Плохо, плохо стало в семье Петра Федоровича. От спесивой жены он сбежал в деревню. Без конца пилила: дом не тот, выезд не тот, платья бедные, не по чину. Да какие ж бедные — шьются по выкройкам, доставляемым прямо из Парижа! На одни шляпки Анна Павловна тратит в месяц целое состояние. А жене все мало! Лучше бы детей рожала исправно — подарила ему только одного сына Феденьку. Но теперь-то поздно: им уже за сорок, надо о душе думать, а не об алькове. Да и чувств поубавилось. Нет любви.
Да любил ли ее когда-нибудь Петр Федорович? Их сосватала двадцать лет назад государыня Елизавета Петровна, царствие ей небесное. Говорит: «Мы, Петюня, присмотрели тебе невестушку — ладную, пригожую, и умом не обделена, — радоваться станешь». Поклонившись, поблагодарив как положено, он спросил: «Кто ж такая, ваше величество?» — «Нюська Ягужинская, фрейлинка моя». Он опешил: «Да за что ж такая немилость, ваше величество?» — «Как так — немилость? — удивилась царица. — Отчего немилость?» — «Матушка ея ведь была разбойница, сослана в Сибирь, где и померла». — «Что ж с того? — хмыкнула императрица, дернув плечиком. — Дочка не в ответе за мать. В обчем, не сумлевайся. А иначе обижусь». Что ж, пришлось подчиниться…
И сказать по правде, та история с. матерью Анны Павловны мутная была. Что уж там произошло между нею и государыней и какая черная кошка пробежала, Бог весть. Только объявили, что она и Лопухина, тоже фрейлина, замышляли заговор против ее величества и достойны обе смертной казни. А поскольку Елизавета Петровна смертную казнь на Руси упразднила, то крамольниц повелели сечь на площади прилюдно, вырвать языки и сослать за Можай. Так вдова генерал-прокурора Ягужинского оказалась в Якутске, где благополучно преставилась от тоски и бескормицы[34].
Дочку же бездетная царица у себя приголубила, обласкала и произвела во фрейлины (может, чувствовала вину за безвинно погубленную мать?)
Что ж, по молодости Анна Павловна очень была мила. Худощавая, стройная, с узким прямым носиком, сросшимися на переносье бровями и большими серыми глазищами. В разговоре слегка картавила. И всегда глядела насмешливо.
Первые два года их совместной жизни были прекрасны. Появился Феденька, краснощекий голубоглазый крепыш, весь в отца. А затем вскоре, в 1756 году, Петр Федорович ускакал на войну с Пруссией. И за семь лет боевых действий приезжал домой на побывку только четыре раза. Два других сына умерли, не родившись. Видимо, поэтому Анна Павловна с каждым годом становилась нервознее, раздражительнее и злее. А когда он вернулся с войны окончательно, в чине полковника, нрав жены сделался и вовсе невыносим. Просто иногда волком выть хотелось.
Новая императрица, Екатерина Алексеевна, относилась к нему неплохо. Повышала в чинах: за заслуги в другой войне — турецкой — он дорос до генерал-адъютанта и решил в 45 своих лет выйти в отставку. Анна Павловна, разумеется, оказалась против — ей хотелось быть женой генерал-аншефа или даже фельдмаршала, но добрейший Петр Федорович проявил внезапную твердость и в конце концов поступил по-своему. В результате чего ссора между супругами длилась чуть ли не целый год. Он уехал к себе в имение, жил в деревне, отдыхал, охотился, ничего не делал, а она оставалась в столице, ездила на балы и, по слухам, заимела в фаворитах юного поручика. Ну и Бог с ней. Петр Федорович совершенно не ревновал. Никаких чувств к супруге больше не испытывал.
Возвратился в Санкт-Петербург к Рождеству 1773 года. Выглядел отменно — посвежевший, поздоровевший, двухметровый красавец. Обнял сына — Федору стукнуло уже восемнадцать, был такой же рослый, как отец, но черты имел более изящные — повлияла порода Ягужинских. Обучался в Пажеском корпусе, чтобы делать потом карьеру при дворе, а в военные идти не хотел: ну и правильно, хватит того, что его отец послужил царю и Отечеству на полях Европы и в горах Крыма.
Сын спросил:
— Завтра новогодний маскерад в Зимнем, мы приглашены. Ты пойдешь?
— Уж не знаю, Федюня, право. Светская суета мне претит — эти никчемушние разговоры, танцы, гвалт…
— Ах, да ты совсем стал бирюк у себя в деревне. Соглашайся, папенька. Вместе порезвимся.
— Маменька-то едет?
— Непременно, а как же!
— Ну, вот видишь. Мы по-прежнему с нею в распре. Ехать в разных каретах глупо, а в одной как-то несообразно.
— Ничего нет проще: ты, насколько я знаю, приглашен на обед к Потемкину завтра?
— Да, имел честь.
— После с ним в карете и отправляйся.
— Да удобно ли?
— Вы же с ним друзья и соратники по турецкой кампании. Он и сам тебя пригласит, вот увидишь.
— Коли пригласит, то не откажусь.
— Стало быть, до встречи на маскераде! То-то выйдет весело!
А Потемкин в то время не был еще в зените славы, хоть и пользовался благосклонностью государыни, разрешавшей ему приватную с ней переписку. Но с Петром Федоровичем продолжал дружить, и нередко вместе они охотились, а потом бражничали, запивая свежую кабанятину молодым вином.
— Здравствуй, здравствуй, Апраксин, — руки развел для братских объятий однополчанин. — Рад тебя видеть преисполненным сил и энергии. Хорошо бы и мне отдохнуть в деревне. Но дела не отпустят. Да и матушка-хозяюшка тож… Ты-то со своей не пошел на мир?
— Да какое там! Хуже не бывает. Видимо, подам на развод.
— Те-те-те, — щелкнул языком Григорий Александрович. — Церковь разводы не поощряет. Очень веские нужны аргументы.
— Аргумент один — женина неверность. Я рогат — это факт. И свидетелей их амурных свиданий предостаточно.
— Не страшишься огласки-то?
— А чего страшиться, коли все уже и так знают? Надо довести дело до конца. Я надеюсь, ежели чего, ты замолвишь слово перед матушкой-хозяюшкой?
— Разумеется, окажу всякое содействие.
За обедом, при посторонних, говорили на отвлеченные темы, а затем Потемкин, как предполагал Федор, пригласил приятеля ехать вместе на маскарад. Оба по дороге в карете нацепили карнавальные маски: Петр Федорович синюю атласную в серебристых звездочках, а Григорий Александрович — красную бархатную с крючковатым носом и довольно узкими прорезями для глаз, что скрывало его бельмо на правом зрачке. Будучи оба в париках (у Потемкина рыжеватосерый, у Апраксина белый) и в партикулярном платье (Петр Федорович в темно-зеленом камзоле с золотым шитьем, а Григорий Александрович в светло-фиолетовом с блестками), запросто могли рассчитывать на неузнаваемость — первое условие подобных увеселений, где простой поручик мог зафлиртовать с именитой фрейлиной, а наследник престола, наоборот, снизойти до какой-нибудь скромной барышни.
Зимний дворец был в огнях, слышалась бравурная музыка, а кареты с гостями следовали к парадному входу одна за другой. Дамы с пышными высокими париками и глубокими декольте, кавалеры в чулках и изящных туфлях с пряжками, ароматы дорого парфюма, а порой и нюхательного табака, слуги-арапы в ливреях, вазы с фруктами, бледно-желтое и рубиновое вино в бокалах, оживленные речи — вся эта кутерьма поглотила Потемкина и Апраксина, закружила водоворотом, и они то теряли друг друга из виду, то внезапно опять встречались, улыбаясь и кланяясь.
— Распознал матушку-хозяюшку? — на ухо спросил приятель с усмешкой.
— Нет, а в чем она нынче?
— Не скажу, а не то еще увлечешь с собою супротив моего желания.
— Да помилуй Бог!
— Я шучу, шучу. Догадайся сам. Токмо будь осторожен и не спутай с какой-нибудь Дашковой.
— Вот потеха!
Не успел приглядеться к фланирующим дамам в масках, как услышал знакомый голос:
— Я узнал тебя, папенька.
Федор был в малинового цвета камзоле, розовых чулках и розовом платке на шее. Маска тоже розовая.
— Фу, да ты одет чересчур по-женски, я смотрю.
— Это последний писк парижской моды.
— Станут говорить, что Апраксин-младший — совершенная баба.
— Пусть вначале меня узнают в этом одеянии. Ты танцуешь?
— Нет пока.
— Ну а я имел счастье покружить в котильоне с некоей барышней в голубом. Говорила со мной по-аглицки. Спрашиваю, как к ней обращаться. Отвечает: «Элизабет». Вон она, видишь, у окна?
— Ох, какая милашка! Плечи будто бы у античной статуи.
— И не только плечи, папа. В декольте там такие пышечки…
— Федор, ты похож на мартовского кота.
— А ея товарка не хуже: вылитая Психея.
— Или Цирцея. Только, я гляжу, в интересном положении.
— Да, она не танцует. Ну, да я найду себе еще спутницу к менуэту, а тебе уступаю Элизабет.
— Ах, к чему подобные жертвы? Я ведь тоже могу найти, коли захочу. А могу и вовсе не танцевать.
— Не упрямься, папенька, ты у нас еще ого-го, увлечешь любую!
Обе незнакомки обмахивались веерами недвусмысленно: в том галантном веке был в ходу язык жестов, и когда дама часто-часто гнала на себя воздух веером и бросала сквозь него на кавалера лукавые взгляды, это означало — можно идти на приступ, я сегодня вполне отзывчива.
— Разрешите пригласить вас, мадемуазель?
— Сделайте одолжение, мсье…
— Вы очаровательны в этом платье.
— Мерси бьен.
— Как вам на балу — нравится?
— О, безмерно. Только душновато.
Зазвучал менуэт — дамы выстроились против кавалеров, после взаимных поклонов и реверансов начали кружиться друг с другом парами, делать переходы, лишь слегка касаясь пальцев в перчатках.
— Вы прекрасно танцуете, сэр, — заявила Элизабет Апраксину-старшему по-английски.
— Сэнкью вэри мач. Вы же хорошо изъясняетесь на британском языке.
— Ваше произношение тоже неплохое.
— По-французски я болтаю лучше.
— Я предпочитаю английский — он не так сюсюкает.
— Мисс Элизабет не выносит романтики?
— Да, отец воспитал меня в духе реальностей.
После перехода встретились снова.
— Вы упомянули, что отец ваш без сантиментов. Ну а маменька?
Девушка вздохнула:
— Маменьки, увы, нет уже на свете… Да, она была более чувствительна, но отец занимался нашим духовным воспитанием больше. Все одиннадцать отпрысков получили образование энциклопедическое. Наши кумиры — Вольтер и Руссо. А «Кандид» — моя любимая книга.
— Вы меня сразили, Элизабет. Я буквально вами очарован.
— Вы мне тоже понравились, сэр.
Танец завершился. После поклонов Петр Федорович проводил партнершу к тому креслу, где она сидела.
— Был бы рад продолжить наше знакомство, мисс Элизабет. И уже без масок.
Та взглянула печально:
— Сэр, это невозможно.
— Как же так? Отчего?
— Есть на то серьезные обстоятельства. Мой отец… не допустит…
— Коли он приверженец просвещения, то наоборот…
— Ах, не станем обсуждать моего родителя. Он чудесный человек, но подвержен влияниям… нет, неважно.
— Мне ужасно жаль расставаться с вами.
— Да, мне тоже, сэр.
— Хорошо, что-нибудь придумаю.
— Нет, прошу вас, пожалуйста, не предпринимайте никаких шагов к нашему сближению.
— Вы мне запрещаете?
— Я вас умоляю. Ведь иначе меня со свету сживут…
— Я обескуражен.
— Принимайте как должное и вполне смиритесь.
— Не хотите ли еще станцевать? По программе следующим — медленная жига, или лура.
— Нет, простите, я немного передохну.
Поклонившись, Апраксин удалился. Подхватил за локоть подбежавшего Федора, начал его расспрашивать — кто она такая, что за незнакомка?
— А, понравилась? — улыбнулся сын. — Я же говорил, а ты ехать не хотел…
Но подробностей он не знал.
— Коли что удастся разнюхать, непременно скажу.
Не успел генерал-адъютант прийти в себя, как его взяла под руку полноватая дама в платье с газовым шлейфом. Белая маска скрывала ее лицо.
— Вы неплохо смотрелись в менуэте, герр Апраксин, — заявила она по-немецки, чем и выдала себя сразу: он узнал голос Екатерины II.
— О, мадам, вы мне льстите — я танцор посредственный и на поле брани выгляжу куда убедительней.
— Ах, не скромничайте, Петр Федорович, вы такой красавец, что в любой ситуации хороши. Но предупреждаю: будьте осторожны с этой славной хохлушкой.
— Я с хохлушкой? — удивился он.
Государыня рассмеялась:
— Вы не ведаете, с кем танцевали?
— Нет.
— С фрейлиной моей — самой любимой дочкой графа Разумовского.
— Что, Кириллы Григорьевича? Генерал-фельдмаршала? Президента Академии наук? — изумился Апраксин.
— Да, того самого, бывшего гетмана Малороссии. Человек образованный, порядочный, но страстей великих. Не имел удержу в любви, наплодил одиннадцать деток, чем и свел в конечном итоге добрую свою супругу в могилу.
— Я наслышан тоже… Говорят, самого Ломоносова осаживал.
— Всякое случалось… Словом, с Лизхен Разумовской лучше не затевать амуров.
— Ну, меня-то застращать трудно.
— Ох, как знать, как знать, милейший Петр Федорович… — И царица лукаво улыбнулась. — Даже я в частной жизни других персон не властна… Лучше разберитесь вначале со своей Ягужинской.
Он вздохнул:
— Разбираться нечего, надо разводиться.
— Эк, куда хватил! Ведь митрополит не одобрит.
— Даже если попросит ваше величество?
Государыня ответила саркастически:
— Да с чего вы взяли, что просить за вас стану? Мы в последнее время с ним на ножах. Лишний раз обострять отношения не подумаю. Словом, не надейтесь, не обольщайтесь.
— Очень жаль. — Генерал уронил голову на грудь.
— Ну, не хнычьте, не хнычьте, Апраксин, — приободрила его она. — Вы такой сильный и находчивый. Не пристало вам нюни распускать. — И, кивнув приветливо, отошла прочь.
«Сильный и находчивый, — проворчал военный. — Никакой находчивости не хватит: с Ягужинской не разводись, с Разумовской не затевай… Выхода не вижу».
Он пошел в буфетную, взял мороженое в хрустальной вазочке, начал есть задумчиво. Не заметил, как возникла рядом дама в сером бархатном платье и проговорила:
— Вот ты где.
Петр Федорович поднял глаза и узнал свою благоверную — Анну Павловну. Стройная, высокая, с узкой талией вроде не рожавшей женщины, тонкими изящными пальцами. Ею можно вполне увлечься, если только не знать о ее поганом характере.
— Здесь, а что такого?
— Лихо ты отплясывал с Лизкой Разумовской. Я не ожидала.
— Я и сам от себя не ожидал. Вспомнил молодость. — Криво усмехнулся.
— Так женись на ней, — совершенно невозмутимо заявила она.
— То есть как — жениться? — Он едва не выронил вазочку из рук.
Анна Павловна показала зубки.
— Ты не знаешь, как женятся? Это для меня новость.
— Знаю, знаю, конечно. Но я знаю также, что пока состою в законном браке.
— Именно что «пока». — Вытащив из рукава кружевной платочек, театрально промокнула вроде бы увлажнившиеся глаза.
Петр Федорович проглотил комок в горле. И спросил:
— Что ты хочешь этим сказать?
Вздрагивающим голосом дама проронила:
— То, что скоро сделаешься свободен…
— Но митрополит не одобрит нашего развода.
— Никакого развода не нужно.
— Я не понимаю. Как сие возможно? Коли без развода, коли ты жива, слава Богу, здорова… Или нет?
Женщина перекрестилась, а потом суеверно трижды сплюнула через левое плечо.
— Тьфу, тьфу, тьфу, Бог миловал.
— Но тогда как?!
— Я уйду в монастырь. Это решено. — И она трагично прикрыла веки.
Генерал презрительно фыркнул.
— Ты? В монастырь? Шутишь, верно?
— Нет, нимало. Я рассталась с поручиком… ну, ты знаешь, каким… оказался хамом неблагодарным… между нами все кончено… Но к тебе вернуться тоже не могу… совестно и стыдно… Словом, постриг — вот единственный путь. Для замаливания грехов.
Но Апраксин все равно не поверил. Так и брякнул:
— Я тебе не верю. В то, что ты могла расстаться со своим полюбовником, верю. В то, что в монастырь уйдешь — нет.
— Ты меня плохо знаешь, Петр.
— Я тебя знаю слишком хорошо. Завтра передумаешь.
— Никогда.
— Ну, посмотрим, посмотрим. — Он отставил вазочку с недоеденным лакомством. — Я поеду домой, пожалуй. Настроения веселиться больше нет. Ты останешься?
— Да, еще побуду в свете напоследок…
Генерал поморщился:
— Ты фиглярка, Анна.
— Может быть, и так. Но мне кажется, с ролью монашки справлюсь я неплохо.
Граф Разумовский жил во дворце на Мойке. Раньше в его доме было шумно, весело, каждый вечер балы и гости, детский смех и забавы. Но когда умерла его дражайшая половина (а случилось это за два года до описываемых событий), дом осиротел. Большинство выросших детей разъехались по своим семьям, а к фельдмаршалу вскоре перебралась его племянница, тоже вдова, Софья Осиповна Апраксина, с пятилетней дочерью Верочкой. И Кирилл Григорьевич круто переменился…
Но вначале надо пояснить их родство.
Софья Осиповна, по происхождению тоже украинка, приходилась Кириллу Григорьевичу племянницей, так как была дочерью его сестры. И одновременно — свояченицей Петру Федоровичу Апраксину, так как выходила замуж за его брата. Кроме Верочки, двое других ее детей умерли в младенчестве. А когда скончался и муж, безутешная дама согласилась приютиться у богатого дяди. Дяде, между прочим, шел в ту пору только 46-й год, а племяннице исполнилось 30… И, как говорится, молодая еще кровь, одиночество обоих сделали свое дело… В общем, очень быстро Софья Осиповна превратилась в хозяйку, дома Разумовского.
Вот ее портрет: выше среднего роста, полнотелая и ширококостная, с правильными чертами лица, но с недобрыми, узкими, вечно недовольно сжатыми губами; говорила низким голосом, вроде бы охрипшим, исключительно по-русски или по-украински, иностранные языки знала плохо. Интонации были резкие, а порой просто даже грубые.
Из детей Кирилла Григорьевича в отчем доме оставались две его дочери — Лизонька и Аннушка. Младшая, Анна, вскоре вышла замуж за графа Васильчикова и, рассорившись с Софьей Осиповной, убежала с супругом в собственный особняк, купленный для этого у другого брата Апраксина. Лизавета же навещала родителя только в выходные, получаемые от гофмейстерины в Зимнем дворце (штатные фрейлины были обязаны жить при императрице). Так что с кузиной, ставшей негласной мачехой, контактировала немного, и они пока что серьезно не ссорились.
Лизе уже исполнилось 25 — по тогдашним меркам, старая дева. Но отец, а теперь и двоюродная сестра неизменно распугивали всех ее женихов — девушка вздыхала, но безропотно подчинялась. Да и женихи, честно говоря, ей не больно нравились. Думала: лучше оставаться одной, чем терпеть до старости нелюбимого мужа.
Только Петр Апраксин неожиданно произвел на нее неизгладимое впечатление. Статью, ростом, умными речами и галантностью повторял во многом Кирилла Григорьевича, да и возраст тот же, а несчастная барышня с детства мечтала встретить кавалера, в главном похожего на ее отца. И, вернувшись с новогоднего маскарада, не сомкнула глаз всю ночь. Сильно горевала, что и в этот раз ничего у нее не затеется: он женат, а ее не отпустят папенька и кузина. Горько плакала, стоя на коленях под образами. Говорила, глядя на святые лики Богородицы и Младенца: «Господи Иисусе, Пресвятая Дево, сотворите чудо и соедините меня с сим достойным мужем… Я перетреплю любые лишения, муки вынесу, мне ниспосланные, лишь бы с ним пойти под венец, детушек родить, жить душа в душу и потом, как в сказке, умереть в один день…»
Богородица смотрела на нее с иконы вроде бы сочувственно. Словно одобряла. В пламени лампадки девушке казалось, что кивает Лизе и заверяет: «Мы тебе поможем…»
То ли в самом деле Лизина молитва была услышана, то ли вышло простое совпадение (впрочем, разве случаются в мире совпадения, не угодные Богу?), но неделю спустя барышня узнала: Петр Федорович приходил во дворец к ее отцу сватать Лизу. А узнав, так разволновалась, что лишилась чувств.
Между тем Апраксин действительно, испросив аудиенцию у Кирилла Григорьевича, припожаловал к Разумовскому в оговоренный день и час. Вырядился в генеральский мундир, нацепив все свои военные ордена и побрызгавшись кёльнской водою, в просторечии именуемой одеколонью. Гаркнул с порога кабинета хозяина:
— Рад вас приветствовать, глубокочтимый мною Кирилла Григорьевич! Я не слишком обеспокоил вашу светлость?
Бывший гетман вышел ему навстречу, протянул руку для пожатия.
— Ах, оставьте церемонии, генерал. Будьте проще. Я человек не больно светский, принимая во внимание, что мой дед пас коров, а любезный брат пел в церковном хоре. Не терплю всяких политесов.
— Проще так проще, — потеплел Петр Федорович. — Нам, военным, без ужимок и краснобайства вольготнее.
— Вот и добре. Соблаговолите присесть. Кофе, чаю? Может, что покрепче?
— Как решите сами. Для меня и то, и другое, и третье вполне приемлемо.
— А давайте украинской горилочки? Мне намедни привезли из Батурина. Чистая, як слезка. Под шматочек сала, со ржаным хлебцем, а? Вы не против?
— Только за.
— От и славненько.
Выпили, зажевали. Раскрасневшись, заулыбались.
— Так какое дело привело вас в мою скромную обитель, генерал? Может быть, желаете направить своего Феденьку по ученой части? Мы ему присмотрим теплое местечко в нашей Академии…
— Нет, благодарю. Федя мой пристроен неплохо, дай Бог ему здоровья. Я пришел просить за себя.
— Что такое, Петр Федорович, голубчик? — удивленно вскинул брови Разумовский. — Чем же я, грешный, пригодиться могу? Говорите прямо, без обиняков. Все, что в силах моих, сделаю немедля.
— А давайте выпьем еще по маленькой, уважаемый Кирилла Григорьевич? За здоровье и процветание наших детушек?
— С превеликим удовольствием, генерал. Ибо наши детушки — это для нас святое.
Снова выпили, снова зажевали. Приободрившись, Апраксин пробормотал:
— Есть у вас дочурка на выданье, славная Лизавета Кирилловна… вот я и хотел бы…
Разумовский напрягся, сдвинул брови, и улыбка моментально исчезла с его лица. Холодно сказал:
— Лизавета Кирилловна замуж не собирается.
— Нет, ну погодите, господин фельдмаршал, вы же не дослушали…
— Я и слушать ничего не желаю. Коли вы пришли толковать исключительно о моей Лизоньке, то оставим сразу. Дабы не поссориться.
Петр Федорович тоже напрягся. Губы сжал. И ответил сдержанно:
— Этак не по-дружески, граф. Утверждали, будто для меня все возможное сделаете немедля, а теперь не хотите даже выслушать. Я не предлагаю ничего скверного, недостойного, а наоборот, лишь пекусь о счастье вашего милейшего чада.
Президент Академии наук сухо отозвался:
— Счастье моего чада не в руках ваших, генерал.
— Ошибаетесь.
— То есть как? — вспыхнул украинец. — Вы осмелились заявить, будто я ошибаюсь?
— Что ж с того? Ошибаются часто многие, вы — не исключение. Счастье Лизаветы Кирилловны от меня зависит.
— Это же каким образом? — едко произнес бывший гетман.
— Я женюсь на ней, чем и осчастливлю.
То, что приключилось далее с Разумовским, трудно описать: взяв себя за коленки и прижав их к груди, повалился на спину в кресле и задрыгал ступнями в воздухе; из открытого рта его доносилось какое-то бульканье, а из глаз текли слезы. Петр Федорович поначалу перепугался и подумал, это приступ падучей, и хотел было кликнуть слуг, но потом, к досаде собственной, понял, что фельдмаршал попросту хохочет. Отсмеявшись, тот выпрямился, вытер платком совершенно мокрые щеки, веки и проговорил, продолжая кхекать:
— Вот уж уморили, ей-Бо… Я давно так не потешался, чуть живот не лопнул…
Уязвленный Апраксин недовольно спросил:
— Что же вы нашли в сем потешного, ваша светлость?
— Да не ожидал, право. Посчитал вначале, что ведете речь о племяннике либо о каком-нибудь другом протеже… Но, простите, вы сами? Это же химера.
— Отчего же химера, Кирилла Григорьевич?
— Ну, во-первых, возраст. Вы ведь старше меня — на сколько?
— Я ровесник вам, коль не врет Академический справочник.
— Нет, не врет. Хорошо, ровесник. Разве этого мало? Стало быть, в отцы ей годитесь.
— Что ж с того, что в отцы? — не поддался Апраксин. — Сплошь и рядом разница между мужем и женою много больше. И живут, не тужат.
— Ладно, Бог с ним, с возрастом, — продолжал родитель Елизаветы. — Главное в другом: вы женаты некоторым образом? И супруга ваша, дай Бог ей здоровья, делать вас вдовцом не намерена, как я полагаю?
Генерал осенил себя крестом:
— Слава Богу, не при смерти. Но намерена в ближайшее время уйти в монастырь. Посему окажусь я вполне свободен от брачных уз. Вот и поспешил заявить вам о моих марьяжных намерениях. Дабы вышло у нас все чин по чину с Лизонькой. То есть с Лизаветой Кирилловной, извините.
Граф перестал хихикать и надолго задумался. Молча разлил спиртное по стопочкам. Крякнул отстраненно:
— Опрокинем еще по маленькой… Тут на трезвую голову трудно разобраться…
Выпили, закусили. Петр Федорович сказал:
— Знатная горилка у вас. Забирает крепко.
Президент Академии наук оживился:
— Тю, а то! С настоящего буряка сделана. Чистая, як слезка. Выпить можно штоф — на другой день голова светлейшая. С русской водки такого не будет.
— Я предпочитаю вино.
— Тьфу, вино! Виноградный сок прокисший. От него хмель не тот, да и пучит знатно. Нет уж, генерал, лучше нашей украинской горилки нет на свете.
— Будь по-вашему, — согласился Апраксин. — Токмо что решаете вы по поводу дочери?
Разумовский встал и прошелся по кабинету. Икры его, обтянутые чулками, сами напоминали штофы с горилкой.
— Что решаю? Ничего не решаю. Партия для Лизоньки, безусловно, отменная, зря сквернить не стану, да и возраст ваш, можно не перечить, в этом не помеха, станете относиться к ней, умудренный опытом, как бы по-отечески. Добре, добре. Закавыка лишь в любезной Анне Павловне, славной генеральше — пострижется в монахини, значит, исполать, я благословлю вас. А не пострижется — прошу пардону.
Петр Федорович тоже встал.
— Пострижется наверное.
— А тогда приходите за благословением, генерал.
— Вскорости приду.
Выпили на посошок и еще за будущие родственные узы. На прощанье даже трижды облобызались. Но когда Апраксин ушел, Разумовский с брезгливостью вытер губы и проговорил неприязненно:
— Слышала ты, Софочка? Нет, ты слышала этого пацюка?
Отодвинув портьеру, закрывавшую дверь в соседнюю комнату, в кабинете появилась его племянница — в чепчике, длинном платье в оборках и с ухмылкой на недобрых губах.
— Слышала, а як же ж! — проворчала она сипловато, вроде бы спросонья. — Хай ему грец! Вечно был наглец та выскочка. Мой покойный Коленька — царство ему небесное! — Петьку не любил тож. Ишь, чего удумал, подлый, нашу Лизоньку окрутить, будучи женатый. Гомнюк!
— Нет, а коль матрона его в самом деле постриг примет? Как быть?
— Та никак! Или хочешь дать за Лизку приданое богатое? Так давай, давай, разбазаривай наши денежки, души, дома… Выкинь меня с Верочкой на вулыцю без копейки. Этого желаешь?
Он приобнял ее за талию и поцеловал в шейку.
— Шо ты, донюшка, я ж за тебе жизни не пожалею. Никому не дозволю обделить вас с доцею.
Улыбнувшись и потрепав дядю по щеке, Софья Осиповна сказала:
— О це добре.
Но и Петр Федорович ждать у моря погоды не собирался. Он решил в ожидании сборов его жены в монастырь завязать с Лизаветой приватную переписку — разумеется, втайне от ее родителя. Сделать это было несложно: ведь Апраксин был знаком с ее сестрой — Анной Кирилловной (той беременной дамой, что сидела на маскараде в Зимнем рядом с «Элизабет»).
Мы уже писали, что она вышла замуж за камергера Васильчикова. Сей Васильчиков приходился родным братом тогдашнему фавориту императрицы… (Чтоб читатель понимал: молодой корнет оказался в спальне государыни сразу после отставки графа Орлова и буквально накануне новой любви Екатерины к Потемкину.) Ну, так вот: Анна с мужем, убегая из отчего дома от интриг Софьи Осиповны, подыскала себе для покупки подходящий дом в Петербурге — на Миллионной улице. Дом принадлежал Апраксину Александру — брату нашего героя, жившему по соседству. Купля-продажа совершилась быстро, в честь чего Александр закатил у себя на прощанье пышный ужин, на котором Петр Федорович и был представлен Анне Кирилловне. Та, веселая, пышущая здоровьем 19-летняя хохлушка, с озорными искорками в глазах, пригласила генерала: «Приходите, сударь, обедать, без церемоний, запросто, по-соседски, будем очень рады». А теперь он об этом вспомнил и решил напроситься в гости.
На обеде не случилось ничего примечательного, разве что цесарка в белом вине на третью перемену, и Апраксин с трудом дождался десерта, чтобы выйти из-за стола и в каком-нибудь уголке гостиной перекинуться с хозяйкой несколькими важными для него фразами. Это удалось: сидя на диванчике, пили шоколад и непринужденно болтали. Анна Кирилловна уже знала о визите генерала к ее отцу и произнесла, иронично закатив глазки:
— Лизка даже чувств лишилась от вашего прихода.
— Неужели? — удивился Петр Федорович. — От испуга или от радости?
— И того, и другого, пожалуй.
— То есть, вы считаете, у меня есть шанс поселиться у нея в сердце?
Улыбнувшись, она ответила:
— Несомненно. Можете считать, что вы там живете.
Кавалер оживился:
— О, какое счастье!
— Вы довольны?
— Воспаряю к седьмому небу.
— Но не обольщайтесь-то раньше времени. Одолеть наших папеньку и кузину будет вам ох как непросто.
— Мне фельдмаршал пообещал… в тот же миг, как я стану свободен…
— Ах, наивный, наивный Петр Федорович! Вы не знаете малороссиян: говорят одно, думают другое, делают третье. И особливо после стопочек горилки…
— Не беда, главное, что Лизавета Кирилловна, как вы утверждаете, расположена ко мне положительно. Я хотел бы написать ей короткую весточку. Вы передадите?
— Почему бы нет? Лизку я люблю всем сердцем и желаю ей счастья, вам определенно симпатизирую тоже, так что нет препятствий.
— Не боитесь гнева родителя, коли он проведает?
— Как же он проведает, коли мы не скажем? Ну а и проведает — что с того? Я замужняя дама, от него теперь никак не завишу, мне что гнев его, что не гнев — все едино.
Проводила его в библиотеку и дала бумагу с пером. Петр Федорович, потрудившись немало, наконец родил:
«Милостивая государыня Елизавета Кирилловна! Не могу не воспользоваться оказией написать к Вам. И хочу засвидетельствовать самые трепетные чувства, появившиеся в сердце моем после нашего с Вами танца в Зимнем. Как Вы знаете, я имел честь оказаться принятым Вашим папенькой, в разговоре с которым испросил у него Вашу руку и сердце. Он не отказал, справедливо отложив окончательное решение этого вопроса до того момента, как моя супруга не отправится в монастырь. И пока суд да дело, я желал бы удостовериться, нет ли с Вашей стороны возражений? Если Вы категорически против, то и копий ломать не стану. С неизменной нежностью к Вам, П. А.»
Через день к Апраксину принесли конверт от мадам Васильчиковой. В нетерпении вскрыв сургуч, генерал тут же понял, что послание не от Анны, а от самой Лизаветы. Вот что она писала:
«Милостивый государь Петр Федорович! С удивлением и радостью получила весточку от Вас. И хочу поблагодарить за оказанное мне несравненное доверие. Разве может быть для меня счастья большего, чем идти под венец с Вами? И соединить наши судьбы? Разделять и радости, и горести — все, что выпадет нам обоим? Знайте, сударь: я навек Ваша. И ни прихоти госпожи Апраксиной (если вдруг она передумает принять постриг), и ни гнев моего родителя вкупе с моей кузиной не заставят меня охладеть к Вам. Делайте с этим, что хотите. Е.Р.»
От последней фразы воин проревел что-то нечленораздельное, но по интонации — победно-ликующее, словно полководец, одолевший противника, и, вскочив с кресла, начал бегать по комнате, то и дело роняя обрывки слов: «Любит… любит… Господи, она меня любит… душенька… голубушка… ты не пожалеешь… сделаю счастливой… Господи, спасибо!..» Целовал послание Разумовской, хлопал себя по ляжкам и смеялся, как маленький. Наконец, успокоившись, сел писать ответ:
«Лизонька, голубушка! (Вы позволите называть Вас так?) Получив послание Ваше, прочитав заветные его строчки, я лишился разума от восторга! Вы согласны соединить наши судьбы! Благодарности моей нет предела. Можете быть уверены: я сумею оправдать доверие Ваше и ни словом, ни жестом, ни поступком не заставлю Вас пожалеть о сделанном выборе. А за сим позвольте полюбопытствовать: можете ли Вы беспрепятственно и не вызывая никаких подозрений со стороны К.Г. посещать дом сестрицы Вашей? Я бы тоже постарался заглянуть к ней на огонек — словом, мы могли бы увидеться и непринужденно потолковать о том о сем. С нетерпением жду Вашего решения. Искренне преданный Вам, П. А.»
День спустя получил новую записку:
«Петр Федорович любезный! Мне так весело переписываться с Вами! Жизнь моя отныне наполнилась новым смыслом. Только и мечтаю о том, как мы станем одной семьею и заботиться друг о друге будем, и поддерживать во всех начинаниях, и шагать вместе, рука об руку. Заверяю и я Вас: Вы не пожалеете о сделанном выборе и другой супруги, более нежной, ласковой, преданной и послушной, любящей детей, Вам и не сыскать! И хочу сказать, что затея Ваша — повстречаться у Аннушки — очень мне по вкусу. Думаю, можно осуществить это наше намерение в предстоящее воскресенье: папенька отправится в гости к г-ну Потемкину, я же смогу с его дозволения отлучиться к сестре на какое-то время. Аннушка известит Вас особо. До свиданья, милый мой генерал! (Вы позволите называть Вас так?) Ваша Е. Р.»
Вскоре Апраксин получил приглашение на обед от мадам Васильчиковой и, ликуя от привалившей удачи, начал собираться за два дня до свидания, загоняв слуг с чисткой, глажкой, отделкой, доводкой всего своего внешнего облика — от сапог до хвостика парика. А мужскую одеколонь выбирал в магазине самолично, самую дорогую, привезенную прямиком из Кёльна. Словом, в полдень воскресенья выглядел с иголочки — выбритый, надушенный, выправка гвардейская, взгляд орлиный — не мужчина, а идеал, сладкая мечта любой барышни.
Шубу лишь накинул на плечи (жил он на Миллионной улице по соседству), запахнул, не застегивая. И потом, взойдя, бросил на руки лакею. Словно мальчик, взбежал по лестнице. Слышал из-за дверей, как дворецкий докладывает о его визите: «Генерал-адъютант граф Апраксин Петр Федорович!» — и вошел, стуча каблуками по паркету.
Сам хозяин дома камергер Васильчиков поспешил навстречу — невысокий улыбчивый господин, пухленький и горбоносый; выглядел лет на 30, но фигуру имел нестройную и смешно подбрасывал задик при ходьбе. Руки протянул:
— Петр Федорович, соседушка, как я счастлив видеть вас у себя в доме. Оказали честь мне и супруге…
Оба подошли к креслу, где сидела Анна Кирилловна: двигалась та уже с трудом, будучи в конце девятого месяца, и живот казался больше нее самое.
— Как я рада, граф. Вы сегодня самый высокопоставленный военный у нас.
— Ах, мадам, разве дело в чинах и рангах? Человека надобно ценить не за регалии, а за ум и душу.
Приглашенных на обед было человек восемь, в том числе и брат хозяина, фаворит императрицы, младше его на три года. Он явился в модном камзоле, весь усыпанный дорогими камнями, и смотрел на окружающих чуть надменно, сознавая новое свое положение. Но на самом деле был слегка трусоват: в свете говорили, что Васильчиков-младший, поселившись в Зимнем в комнатах, где до этого проживал граф Орлов, очень опасался возвращения бывшего любовника государыни, грубого, брутального, и велел поставить у дверей спальни часовых.
Петр Федорович не нашел среди присутствующих Лизаветы и заметно сник. Неужели ей не удалось вырваться? Или Кирилл Григорьевич с Софьей Осиповной что-то заподозрили? Генерал хотел узнать об этом у Анны, но при всех было неудобно.
Наконец, лакеи распахнули двери в столовую, и все общество потянулось за обеденный стол. У Апраксина и вовсе пропал аппетит, он подумывал о том, под каким бы благовидным предлогом ему откланяться, как внезапно дворецкий доложил: «Ее светлость графиня Разумовская Елизавета Кирилловна!» Сердце заколотилось в груди генерала радостнотревожно, он буквально впился глазами в открытую дверь и увидел свою голубушку — раскрасневшуюся с мороза, черноокую и чернобровую, с сочными малиновыми губами и высокой тонкой шеей. Платье на ней было довольно скромное, лишь красивая золотая брошь в виде стрекозы украшала белый парик. Да на среднем пальчике правой руки небольшой перстенек, но с бриллиантиком.
— Извините за опоздание, господа, — попросила она прощения звонким голосом, приседая в книксене. — Помогала папеньке собираться в гости к генералу Потемкину… Но успела, слава Богу, к первым переменам.
Анна устроила сестру рядышком. Лишь занявшись поданной ей севрюгой и спаржей, Лиза бросила мимолетный взгляд на Апраксина. И мгновенно опустила глаза. Но Петру Федоровичу было этого достаточно: он прочел во взоре возлюбленной, что она приехала сюда только для него и интересуется только им. Радость и спокойствие сразу заполнили его душу. Генерал заулыбался, осушил бокал красного вина за здоровье императрицы (тост провозгласил, разумеется, фаворит) и уже с охоткой начал лакомиться хамоном (тонко нарезанной ветчиной по-испански). Черепаховый суп очень был неплох. А перепела и барашек на косточке вовсе оказались выше всех похвал.
Разобрав десерт, стали выходить из-за стола. Многие мужчины отправились в курительную комнату, но Апраксин не курил и остался в гостиной. Анна усадила его рядом на диванчике и сказала вполголоса: «Через четверть часа загляните в нашу библиотеку… там вас будут ждать, генерал…» Он склонился и поцеловал Васильчиковой руку. Та ответила: «Полно, полно, граф, я не стою благодарности и хочу лишь счастья моей сестренке».
Выйдя из гостиной, Петр Федорович проследовал длинным коридором, на стенах которого разместились портреты предков и родичей Васильчиковых (легендарный немец Индрис, многие Толстые, Дурновы и Даниловы), надавил на ручку двери библиотеки и, зайдя внутрь, он увидел чудную картину: у окна, темным силуэтом, голову склонив к чтению, опершись о подлокотник кресла, с оранжадом в руке, вырисовывалась прелестная Разумовская. Острый носик. Длинные ресницы. Лебединая шея. И еще не целованные, по-девичьи припухлые губы.
Подняла глаза. Нежно улыбнулась.
Он проговорил:
— Вы позволите? Я не потревожу?
— Проходите, проходите, милейший Петр Федорович, — пригласила она, отставляя бокал. — Как вы можете меня потревожить, коли я пришла сюда не читать, а увидеться с вами? Сядьте, не чинитесь. Дайте руку. Нет, не эту, а левую. Я хочу увидеть линии ладони.
— О, да вы, пожалуй, сведущи в хиромантии? — отозвался Апраксин.
— Да, немного. Бабушка-украинка научила меня. Многие не верят, говорят — чернокнижие, а ведь это правда: на ладони значится судьба человека…
Генерал спросил:
— Словом, вы не ведьма?
Девушка сказала задумчиво, углубившись в изучение руки собеседника:
— Нет, я ангел…
— Мой ангел…
— Ваш ангел…
— Что же говорят эти линии?
— Очень многое. Доживете до седины, до глубокой старости, это верно. Кроме сына от первого брака будете отцом еще трех детей. В середине жизни предстоят какие-то трудности… видимо, лишения… Новая война? Нет, не думаю. Больше похоже на изгнание… Странно, странно. Но при этом любовь, любовь до конца вашей жизни. Холм Венеры и линия сердца говорят об этом.
Он, перехватив ее запястье, наклонил лицо, прикоснулся губами к ее тонким пальчикам. С жаром произнес:
— Да, и я на вашей ладони ясно вижу: вы моя любовь до последнего вздоха… — И опять поцеловал.
Томно застонав, Лиза прошептала:
— Петр Федорович… любезный… вы не слишком торопитесь?
— Нет, нет, любимая… — Распалившись, начал покрывать поцелуями всю ее руку.
— Ведь жена ваша все еще не в монастыре…
— Ах, забудьте о ней вообще, Лизавета Кирилловна… Лизонька… Вы и я, только мы вдвоем — вот главное… — Обнял ее за плечи, притянул к себе.
Поначалу поддавшись, Разумовская быстро спохватилась:
— Нет, пожалуйста, не сейчас, не надо… вдруг сюда зайдут?.. И вообще, отсутствие наше может быть замечено…
Отстранилась и поправила покосившийся парик.
Он спросил с досадой:
— Не сейчас, а когда?
Девушка заверила:
— Скоро, скоро. Обещаю вам. Все блаженство рая будет наше. Но не так, не наспех, не на скорую руку. Ладно?
Петр Федорович смирился:
— Как прикажет моя королева…
— Вот и хорошо, мой рыцарь… — Наконец, улыбнулась. — А теперь ступайте. Я к вам напишу через Аннушку и назначу скорое рандеву.
— Стану дожидаться, солнышко мое.
— Всё, адьё, адьё, до свидания.
— Оревуар, ма бель ами. — Отступил к двери, но потом не выдержал, быстро подошел и запечатлел на ее пылающей щечке легкий поцелуйчик — «безешку». Быстро ретировался.
Разумовская рассмеялась:
— Вы совсем как мальчик, Петр Федорович. Обожаю вас!
— Я вас тож, моя несравненная. — И, взмахнув рукой, вышел в коридор.
Ощутил, что льняная сорочка под мундиром у него вся мокрая. Он не волновался так раньше никогда — ни в бою, ни во время венчания с Ягужинской. Эта девочка приворожила его. Может, вправду ведьма?
Вытащил платок, вытер лоб и шею. И подумал: «Нет, не ведьма, но фея. Добрая волшебница. Пусть околдовала — не против. Быть околдованным такой чаровницей — настоящая сказка».
На пороге курительной комнаты он столкнулся с Васильчиковым-младшим, фаворитом императрицы. Тот спросил:
— Не желаете партийку в бостон? Мне как раз не хватает партнера. Мы играем по маленькой.
— Нет, благодарю. Мне уже пора.
— Уезжаете? Что-то уж ранёхонько.
— Вынужден уехать: дела. Но в другой раз непременно сыграю.
— А хотите в среду?
— Отчего же в среду? — сразу не понял Петр Федорович.
Фаворит объяснил:
— Матушка-государыня каждую среду вечером собирает друзей для игры в карты. Я замолвлю словечко, и вас пригласят.
— Был бы рад весьма.
— Значит, договорились, — церемонно раскланялся любимчик царицы.
У Апраксина промелькнула мысль: «Надо сообщить Лизе. Если бы у нея не пришлось бы на среду фрейлинского дежурства, мы моли бы… Ах! Даже сердце замерло от сладостного предчувствия… Пресвятая Дево, помоги нам!»
И на сей раз молитва тоже была услышана…
Если бы Кирилл Григорьевич Разумовский думал только о Лизавете, он, возможно, и обратил бы внимание на ее в последнее время возбужденное состояние и рассеянность за обедом (проводя выходные дома, ела вместе с отцом и кузиной). Но тревоги родителя, часто подогреваемые словами Софьи Осиповны, относились не столько к дочери, сколько к сыну — Петру Кирилловичу.
Дело в том, что отпрыск вознамерился вступить в брак. Да и Бог с ним, если бы с девицей из хорошей семьи и с богатым приданым. Так ведь нет же — на вдове графа Чарто-рыжского, на беспутной фрейлине Софье Степановне.
Ведь она имела исключительно скандальную репутацию. Будучи бездетной вдовой, продолжала служить в свите Екатерины, и однажды императрица вызвала ее к себе в кабинет для секретной беседы. И сказала: дескать, вы же знаете, милочка, что мой сын и наследник русского престола Павел Петрович ждет невесту — принцессу из Германии; он пока что девственник и, боюсь, по слабости здоровья вряд ли сможет осчастливить меня внуками; в общем, поручаю вам, Софья Степановна, испытать на себе его мужскую силу, преподав великому князю несколько уроков любви. Мыслимо ли «нет» сказать самой государыне? В случае отказа — неминуемая опала, удаление от двора, прозябание в нищете… И вдова Чарторыжского робко согласилась. Но великий князь оказался в алькове на удивление резв и неутомим, так что вскоре бедная фрейлина от него понесла. А произведенного ею мальчика окрестили Семеном. Самодержица забрала к себе незаконнорожденного внука, объявив, что сама его воспитает, вырастит и обеспечит. А несчастной Софье Степановне в виде компенсации и награды за труды дали денег, дом и с десяток крепостных.
На такой вот позорной мадам, да еще старше Петра Кирилловича на пять лет, собирался жениться сын фельдмаршала! Стыд и срам! Надо расстроить этот союз во что бы то ни стало. Разумовский-старший бросился к императрице, бил челом, призывал на помощь все небесные силы, чтобы помогли разрушить планы влюбленного, но ее величество только отмахнулась:
— Ах, оставьте, фельдмаршал, глупые ваши словеса. Эта свадьба — дело решенное. Я в долгу перед Софкой. У великого князя нет покуда детей. В случае чего мы объявим Симеона царевичем… И приданое дадим за нея хорошее, не обидим верно. Будет ваш Петруша словно сыр в масле…
А взамен, коль попросите у меня о какой-то милости, обещаю выполнить.
Бывший гетман, услыхав про приданое, тут же переменился и согласно кивнул:
— Воля вашего величества… Посему быть… Я благословлю молодых.
— Вот и славно, дорогой Кирилла Григорьевич. Заходите запросто. На любую вашу просьбу наложу положительный рескрипт.
— Благодарен премного. Постараюсь не обременять лишний раз… но уж коли что…
— Совершенно правильно. Я ведь обещала — и сделаю.
Словом, графу пришлось смириться. А какими русско-украинскими идиомами поливала царицу после этого Софья Осиповна Апраксина, ядовитая племянница Разумовского, передать неприлично. Хорошо, что не слышал ее тирад соглядатай какой-нибудь из доверенных лиц государыни, а не то не избегнуть бы острой на язычок хохлушке каторги и Сибири. И пока президент Академии наук и его любимица приходили в себя от случившегося, Лиза оставалась без внимательного их пригляда. Чем, конечно же, и воспользовалась.
Отношения между нею и вдовой Чарторыжской были и раньше неплохие, но когда оказалось, что они должны породниться, потеплели еще больше. И однажды Елизавета Кирилловна обратилась к ней с просьбой:
— Дорогая Софочка, окажи мне любезность. У меня на среду дежурство. Я скажусь нездоровой и рекомендую тебя заместо себя на сие время. Дескать, ты не против. Я же от тебя отдежурю, как скажешь.
Улыбнувшись, Софья Степановна погрозила пальчиком:
— Ах, плутовка Лизонька! А казалась такой тихонею… Понимаю, как же. Если не секрет, с кем твое свидание?
Девушка зарделась.
— Не скажу, секрет. Но коль скоро выгорит и пойду под венец, первую тебя приглашу на свадьбу.
— Буду только рада.
В общем, обстоятельства складывались в пользу генерала и его пассии.
Петр Федорович получил официальное приглашение во дворец, присланное с курьером, вырядился в мундир с орденами (глядя в сапоги его, чищенные до блеска, можно было бриться) и в карете с лакеем на запятках устремился в Зимний к назначенному сроку — девяти часам пополудни. Подкатив, раздевшись, по ковровой дорожке взбежал на второй этаж и, с поклоном встреченный одним из камергеров, был сопровожден в диванную залу, где уже сидел Васильчиков с остальными вельможами и курил трубку. Фаворит поднялся к нему навстречу:
— Милостивый государь Петр Федорович! Рад, что вы приехали. Между тем должен огорчить: у ея величества разыгралась мигрень, и сегодня игры не будет. Мы вот с господами думаем теперь же спуститься в бильярдную, дабы погонять шарики. Вы желаете к нам присоединиться?
Генерал ответил, руку прижимая к груди:
— Нет, увольте, я владею кием не бойко.
— Ну, хоть выпейте игристого с нами. Мы не можем отпустить вас просто так.
— Что ж, пожалуй, выпью. За здоровье ея величества.
— Очень своевременный тост!
Поболтав с присутствующими с полчасика, осушив два бокала пенящегося напитка, он откланялся. Но, покинув диванную залу и пройдя по картинной галерее, не спустился по лестнице вниз, к выходу, а напротив, скоренько поднялся на третий этаж и проследовал в южную половину дворца. Перед входом во Фрейлинский коридор обнаружил часового. Тот, увидев генерала, вытянулся во фрунт.
— Вольно, вольно, братец, — разрешил военачальник. — Как тебя зовут?
— Рядовой Микиткин, ваша светлость.
— Молодец, Микиткин, хорошо служишь. А скажи мне, Микиткин, где тут комната ея светлости графини Разумовской?
— Не могу знать, ваша светлость. Нынче мы стоим на дежурстве в первый раз.
— Ну, так я и сам поищу.
Но солдат преградил ему дорогу.
— Никак нет, ваша светлость, никого посторонних не велено пущать.
— Да какой же я посторонний, коли мы с ней помолвлены?
— Не могу знать, ваша светлость. Но пущать никого не велено. Коли нету пропуска. Коли пропуск есть — милости прошу.
У Апраксина вздулись жилы на висках.
— Я тебе сейчас покажу пропуск. Я тебе сейчас покажу такой пропуск, по которому тебе одна дорога — в Сибирь! Как стоишь, мерзавец? Перед кем размахиваешь штыком? Я боевой генерал-адъютант ея величества, понял? Может, захотел ты шпицрутенов?
Побледнев, Микиткин снова вытянулся во фрунт.
— Никак нет, ваша светлость!
— Молчать! Смир-но! Кто твой командир?
— Вахмистр Андреев.
— И его в Сибирь, коли научить рядовых не может уважать генерал-адъютанта. Вместе по этапу пойдете.
Часовой выдохнул плаксиво:
— Пожалейте, ваша светлость, не губите во цвете лет.
— Ишь, как заговорил! «Пожалейте во цвете лет!» Вот негодник!.. Ладно, считай, разжалобил, я сегодня добрый. Hа тебе пятиалтынный серебром. — Он достал монетку и засунул в набрюшный кармашек рядового. — Это за молчание, коли вахмистр Андреев у тебя спросит. Скажешь: никого не видел, ничего не слышал, все спокойно. Ясно?
— Так точно, ваша светлость. И премного благодарен.
— То-то же, голубчик.
Петр Федорович поднялся по крутой деревянной лестнице, насчитав не менее 80 ступенек, и, пофыркав от сердцебиения, оказался почти что на чердаке Зимнего дворца. И в самом уже Фрейлинском коридоре неожиданно столкнулся со вдовой Чарторыжского: оба знали друг друга по балам в Павловске, у великого князя Павла Петровича. Дама удивилась:
— Господин Апраксин? Вот какой сюрприз! Как вы здесь?
— Здравствуйте, сударыня. Волею обстоятельств, волею обстоятельств токмо… будучи помолвлен с мадемуазель Разумовской…
— Вы помолвлены? Я не знала. Очень рада за вас. А плутовка все бубнила, дескать, не скажу, тайна. Но теперь понятно… Ну, так вот ея комнатка — третья справа.
Генерал щелкнул каблуками.
— Гран мерси, дражайшая Софья Степановна. И пожалуйста, не докладывайте обер-гофмайстерине о моем визите. Не желаю неприятностей для Елизаветы Кирилловны.
— Ну, само собою. Можете на меня рассчитывать.
Подойдя к двери, тихо постучал костяшкой согнутого пальца. И в ответ услышал: «Да-да, сильвупле, антре». Он зашел.
Разумовская вскричала от радости и, ничтоже сумняшеся, бросилась ему на шею.
— Господи! Неужто? Вы пришли? Я уже не чаяла — государыня отменила карты…
— Как я мог не прийти, любимая? — Он поцеловал ее крепко.
— Как же вы прошли? Я-то думала вас перехватить после карт, дабы провести черным ходом…
— Русский генерал где угодно прорвется, мадемуазель.
— Это верно. — И прильнула к нему совсем по-детски. — Не желаете кофею?
— О, помилуйте, Лизонька, мне до кофе ли, коли вы у меня в объятиях?!
— Да, конечно, простите… Я сама не знаю, что говорю… Погодите, дверь сейчас замкну…
О, мгновения пылкой страсти! О, разбросанная повсюду одежда! О, видавший виды диванчик, смятая постель, съехавшие простыни!.. Он, закинув голову, выпятив кадык и оскалившись, захрипел зверино и самозабвенно излил в нее свое семя, А потом склонился и поцеловал в губы. Лиза подняла влажные ресницы.
— Милая, ты плачешь?
— Да, любимый, от счастья.
— Я люблю тебя.
— Я тебя просто обожаю.
Отдыхали, обнявшись. Петр Федорович, приходя в себя, оглядел ее комнатку. Маленькая, серая. Кроме диванчика в стиле ампир — пара кресел, обитых ярко-зеленым ситцем, столик с тазиком и кувшином, зеркало в раме на стене. Вешалка с платьями в углу. И окошко без занавесок.
— Думал, что фрейлины ея величества проживают более богато.
Разумовская улыбнулась:
— Мне еще повезло, что светелка сия отдельная. Многие делят одну на двоих, с деревянной перегородкой между. Рядом — слуги… А за время дежурства так набегаешься по нашей лесенке, что потом ног не чуешь.
— Уж не синекура.
— Отнюдь.
Снова обнимались, целовались, ласкались. А потом уснули, тесно прижавшись друг к другу.
Генерал очнулся от шепота Лизаветы:
— Петечка, любимый… Надо бы вставать. Скоро рассветет, и тебе пора.
Он открыл глаза и поцеловал ее в губы. Начал одеваться. Обнял на прощанье:
— Я уже мечтаю о новом свидании, ласточка моя.
— Да, я тоже.
— Коли государыня пригласит на карты, снова у тебя.
— Только я сама тебя проведу, не через часового. От греха подальше.
А когда он ушел, истово молилась, стоя на коленях под образами и благодаря Богоматерь за все произошедшее. Вытерла слезы, встала, затянула в окно, выходящее на Дворцовую площадь. Было видно, как сменяется караул у ворот.
— Господи, — попросила, — помоги ему. Заодно и мне. Помоги нам обоим. Выстоять и соединиться. — И, перекрестившись, остудила ладони на холодном стекле.
За январь 1774 года встретились всего лишь три раза. В феврале — один. В марте — вовсе ни одного. Правда, виделись единожды на крестинах у дочки Анны Васильчиковой, Катеньки, появившейся на свет в январе. В церкви Петр Федорович раскланялся с Лизой — чинно, не проявляя чувств, и она тоже сдержанно кивнула. А Кирилл Григорьевич, увидав Апраксина, вскинул брови от удивления и спросил:
— Вы какими ж судьбами тут, генерал?
— Я по приглашению Анны Кирилловны, по-соседски.
— A-а, ну-ну, — сухо согласился фельдмаршал. — Коли баба дура, ничего иного ожидать не приходится…
— Вы не рады лицезреть меня, граф? — иронично отозвался военный.
— Что вы, что вы, я счастлив! — едко рассмеялся президент Академии наук. — Счастлив, что мои детки так выросли, что не ставят меня в известность, с кем дружат и на ком женятся.
— Да, я сам отец взрослого дитяти и знаю. Большие детки — большие бедки.
Разумовский впился в него глазами:
— Что хотите этим сказать, генерал? Уж не обвенчались ли вы с моей Лизаветой тайно?
— Да помилуй Бог, Кирилла Григорьевич, как можно? Я пойду под венец с Лизаветой Кирилловной только после благословения вашего.
Тот промолвил неодобрительно:
— Поживем — увидим… Кстати, а мадам Апраксина не ушла еще в монастырь?
— В мае отбывает.
— Дай Бог, дай Бог. — И, прикрыв глаза, гордо удалился.
С Лизой Петр Федорович смог тогда еще обменяться несколькими дежурными фразами, а за общий стол девушка не вышла, пояснив родным, что неважно себя чувствует. Генерал промаялся битый час, а потом незаметно ускользнул в библиотеку дома Васильчиковых, но и там не нашел свою возлюбленную. Сел и написал ей записку, дабы передать, как обычно, при посредничестве сестры:
«Милая моя! Я надеюсь, что с тобой не случилось ничего страшного и твоя “болезнь ” — лишь предлог проманкировать шумное застолье. Жду ответа с нетерпением. Обожаю, П.»
Вчетверо сложив лист бумаги, он оставил его под лампой в библиотеке, а вернувшись к гостям, сообщил об этом хозяйке дома по секрету от всех. Дама заверила его, что пошлет к сестре тем же вечером.
На другой день Петр Федорович получил конверт из дома Васильчиковых. Но, открыв его, с трепетом обнаружил внутри не письмо от Лизы, а записку от Анны. Вот она:
«Милостивый государь Петр Федорович! Ваши отношения с Л. обнаружены папенькой. Что там было — лучше не пересказывать! А тем более в ея положении… Мы в тревоге. А. В.»
Господи, помилуй! У Апраксина от волнения покраснело лицо, задрожали губы и практически подогнулись ноги. Солнышко его, лапушку, синичку, дорогую Лизоньку унижают, третируют, ей нехорошо, а помочь бедняжке, выручить, спасти он никак не может. Опустившись в кресло, генерал утер пот со лба. К Разумовским в дом не ворвешься и скандала не учинишь — скажут: кто ты такой и какое имеешь право? Ведь они даже не помолвлены, в самом деле. Вызовут полицию, жалобу напишут. Может, действовать через Софью Степановну Чарторыжскую и ее жениха, Петю Разумовского? Нет, получится только хуже — ведь Кирилл Григорьевич к будущему браку своего сына крайне отрицательно настроен. Чарторыжская отпадает. Остается только Анна Васильчикова, ведь она невестка фаворита ее величества. Надо ехать к ней. И вообще разузнать подробности. Что-то посоветует.
Без предупреждения перешел с Миллионной, 24 в Миллионную, 22. Попросил мажордома доложить. Вышел сам Васильчиков в стеганой домашней тужурке и сорочке апаш. Извинился за внешний вид — мол, гостей не ждали. Петр Федорович извинился в свою очередь, что нагрянул внезапно — по причине, вероятно, ему известной. Камергер вздохнул:
— Да, да, конечно. Только и разговоров с утра об этом. Аннушка слегла от переживаний и принять вас не сможет… Но пойдемте, пойдемте ко мне в кабинет, не стоять же на лестнице. — Взял его под локоть. — Тут еще малышка наша закашляла — видимо, во время крещенья простыла, — всё одно к одному.
Сели в кабинете, окнами на улицу, вполовину занавешенные темными портьерами. Камергер достал из шкафа лафитник.
— Не побрезгуете? По рюмочке?
— С удовольствием, было бы пользительно.
Выпив, Василий Семенович завздыхал дальше:
— Главное, скорее всего, переедем теперь в Москву.
Петр Федорович посмотрел на него ошарашенно.
— Отчего вдруг? Я не понимаю.
Тот глаза отвел:
— Вслед за братом моим дражайшим…
— Александр Семенович едет в Москву? То есть как, то есть почему?
— Вы не слышали?
— Не имел счастья.
— У ея величества в силу вступил Потемкин, некоторым образом… Словом, брат переехал из Зимнего дворца… так, на временную квартиру, а теперь вот — в Первопрестольную… Не обижен, конечно, — получил пожизненную пенсию плюс немалые деньги на обустройство в Белокаменной. Но не тот статус, сами разумеете…
— Да уж… — протянул Апраксин. — Вот дела-а…
— И, как говорится, при всем участии к Елизавете Кирилловне… думаем совсем про другое…
— Ясно, ясно.
Оба помолчали, каждый о своем. Наконец, генерал сказал:
— Ну, хоть в двух словах, сударь, разъясните, что вы знаете о случившемся в доме Разумовских? Я ведь вовсе совершенно теряюсь в догадках.
— Да, само собою, — покивал рассеянно Василий Семенович. — В доме Разумовских… — Он собрался с мыслями. — Что случилось? То и случилось. Сонька, негодяйка, — то есть Софья Осиповна, племянница, — караулила и подкараулила, захватила письмо от Елизаветы Кирилловны к вам — то есть, через Анну Кирилловну предназначенное. А в послании сем — недвусмысленное признание, что она в интересном положении…
Петр Федорович судорожно сглотнул.
— У Елизаветы Кирилловны… ребенок?
— Некоторым образом.
— То есть от меня?
— Надо полагать.
— Господи Иисусе! — И военный перекрестился.
— Донесли папеньке — а каков Кирилла Григорьевич в гневе, можете представить… Словом, Лиза заперта у себя в комнатах, лечится валериановым корнем, у папа приступ ярости, Сонька торжествует… Ничего хорошего, в общем.
Генерал потянулся к лафитничку:
— Вы позволите?
— Да, понятное дело, для успокоения нервов…
Выпили, снова помолчали.
— Что же делать мне? — глухо проронил Апраксин.
— Что же делать вам? — повторил Васильчиков. — В идеале — венчаться. Ваша-то супруга когда в монастырь?
— Да не раньше мая.
— Плохо, плохо. А нельзя ускорить?
— Нет, боюсь ея торопить, чтобы вовсе не передумала.
— Тоже верно…
Посидели еще какое-то время, выпили по третьей, и военный поднялся, чтобы уходить. Он придумал единственный возможный спасительный вариант в этой ситуации — попросить о помощи самого Потемкина.
Поскакал к нему, но дворецкий доложил: Александра Григорьевича дома нет, он уехал в Зимний. Что ж, пришлось написать ему письмо.
Лиза в ходе выяснения отношений с папенькой так разнервничалась, что упала в обморок прямо у него в кабинете. Слуги унесли ее в спальню, вызванный доктор Кляйн быстро привел Разумовскую в чувство, осмотрел, обстучал, пропальпировал и действительно констатировал беременность.
Папенька спросил:
— А нельзя ли, уважаемый Карл Иванович, как-то это… того?..
— Что? — не понял врач, посмотрев на фельдмаршала поверх очков.
— Ликвидировать, в общем?
— О, найн, найн, дас ист ганц унмёглихь — невозможно. Уголёвная статья! — замахал руками законопослушный немец.
— Я бы хорошо заплатил.
— Слюшать не хотель, нет! Я есть медик, а не убийц.
И аборт есть убийство.
«Всё с тобой понятно, рыжий пруссак», — проворчал украинец, отвернувшись, чтобы тот не слышал, и произнеся «пруссак» не с двумя «с», как положено для обозначения подданного Пруссии, а с одним, как у таракана.
Отпустив иностранца с Богом, президент Академии наук стал советоваться с племянницей — нет ли у нее под рукой бабки-повитухи, не такой щепетильной в вопросах прерывания беременности, как упрямый шваб. Софья Осиповна ответила:
— Е одна шаромыга, шельма… Та ты помнишь чи ни — шо произвела операцию баронессе Прозоровой после ея амуров с этим… як его?.. Таратайкиным, кажись…
— Суровейкиным, кавалергардом.
— О!
Дядя покривился:
— Говорят, после этого баронесса сделалась бесплодна и потом лечилась на водах. Нет уж, нам такого не надобно.
— Може, и без бабки, — продолжала рассуждать дама. — Треба, як у нас в Украйне делают — дивчину на сносях в бочку сажают с кипьятком. Ну, не с кипьятком, а с водой горячей дуже… Выкидыш обьеспечен.
— Думаешь, Лизка согласится?
— Тю-ю, «согласится — не согласится». Ты отец чи ни? Слово твое — закон.
— Чую, что в последнее время — не больно, слушаться не хочет. Из девицы сделалась ослица.
— Постарайся, дядю.
Но, конечно, дочка устраивать выкидыш отказалась категорически. Несмотря на слабость, заявила с твердостью:
— Папенька, родимый, что хотите со мной творите — проклинайте, высылайте в деревню и лишайте наследства, я на все согласна, но рожать буду. Под венцом ли с Апраксиным, нет ли — это уж другой разговор, — лучше под венцом, — я желаю иметь от него дитя,
— Ну и дура! — рявкнул Разумовский. — Я сего выблядка внуком не признаю. И живи с ним, где хочешь и на что хочешь.
— Проживу, небось. Петр Федорович мне поможет.
— Петр Федорович! — сардонически рассмеялся фельдмаршал. — Твоего Петра Федоровича я в Сибирь закатаю за прелюбодеяние с фрейлиной ея величества. Так что не надейся.
— Вы не сделаете этого, папа, — проронила дочка, собираясь то ли расплакаться, то ли снова лишиться чувств.
— Я не сделаю?! — Бывший гетман выпятил нижнюю губу. — Я не сделаю?! Сделаю еще как! Вы у меня все узнаете силу Разумовского. Шутки плохи со мною. Никому не позволю честь затрагивать моего семейства! — И ушел из покоев дочери, изрыгая проклятия.
А несчастная Лиза бросилась на подушки, обливаясь слезами.
В то же самое время до Потемкина дошло письмо от Апраксина. Подивившись тому, что произошло с его другом, новый фаворит не замедлил рассказать государыне сей пикантный сюжетец, сидя с ней за завтраком.
Было ясное мартовское утро. Солнечные зайчики прыгали по лаковым поверхностям мебели, хрусталю и золоту будуара царицы. За окном сияло голубое небо без единого облачка. На столе дымился свежесваренный кофе. У стола вилась любимая левретка императрицы — Земира.
Настроение у обоих любовников было легкое, безоблачное, как сегодняшнее небо.
— Петр Федорович удалец-молодец, — улыбнулась Екатерина, извлекая ложечкой содержимое яйца, сваренного «в мешочек». — Да и Лизонька такая красавица. Народятся у них прелестные детки.
— Надобно помочь обвенчаться им, — подсказал Потемкин.
— Я не против. Дело все в Аньке Ягужинской. Без ея ухода в монастырь ничего не выйдет.
— Разумеется.
— Так скажи Апраксину: мол, воздействуй на жену всеми силами. А уж мы свадебку закатим ему отменную. Лишь бы у невесты не было еще видно пуза.
Оба посмеялись. Ловко бросив собачке ломтик ветчины (та поймала его на лету), фаворит заметил:
— Главное, Петр опасается козней Разумовского. Разъяренный отец может бить челом вашему величеству.
У Екатерины вспыхнули игривые искорки в глазах.
— Так и что?
— Будет требовать наказать нашего наивного любострастника.
— Требовать? От меня? Разумовский? — Искорки в ее глазах разгорелись ярче. — Кто он такой, чтобы что-то требовать от российской императрицы? Шут гороховый. Даром что фельдмаршал. Так фельдмаршала получил как гетман Малороссии. Станет кочевряжиться — президентства лишу Академии наук. И отправлю в Батурин жить, чтобы не совал нос в столицы.
— О, Катрин, вы неподражаемы в своем гневе! — и, привстав, звонко поцеловал ее ручку.
45-летняя дама ласково улыбнулась:
— Может быть, и нам обвенчаться, Гришенька?
Просияв, 35-летний Потемкин покачал головой:
— Вы, должно быть, шутите, моя несравненная?
— Не совсем… Надобно обдумать… Ежели случится, ненароком понесу от тебя… я не исключаю…
Он склонился в подобострастном поклоне.
Между тем фельдмаршал оказался тоже не так-то прост. Испросив аудиенции у ее величества и прождав без ответа до середины марта, он ничтоже сумняшеся объявил сыну и мадам Чарторыжской, что берет назад свое родительское им благословение и не разрешает венчаться. Чарторыжская побежала к императрице. Та немедленно вызвала Разумовского к себе.
Бывший гетман Украины появился во дворце при параде, в орденах и лентах, шпага на боку и фельдмаршальский жезл в руке. А в другой держал треуголку с перьями. Вид имел суровый, воинственный.
Государыня вышла к нему, напротив, ласковая и добрая, с материнской улыбкой на устах. Пожурила мягко:
— Чтой-то вы, Кирилла Григорьевич, так распетушились? Сына обижаете. И мою любимую фрейлину. — Села в кресло.
Он ответил прямо, продолжая стоять:
— Так иного средства не видел достучаться до вашего величества.
— О, нехорошо шантажировать самодержицу русскую.
— Неприятно, согласен. Только я ведь что? Не по доброй воле, не по злому умыслу, а в позиции безысходной, видит Бог.
Хмыкнув, императрица осведомилась:
— Кто же смел вас поставить в сию позицию?
— Генерал-адъютант Апраксин, ваше величество. Ибо опозорил дщерь мою, фрейлину вашего величества. Осквернив не столько меня, сколько ваше величество.
Дама чуть заметно поморщилась:
— Те-те-те, фельдмаршал. Будет кипятиться. И разбрасываться словесами громкими. Я прекрасно знаю Апраксина. Он достойный муж и отменный воин. И амуры с вашей Лизонькой закрутил не по легкомыслию, а по страстной любви. И не то что согласен, а мечтает на ней жениться. В чем проблема?
— А проблема в том, что Апраксин в законном браке. И пока его супруга не ушла в монастырь, он прелюбодей по закону. И достоин самой жестокой кары.
Посмотрев на него сквозь лорнет, государыня спросила с легкой иронией:
— Это же какой, по вашему мнению?
Разумовский ответил жестко:
— И его, и ея отправить на покаяние в монастырь. Или даже постричь обоих.
Опустив руку с окулярами на колени и переменившись в лице, самодержица серьезно произнесла:
— Как же вам не стыдно, фельдмаршал? Люди идут обычно в святую обитель по велению сердца и души, дабы быть ближе к Богу, отрешиться от мирской суеты. Вы же предлагаете сделать монастырь каторгой, местом наказания. Говорить так грешно.
— Не грешно, — дерзко возразил бывший гетман. — Покаяние за грехи есть расплата, но и очищение.
— Сами вы безгрешны, Кирилла Григорьевич? — холодно взглянула царица.
— Я?
— Ну, не я же. Слухи доходили, будто бы живете с племянницей, аки муж и жена. Или нет? Сами не хотите покаяться?
Украинец позеленел.
— Врут. Наветы, ваше величество. Между мной и Софочкой всё безгрешно.
— Ой ли, ой ли? Под присягой на суде то же скажете? А поклявшись именем Господа?
Он смолчал. Встав, Екатерина проговорила:
— Словом, ступайте с миром, дорогой фельдмаршал. И не затевайте интриг. Чарторыжская пойдет под венец с вашим сыном. А Апраксин женится на Лизе сразу, как разрешат обстоятельства. Вот и весь мой сказ. — Повернулась, чтобы уйти.
— Нет, не весь, — снова заявил Разумовский с вызовом.
Самодержица обернулась.
— Что вы сказали?!
— Вы мне обещали, ваше величество.
— Что я вам обещала?
— Что коль скоро я благословлю Чарторыжскую с сыном, вы исполните любую мою просьбу. Хорошо, я повторно благословляю их. Свадьба через месяц. А теперь шаг за вами.
— Вы наглец, сударь! — вспыхнула царица. — Как вы смеете так себя вести с государыней? Что за гнусный торг?
— Вы отказываетесь от своих прежних слов, мадам?
— Прекратите говорить со мной в таком тоне.
— Значит, Петька Апраксин вам дороже судьбы сына великого князя — вашего внука Симеона? Странно, странно.
Дама поджала губы.
— Что же вы желаете от меня, Кирилла Григорьевич?
— Накажите Петьку. Как сочтете нужным. И мою непутевую дочку тож. Свадьбы их я не допущу.
— Я подумаю. Можете идти.
— Бесконечно счастлив слышать мудрые слова ваши. — Он склонился, витиевато помахав треуголкой.
Украинец обыграл немку.
И Екатерина, медленно пройдя к себе в кабинет, сразу распорядилась вызвать к себе Апраксина. А когда тот явился в Зимний, щелкнул каблуками, вытянулся во фрунт и стоял навытяжку, не мигая, тихо произнесла, обращаясь к нему на «ты» для большей проникновенности:
— Петр Федорович, голубчик… Не сочти за опалу или недовольство мое… Я к тебе и к Лизоньке отношусь по-прежнему с нежностью… и, придет время, поведешь ея под венец, ты не сомневайся… Но теперь должна… просто вынуждена поступить с вами по закону. Ты женатый человек, а она моя фрейлина. Свет меня не поймет и осудит, коли я одобрю ваши отношения. Я должна прислушиваться к мнению моего окружения и всего народа. Ибо мне ими править… Словом, по указу моему, Лиза Разумовская исключается из числа фрейлин. И полгода, что осталось до рождения вашего дитяти, проведет в монастыре в покаянии. Ты же выбирай сам: или год в монастыре, иль полгода в Петропавловке. Ничего иного предложить не могу.
Он не шелохнулся. А потом моргнул и выдохнул:
— Понимаю, ваше величество… Каюсь, виноват… И готов сказать в оправдание лишь одно: всё содеяно нами от большой любви. Я и Лизонька любим друг дружку, как Ромео и Джулия, как Азор и Земира…
— Знаю, знаю, — прервала его государыня. — И как человек не сержусь. Но как самодержица… Что ты выбираешь, Петруша?
Помолчав, он ответил:
— Полгода в Петропавловке.
Ласково пожала ему запястье:
— Так тому и быть. — А потом быстро отмахнулась: — Всё, ступай, ступай. Кошки на душе, сердце не на месте… Как же тяжело распоряжаться судьбами людей!..