Поздравляю. Счастлив?
— О, не то слово. Даже не мечтал прежде.
— Ты теперь принц-консорт фактически.
Улыбнувшись, Григорий Александрович театрально воздел руки:
— О, не сыпь пышными словами. Это может не понравиться Катеньке. Я не принц и вовек им не стану, ибо благоверная моя никогда ни с кем не поделится ни титулом, ни властью. Мне сие и не нужно. Роль простого супруга исполняю с радостью.
— А родившегося ребенка как запишете?
— На мою фамилию. Токмо с усечением. Мы договорились: мальчик будет Тёмкин, девочка, соответственно, Тёмкина. Отчество — мое.
— Хорошо.
— Вы-то с Разумовской когда? Я читал расписку от Ягужинской — «не позднее первого иуля».
— Так и будет. В середине лета.
— Здесь, в Москве, хочешь?
— Нет, пожалуй: меньше глаз — меньше слухов. Под конец вёсны все семейство Васьки Васильчикова собирается перебраться в Лопасню — там имение его брата Александра. Не исключено, что и я заеду… ну и там… в деревенской церковке…
— Было бы чудесно. Свадебный подарок с меня.
— Благодарствую от души.
— Нет, заране благодарить не пристало.
Под конец июня прискакал из Питера Федя Апраксин, сдавший экзамены за второй курс. Прожужжал все уши столичными новостями, и отец, подустав от сплетен, оборвал его и нетерпеливо спросил:
— Маменька уехала в Киев?
Сын похлопал рыжими ресницами:
— Нет пока. Но к иулю вроде собиралась.
— «Вроде» или собиралась?
— Честно говоря, я почти не виделся с нею. Накануне отъезда заезжал домой, но ея не застал и оставил у мажородома на прощанье записку.
Генерал проворчал:
— Вот каналья. Что ж теперь, не венчаться мне?
— Ах, папа, не переживай. Коли обещала — уедет.
— «Не переживай»! Не хватало мне прослыть не токмо прелюбодеем, но и клятвопреступником!
Тем не менее бракосочетание у них состоялось утром 10 июля. Церковь Зачатья святой Анны, небольшая, пятиглавая, с колоколенкой рядом, выглядела уютной, без столичной помпезности. Над невестой венец держала Анна Кирилловна, а над женихом — Василий Семенович. Обменялись кольцами и скрепили союз целомудренным поцелуем. Стол накрыли в саду усадьбы. Федя выпил лишнего и назойливо кричал: «Горько! Горько!» На коленях у няньки прыгал Сашка — он благополучно поправился после правильного лечения Джона Роджерсона, а на свежем воздухе подмосковной усадьбы совершенно расцвел, превратившись в славного краснощекого карапуза. В общем, все случилось как нельзя лучше.
А 13 июля государыня разрешилась от бремени, подарив миру девочку — Лизавету Григорьевну Тёмкину. Опьяневший от счастья отец закатил у себя в покоях Пречистенского дворца мальчишник, на который позвали и Апраксина; съедено и выпито было столько, что Петра Федоровича в бессознательном состоянии унесли слуги к нему в светелку — он проспал после этого сутки, встал опухший, с головной болью, и лечился сначала методом Джона Роджерсона — чаем с имбирем, а когда не помогло — огуречным рассолом. Кончилось тем, что его стошнило — мощно, смачно, и уже потом сознание постепенно начало проясняться.
А спустя еще неделю генерала снова пригласили к Потемкину. Ожидая новые возлияния, потащился к фавориту-мужу с тяжелым сердцем. И не угадал: тот желал с ним увидеться по другому поводу. Был взволнован и как будто бы даже чем-то удручен. Так и бросил, когда приятель появился у него на пороге:
— Петя, Петя, у меня для тебя дурные вести!
— Что такое? — испугался молодожен.
— Кате принесли депешу из Петербурга. От Кириллы Разумовского. Скверное, говнистое.
— Да неужто?
— Пишет, что его дочка и Апраксин обманули императрицу. Обвенчались, не дождавшись пострига Ягужинской. А она и не думает никуда ехать. Получается, вы нарушили мирской и церковный законы. И ея величество крайне негодует, собирается вас примерно наказать.
Петр Федорович, плохо понимая, что делает, сжал ладони Потемкина:
— Гриша, помоги, заступись, Христом Богом тебя молю! Убеди царицу с расправой повременить, Ягужинская выполнит обещанное, я не сомневаюсь…
Неожиданно соратник резко отнял у него руки и ответил холодно:
— Тихо, тихо, что за амикошонство? Все ж таки не забывай, с кем имеешь дело…
— Извини, забылся… под напором чувств…
— Я и так делаю, что могу, больше, чем могу. Но мое влияние тож небезгранично. А тем более, что у Катеньки, как у многих рожениц, наступило состояние черной меланхолии. Все вокруг ей не мило. Получается, ты попал под горячую руку…
— Да неужто принято уже некое решение? — Генерал даже вздрогнул.
Отведя глаза, фаворит ответил:
— Я не ведаю… но имей в виду… и готовься к худшему…
— «К худшему» — это как? Уж не к смертной ли казни?
— Ну, до казни, я думаю, дело не дойдет… Но Сибирь — не исключено. И лишение генеральского чина…
— Бог ты мой!
Подошел к Апраксину и слегка приобнял его за плечи:
— Не тужи, дружище. Я тебя в любом случае вызволю. Подвернется счастливый случай — вызволю немедля. Но покамест готовься.
— Получается, знаешь наверняка?..
Муж Екатерины вздохнул:
— Извини. Я и так сказал тебе больше, чем положено.
Утром 30 июля 1775 года унтер-офицер лейб-гвардии Московского батальона Прокопий Прутков вместе с тремя солдатами объявил Апраксину приказ генерал-губернатора Москвы генерал-аншефа князя М.Н. Волконского об аресте Петра Федоровича по распоряжению ее величества. На вопрос, а куда его, собственно, везут, унтер-офицер ответил:
— Мне не велено вступать с вами в разговоры.
— Хоть дозвольте попрощаться с сыном и женою.
— Нет, не велено.
— Ну, тогда черкну письмецо.
— Нет, не велено. Живо собирайтесь. Экипаж готов у ворот. Нам предписано покинуть Москву до полудня.