1

Тоша приходил к ней в опочивальню третью ночь кряду, и они отдавались страсти необузданно. Словно молодые. То есть Тоша-то и есть молодой — 28 лет, а она считала, что ей только 45 — «баба ягодка опять». От таких бешеных ночей у нее даже возобновился нервный тик — начинало беспричинно трепетать нижнее правое веко. Палец к нему приложишь — перестает. А отнимешь — снова начинает.

Но зато по всему организму — сладкая истома. Полное блаженство. Все тревоги и неудовольствия предыдущих дней были перекрыты этим счастьем. Клин, как известно, надо выбивать клином.

Зубов тоже ходил довольный, удовлетворенный своей причастностью к жизни императрицы, тем, что он в фаворе. Сообщил, что брат Валериан полностью готов к путешествию на Кавказ и отбудет сразу после бала в честь тезоименитства Елизаветы Алексеевны.

Завтра бал. Новые платья для царицы все уже готовы. Гавриил Державин, по его докладам, обустроил действо наилучшим образом — от оркестра и фейерверка до балета и ужина. Будет больше тысячи приглашенных. Хорошо бы еще погода не подвела: без прогулок по парку впечатление выйдет смазанным.

Встала, как всегда, в шесть утра. Бодрая, веселая. И пила кофе с удовольствием.

— Что толкуют в городе, Захар?

— Так ведь что толкують, ваше императорское величество? Никаких происшествий, акромя сегодняшних похорон генерала Бецкого.

Вроде бы в душе порвалась тонкая струна.

— Как, его разве не похоронили еще?

Знала же, что нет, просто отгоняла от себя эту мысль.

— Нынче отпевание, а затем уж и погребение, как положено, — Он перекрестился.

— Да, конечно, ведь четвертое на дворе. Похороны четвертого.

— Говорять, архаровцы караулять Невскую лавру ажно сугрева. Дабы избежать беспорядков.

— Да какие ж беспорядки, Господи, прости? Бецкий — не карбонарий, не якобинец, даже не масон. И толпе малоинтересен.

Но Захар Зотов не согласился:

— Э-э, масон не масон, дело же не в ентом. От скопления публики мало ли чего ожидать! Где толпа — там и беспорядки.

Государыня фыркнула:

— Ты уж больно суров, как я посмотрю.

— Я порядок во всем люблю. Кажный сверчок знать должен свой шесток. Ежли кажный знаеть — тут приходить спокойствие и всеобчая благодать. А когда толпа, бестолковщина и стихия — всё идеть кувырком, и никто не отвечаеть за жисть другого.

— Фуй, нагнал страху-то!

— Нет уж, пусть архаровцы наблюдають. Так оно спокойнее.

— Я не возражаю, пускай.

Просмотрев газеты и не обнаружив в них ничего занятного, самодержица села за ответное письмецо в Париж Мельхиору Гримму. Хоть последний был и немец, переписка шла у них по-французски.

«Милостивый государь!

Получила Вашу весточку третьего дня, но текущие события не давали сосредоточиться должным образом, чтобы взять перо в руки. Это Вы — философ и литератор, сочиняете в любой обстановке, мне ж нужны успокоение, тишина и порядок в мыслях.

Рада сообщить Вам, что союз Австрии и России — дело решенное и ни для кого боле не секрет. Сами понимаете наши грандиозные планы. Излагать их не стану, ибо доверять бумаге столь серьезные вещи было бы весьма легкомысленно с моей стороны, даже при условии особой надежности императорской почты. Лишь одной строкой: мы обязаны сохранить status quo в Европе и пресечь любые поползновения на него. А пока — будьте осторожны в своем Париже, обходите сборища стороной и не покидайте жилища в темное время суток. Я ведь так привыкла к Вашим корреспонденциям и уже не мыслю жизни без них. Постарайтесь не огорчать русскую царицу.

Завтра празднуем тезоименитство Елизаветы Алексеевны (в лютеранстве и девичестве — Луизы Марии Августы), несравненной супруги Александра Павловича, моего любимца. Ей уже (или, лучше сказать, всего) 16 лет, а супругу — 18. Что за чудная эта пара! А когда они выходят в круг танцевать, то никто не может отвести глаз! Я горжусь своим внуком, тем, что воспитала его в лучших европейских и русских традициях, и надеюсь увидеть в нем продолжателя всех моих начинаний. Я уверена: этот человек на престоле принесет России, Европе и всему миру только благо. Да хранит его Бог!

В Петербурге наконец-то спала жара, после дождика дышится полегче, и установилась лучшая для меня погода, на границе лета и осени: теплая, приятная, добрая. А про позднюю осень и зиму думать не хочу; я всегда была подвержена сезонным простудам, и одна мысль о новых ангинах повергает меня в уныние.

А за сим прощаюсь. Будьте здоровы и веселы.

Ваша Екатерина.

Р. S. 31 августа, накануне осени, в возрасте 91 года, испустил дух мсье Бецкий. Он давно болел и последние 10 лет был, скорее, в маразме, чем в себе. Царство ему небесное!»

Сообщила о Бецком как бы между прочим. Чтобы показать: эта новость для нее неважна, маленький штришок в повседневной жизни; пусть никто, в том числе и Гримм, не подумает, что нелепые сплетни об их родстве могут иметь под собой хоть какую-то почву. Ибо так, как она о Бецком, об отце не пишут.

Доложили, что в приемной дожидается генерал-поручик Голенищев-Кутузов, вызванный по ее желанию. Государыня разрешила:

— Пусть войдет.

Тот был грузноват и с одутловатыми брылами, что свидетельствовало о неважной работе сердца. Правый глаз закрывала черная шелковая лента; вспомнила Потемкина — у того правый глаз тоже был незряч. (Но, в отличие от Кутузова, бывший фаворит Екатерины окривел не в бою, от противника, а в какой-то пьяной драке, о которой он старался помалкивать.) Как положено по статуту, у воротника генерал-поручика был Георгиевский крест второй степени за турецкую войну.

— Ну-с, Михайло Илларионыч, заходи, голубчик, — подала ему руку для поцелуя. — Как жена, как дочурки — радуют?

— Благодарствую, матушка-императрица, счастлив с ними безмерно. Панечка родила мне внука, дорогого Павлушу. Он пока что единственный из моих наследников мужеского полу.

— Ну, Бог даст, и еще прибудут. Да и ты, поди, сам нестар — завтра пятьдесят!

— Точно так, пятьдесят грядет. Только для зачатья-то деток будем мы с женой староваты.

— Ах, какие наши годы! Впрочем, это дело сугубо частное, тут монархи не властны. А над чем властны — тем и поделюсь. Вот тебе жалованная грамота. — И, надев очки, зачитала: за отличную службу царю и Отечеству и по случаю круглого юбилея, в вечное и потомственное пользование — 2 тысячи крестьянских душ в Волынской губернии. Подняла глаза: — А еще назначаешься главнокомандующим надо всеми сухопутными войсками, флотилией и крепостями в Финляндии. А еще — директором Сухопутного кадетского корпуса. — Посмотрела на него вопросительно: — Рад ли, нет ли?

Несмотря на животик, он довольно резво опустился на правое колено и облобызал ее руку.

— Матушка-государыня, рад безмерно! Ибо даяние из дланей вашего величество есть благодеяние, а такие награды, коих удостоен сегодня, превосходят все мои смелые мечты!

— Вот и превосходно. Поднимайся, голубчик. Можешь сесть напротив. И, отставив высокий штиль, потолкуем сурьезно.

Разговор пошел о необходимости укрепления воинской дисциплины в северных частях, прикрывающих Петербург, и об улучшении воспитания кадетов. У Екатерины вырвалось:

— Прежде, при Бецком, дело обстояло неплохо. Он не слишком вмешивался в военную подготовку, уделяя внимание общему развитию, дабы будущие офицеры вышли из Корпуса образованными людьми, знающими несколько языков, музыку, живопись, политес… Но Иван Иванович вынужден был уйти из директоров по болезни. И последние десять лет там политика изменилась: много, слишком много муштры, что идет в ущерб гуманитарным наукам.

Покивав, Кутузов ответил:

— Бецкий — просветитель Божьей милостью. Я надеюсь успеть на его панихиду нынче.

Самодержице это не понравилось. Сдвинув брови, проговорила холодно:

— Стало быть, торопишься? Я могу немедля завершить нашу встречу.

Генерал-поручик смутился:

— Ваше величество не так меня поняли. И прошу прощения, коли выразился двусмысленно. Главное для меня — ваши наставления, пожелания и приказы. Остальное — второстепенно.

Дама потеплела:

— То-то же, голубчик. Впредь следи за своими словами. Нам, царям и военным, ни к чему двусмысленность. А про Бецкого скажу так: он, конечно, мой соратник в прошлом и входил в самый ближний круг, но потом мы слегка рассорились и не виделись больше десяти лет. Похоронят его достойно, но устраивать из его панихиды пышную церемонию, с пафосными речами, мне бы не хотелось. Comprenez-mois?

— Mais oui, madame. Je réviserai mes propos.

— Parfait![59]

Говорили еще минут сорок. Михаил Илларионович изложил свои взгляды на возможное улучшение воспитания сухопутных кадетов, и царица в целом их одобрила. В завершение распорядилась:

— Три недели для ознакомления с жизнью Корпуса. — Заглянула в календарь. — Двадцать пятого сентября жду тебя с докладом. Мы обсудим неотложные меры, я их поддержу, и, наладив дело, с Богом отправишься в Финляндию.

Щелкнул каблуками сапог:

— Слушаюсь, ваше императорское величество!

— Ну, ступай, ступай, mon ami[60].

Он да еще Суворов — на обоих я могу положиться. Эти не предадут никогда. Преданы мне безмерно, как когда-то братья Орловы, а теперь — братья Зубовы. Верная опора. Без опоры на армию ни один монарх не высидит и минуты на троне. Правит тот, чей авторитет признан армией.

Интересно, кончилось ли уже погребение? По часам, должно. Ничего, пройдет без меня. «Бецкий, Бецкий»! Ну и что, что Бецкий? Тоже мне, великая птица! Предпочла бы, чтобы дольше прожил не Бецкий, а Потемкин. Даже притом, что последний нагло изменял мне. Даже притом, что, возможно, Бецкий — мой отец по крови… Господи, прости!

Отчего дети так всегда суровы к родителям? Если предстоит выбор, то предпочитают возлюбленных матери и отцу? Несмотря на то, что возлюбленные могут запросто разлюбить, а отец и мать любят бескорыстно…

Бецкий меня любил. И моих детей — Павла, Лешу. Был им словно дедушка. Требовательный дедушка.

Столько для меня и моих детей сделал, я же не пошла на его погребение!

Но, с другой стороны, сам Иван Иваныч не рассердится уж, а для сплетен лучше не давать повода. Нет Иван Иваныча — и стыдиться некого. Если только Бога.

Доложили, что в приемной ждет аудиенции архитектор Соколов.

— Позовите.

Он вошел — небольшого роста, щупленький, взволнованный, лет примерно 45, с папкой чертежей. Церемонно склонился.

— Добрый день, Егор Тимофеич, голубчик. Я заставила тебя долго ждать?

Тот конфузливо улыбнулся:

— О, отнюдь. Еле сам успел к назначенному часу. Чуть ли не загнал лошадь.

— Отчего же так?

— Был на отпевании Бецкого.

Государыня отвернулась, подошла к окну, посмотрела в сад.

— Не боялся опоздать на встречу к императрице?

— Как же, чрезвычайно боялся. Но и не пойти в церковь тоже не посмел! Столько я работал под началом Иван Иваныча! Обучался при Канцелярии от строений, коей он руководил. Возводил под его приглядом здания в Петергофе. А затем был помощником архитектора Фельтена Юрия Матвеевича на строительстве главного корпуса Академии художеств, возглавляемой опять же Иван Иванычем…

— Понимаю, да… Ну, так расскажи, как прошло отпевание? — Повернулась к нему лицом.

— Благостно, красиво. Архимандрит очень задушевно сказал: дескать, на таких людях, как Бецкий, русское государство держится — честных, самоотверженных, преданных своему делу. Дескать, Бецкий — человек эпохи Петра Великого и впитал в себя заветы Петра. Воспитал не одно поколение русских людей, и мужчин, и женщин, — тех, кому жить в следующем веке и кому составлять грядущую славу России!

— Кто еще выступил?

— Я на панихиду-то не остался, еле выстоял до конца отпевания и помчался к вашему величеству.

— Ах, ну да, ну да. Что ж, давай, показывай свои чертежи. Сделал, как велела?

— Постарался уж. — Он открыл заветную папку.

Самодержица увидела изумительно красивое здание с колоннами, а на крыше располагались скульптуры. Речь шла о доме Императорской Публичной библиотеки[61]. Та была учреждена высочайшим повелением Екатерины в мае текущего года: русские войска, захватив Варшаву, в качестве трофея вывезли 400 тысяч томов польской публичной библиотеки, собранной братьями Залускими. Много книг добавили уже в Петербурге. Так составился основной фонд этого хранилища. И ему требовалось обширное помещение.

— Очень интересно, — согласилась императрица. — Всё в таком классическом духе. Буцет украшением Невского и Садовой. Только объясни, чьи это скульптуры?

— Мыслю, что должны тут стоять статуи великих умов древности — от Гомера до Геродота.

— Это правильно.

Посмотрела проекты читальных залов, комнат со стеллажами, гардеробной и прочих служб. И осталась вполне довольна. Заключила:

— Что ж, оставь, Егор Тимофеич, свою папочку. Я еще покажу проект дельным людям. Обсужу, послушаю третье мнение. Но, надеюсь, что серьезных возражений не встретим. Средства выделим, смету утвердим, и начнешь строительство с будущего года.

— Был бы рад весьма. — Он откланялся.

Полистав проекты наедине, государыня широко зевнула, но идти спать не захотела и велела позвать к себе Королеву. Предложила ей:

— Отчего бы не прогуляться в садике? Что-то притомилась я нынче, хочется развеяться.

— С удовольствием, ваше императорское величество.

Небо было не хмурое — в облаках, но с большими просветами. Дул несильный свежий ветерок. Обе дамы шли по аллеям под солнечными зонтиками.

— Как ты думаешь, похороны уже завершились? — вновь затронула самодержица столь больную для себя тему.

— По часам — должны. Вы переживаете, что на них не поехали?

— Есть немного, — с легкой досадой призналась Екатерина.

— Вот и зря, совершенно зря, уверяю вас. Совесть ваша— как стеклышко. Ездили два раза — два раза! — к смертному одру его. Это ли не подвиг? Не отдание дани уважения? И простились, и закрыли ему глаза. Должен быть доволен оказанной честью.

— Но проделала это тайно — по известным тебе причинам. А в глазах общества выйдет что же? Близкого к трону человека не почтила своим присутствием в церкви и на погребении. Буду выглядеть чересчур черствой, нет?

— Ах, оставьте, ваше величество, ради Бога! Странные рефлексии. Осуждать монарха никто не смей. Как монарх решит — так и правильно. Коли не приехали — значит, были заняты важными делами. И пускай чернь заткнется.

— Фуй, как грубо, Анна Степановна!

— Может быть, и грубо, да верно.

Обогнули пруд и увидели издали идущих по боковой аллее камер-юнгфрау Перекусихину и какую-то маленькую даму с платком у глаз.

— Кто это там с Марией Саввичной? — удивилась императрица.

— Не могу понять — слишком далеко. И к тому же лицо закрыто.

Но по мере сближения обе поняли: это Глаша Алымова, ныне Ржевская. Та при виде Екатерины вовсе разрыдалась:

— Государыня-матушка, как же тяжело! Мы похоронили Иван Иваныча!

— Знаю, знаю, Алымушка, и сама в печали, — обняла бывшую свою фрейлину. — Добрая душа!.. Успокойся, милая: что ж поделаешь? Бог забрал — значит, срок пришел. Да и возраст уже приличный — больше девяноста годков!

В разговор вступила Перекусихина:

— Еду по Литейному, на углу Невского вижу коляску Ржевских, в коей Глафире Ивановне дурно: кучер сбегал за аптекарем Фельдманом — находились, по счастью, рядом с его фармацией, — и они приводят бедняжку в чувство. Слава Богу, быстро очнулась. Говорит, с похорон Бецкого. Я и предлагаю: едем со мной в Таврический, и расскажешь ее величеству, как всё было, из первых уст.

— Сядем на скамеечку.

Несмотря на то, что Глафире исполнилось уже 37 и она была матерью пятерых детей, выглядела Ржевская очень молодо — больше тридцати вряд ли дашь. Этому способствовал ее малый рост и вообще миниатюрность, худощавость; тонкие пальчики прикладывали платок к маленькому носику и маленьким пухлым губкам.

— Ах, да что рассказывать!.. — прошептала она со вздохом. — Похороны — они и есть похороны. Всё по заведенному образцу — отпевание, речи. А Иван Иваныч лежал в гробу такой незнакомый, страшный. Вроде бы не он, а его восковая кукла. — Женщина опять разрыдалась.

Кое-как, общими усилиями, ее успокоили.

— Много ли людей собралось? — задала вопрос самодержица.

— Да, немало… В церкви было невероятно душно, многие стояли даже на паперти. Члены Сената и дирекция Смольного института в полном составе. Наших видела несколько персон из первого выпуска — в частности, Нелидову, Рубановскую… Из шляхетского корпуса также, Академии художеств, воспитательного дома…

— О-о, солидно, солидно, — оценила Протасова.

— А цветов, цветов! Целая гора потом выросла на могиле. И еще запомнила слова господина Державина перед погребением: «Бецкий, поддержанный в его начинаниях матушкой-императрицей, факел возжег милосердия и просвещения на Руси, и лучи этого факела не погаснут боле никогда!»

— Да-с, Державин — пиит от Бога и плести словеса большой мастер, — согласилась Екатерина. — Словом, ты считаешь, вышло всё пристойно?

— Очень пристойно, ваше императорское величество. Даже думали, что вы будете.

Государыня отвела глаза:

— Я хотела, хотела, только голова что-то нынче кружится, и боялась почувствовать себя скверно в душной церкви…

— Ах, не дай Бог! Я сама едва выстояла, а потом уж, по дороге домой, потеряла сознание в коляске.

— А не хочешь ли со мной отобедать, Алымушка, помянуть Бецкого? Мы давно ведь с тобой не виделись и давно не болтали по-свойски.

Ржевская впервые слабо улыбнулась:

— Я премного благодарна за приглашение… Приняла б его с удовольствием, но боюсь, что муж с детьми станут волноваться. Я и так поехала на похороны при неудовольствии Алексея Андреевича — не желал отпускать одну, но и сам поехать не соизволил.

— Это пустяки, мы устроим как следует: напиши записочку, и пошлем ее к тебе в дом с нашим человеком.

— Да, в таком случае нет препятствий.

2

Для обеда Екатерину переодели в строгое темно-синее платье, а к прическе прикрепили небольшую вуальку: вроде бы и траурный вид, соответствующий поминкам, но, с другой стороны, ни один, не знающий о похоронах, не подумает, что кого-то поминают: просто немолодая дама и не должна носить яркие, кричащие ткани.

Сели исключительно женской компанией, из мужчин были только слуги. Ели мало, в основном говорили. Для начала подняли по рюмочке.

— Я хочу сказать, — начала царица, — об Иван Иваныче, вечная ему память. Он был удивительный, славный господин. Не без странностей — впрочем, у кого же их нет? Но оценивать надо не по странностям, а по той основной работе, сделанной индивидуумом, что осталась людям, что не забывается. Я не стану перечислять — все вы знаете: воспитательные дома, прочие, прочие учреждения, возглавляемые им… Главное другое: дух, которым наполнял Бецкий эти начинания. Дух человеколюбия, милосердия, жертвенности… Будучи холостяком, сколько он жертвовал другим! Тысячи, десятки тысяч рублей! Сам выплачивал многие стипендии, брал сирот на содержание, отправлял за свой счет повышать образование за границу… Делал не из желания собственной славы, выгоды, званий и наград. Просто по доброте душевной. Он желал, чтоб Россия прирастала образованными, дельными людьми. Встала по культуре народа вровень с остальными странами Европы. Это он считал своей миссией на земле. И во многом преуспел на такой стезе… Да, под старость его характер сильно подыспортился, мы с ним ссорились, но потом мирились… Потому что скверное быстро забывается, остается только хорошее. Так помянем же хорошего человека Бецкого, а по сути — князя Трубецкого, ибо он всегда был достоин этих титула и фамилии, — пусть ему земля будет пухом. Царствие небесное!

Все перекрестились и выпили, не чокаясь.

— Верные слова! — восхитилась Перекусихина.

— Очень, очень верные, — поддержала ее Протасова.

Только Ржевская-Алымова ничего не сказала, промокнув слезы, молча осушила бокал.

Подкрепились, и царица вновь заговорила:

— А теперь Алымушке слово.

Та потупилась, покраснев, как девушка:

— Да не знаю, право… Ваше величество так прекрасно обрисовали весь его светлый образ…

— Ты сама, от себя.

Закатив глаза, Глаша произнесла с некоторым надрывом:

— От себя, от себя… Я его любила! Очень сильно любила, да! — Слезы вновь закапали у нее с ресниц, но она сумела перебороть спазмы плача, шедшие из груди. — Потому что лучшего него мужчин я не знаю вовсе!..

— Вот те раз! — крякнула Протасова. — Даже лучше твоего мужа?

Все вокруг Алымовой иронично переглянулись. А она ответила без улыбки:

— Безусловно, лучше. То есть Алексей Андреевич — тоже замечательный в своем роде человек. Добрый, славный. Очень сильно любит наших детей, а особенно — дочечку единственную, Машеньку мою. И фигура он немалая в свете — вице-директор Академии наук, и стихи пишет… Я с ним счастлива… Только Бецкий — это совсем другое. Бецкий — гигант, титан, словно Леонардо да Винчи, словно Данте, — разумеется, в своей сфере. Он — звезда, а мой муж — комета…

Государыня по-доброму оценила:

— Ты сама пиит, как я посмотрю… Говоришь, как пишешь.

— Ах, не смейтесь надо мною, ваше величество, — опечалилась та. — Говорю, как чувствую. Сердцем говорю, но не разумом.

— Отчего ж не вышла тогда за Бецкого, коли он такая звезда? — с явной долей язвительности спросила Протасова.

Опустив глаза, Глаша проговорила:

— Сами знаете…

— Я?! — притворно удивилась камер-фрейлина.

— Оттого что вы, мадемуазель, и ваш дядюшка граф Орлов разлучили нас.

Королева вспыхнула:

— Это клевета! Видит Бог…

Но Алымова ее перебила:

— Ах, не поминайте Господа всуе, коли знаете, что сами неправы! Вы добились перевода моего в свиту его императорского высочества Павла Петровича, зная наперед, что из этого выйдет!

— Что же вышло?

— То, что его высочество сразу же воспользовался моей наивностью и беспомощностью — я ведь не посмела бы отказать самому наследнику российского трона!

Самодержица хмыкнула:

— О, Павлушка — он такой озорник, это верно.

— …и когда стало ясно, что затяжелела, — неожиданно твердо продолжила Глаша, — чтобы как-то замять это дело… вы нашли вдовца, старше на 20 лет, согласившегося взять меня на сносях, — Алексея Андреевича Ржевского!

— Да, я помню, именно так и было, — очень некстати влезла Перекусихина.

— Вас-то кто спрашивает?! — огрызнулась Протасова. — И вообще было всё не так! — Помолчав, добавила: — Главную роль сыграли не мы с дядюшкой, а мадам Де Рибас! Мы лишь помогли всё устроить с Ржевским — это правда. А интригу плела она, она, дабы разлучить Бецкого с Алым-кой и самой завладеть наследством Иван Иваныча после его смерти!

Все подавленно замолчали. Атмосферу разрядила императрица:

— Как бы там ни было, ты, Алымушка, вряд ли была бы счастлива с Бецким. Все ж таки 20 лет разницы с мужем — это не 60!

— 54, — уточнила Глафира.

— О, существенная поправка! — рассмеялась Екатерина. — Он годился тебе не в мужья, не в отцы даже, а в дедушки! Ну, допустим, был тогда еще крепок как мужчина. Но надолго ли? Год, другой — и всё. Ты же — юная, красивая, озорная — стала бы ему изменять с молодыми. Он бы ревновал. Может быть, выслеживал. Учинял скандалы. И твоя семейная жизнь превратилась бы в ад!

Ржевская сидела понурившись.

— Так что ни о чем не жалей, — подытожила государыня. — Как обычно повторял Кандид у Вольтера: «Tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes!»[62]

— Вы, конечно, правы, — слабым голосом отозвалась Глаша. — Только Бецкий с горя ослеп. А затем и вовсе его поразил удар…

— Значит, на роду было так написано, — веско заключила царица. — Некого винить. Сам виновен, что влюбился в молоденькую. Знал ведь наперед, старый дуралей, что в таком возрасте страстные амуры оборачиваются недугами. После семидесяти о душе надо думать, а не об алькове!

Все подобострастно зафыркали, кроме Алымовой: та молчала, как истукан.

— Ладно, о покойном — или хорошо, или ничего. А поэтому помянем еще раз светлой памяти Ивана Ивановича. — Государыня подняла бокал. — Спи спокойно, добрый, верный друг. Ты навечно в наших сердцах. И не нам осуждать твои порывы. В главном ты велик. И покойся с миром!

Выпили опять же не чокаясь, Глаша продолжала утирать слезы, но уже украдкой и не привлекая внимания.

Вскоре разговор перешел с Бецкого на другие, более приземленные, предметы, и обед превратился из поминок в рядовое застолье; жизнь брала свое, и никто, кроме Ржевской, больше не сожалел об ушедшем.

Только на прощанье самодержица подошла к Алымовой и украдкой сунула ей в руку нечто круглое, прошептав на ухо (сделав вид, будто бы целует ее):

— Это для твоего Павлуши. Распорядись для него на свой вкус…

Павел Алексеевич Ржевский, старший сын Глафиры, по ее легенде, якобы происходил от Павла Петровича, будущего императора российского…

Позже, уже в коляске, женщина разжала ладонь: там лежал золотой перстень с бриллиантами, потянувший не менее чем на 70 тысяч рублей.

3

Слава Богу, всё закончилось: Бецкий в могиле, скорбные церемонии прошли, и на сердце стало намного легче. Завтра пойду к заутрене, закажу еще одну заупокойную службу и сама помолюсь о его душе. Свечечку поставлю. Пусть ему теплее станет на небесах.

Я надеюсь, он меня простил. Если и считал своей дочерью, вряд ли мог в чем-то упрекнуть. Так, по мелочам. В целом же гордился, преклонялся, даже порой побаивался. Не у каждого дочь — императрица российская. Называемая при жизни Великой! Нет, ему я жизнь не испортила, даже несмотря на историю с Глашкой. Мне расстраиваться грех.

И потом я не виновата, что мой Павел оказался столь уж плодовитым — десять законных детей и с десятка два незаконных!.. Всех, кого я знаю, я облагодетельствовала примерно. А кого не знала — тут уж, не обессудьте, не моя вина.

Просто ему заняться нечем: лишь потешное свое воинство, празднества с балами да амурные приключения. Я его к кормилу не подпускаю, знаю, что наделает мерзких дел, как его покойный папаша — Петр Федорович… Лучше пусть сидит в Гатчине и детей множит — всё вреда меньше государству.

Трон же передать надо Сашеньке. Это решено. Под каким предлогом — мы еще обдумаем. Время пока есть.

А сегодня — только о хорошем. Надо отвлечься от грустных дум. Вечер провести легкомысленно, весело, словно никаких похорон не случилось. Похороны в прошлом — поскорбели, поплакали — баста! Мертвым — память, а живым — забота и счастье.

Всем приглашенным на этот вечер было разослано предуведомление, что, по распоряжению самодержицы, дамы должны быть в греческом (тоги, туники, сандалии, собранные в пучок волосы), а мужчины в цветных фраках с пестрыми жилетами. Мини-карнавал.

Собрались в экзотическом Китайском зале — тоже пестром, цветастом, с шелковыми занавесями, ширмами, картинками, безделушками, присланными из Китая, а посуда и вазы — все китайского фарфора.

Вышла императрица в греческом, очень похожая на изображения богини плодородия и живительной силы природы Деметры: белый плащ-пеплум, красная накидка, волосы скреплены диадемой-обручем, в левой руке — рог изобилия с фруктами. Шла по зале и, здороваясь с приглашенными, раздавала каждому виноградинки, сливы, райские яблочки. Небольшой оркестрик, сидя в углу, мелодично играл при этом из «Волшебной флейты» Моцарта. А закуски были только фруктовые и еще бисквитные пирожные с фруктами.

— Господа! — обратилась ко всем присутствующим государыня. — Мы сегодня прощаемся с летом. И вкушаем его дары. Радуемся последним теплым дням. На пороге — осень, грустная пора, а за ней зима, холода да вьюги. Осенью и зимой надо заниматься важными делами. А остаток летнего тепла проведем в праздности и веселье. Развлекаемся, дорогие друзья, пьем вино и слушаем чудесную музыку!

Села в кресло в окружении светских дам. Говорили о Моцарте, о его масонстве, о загадочной смерти четыре года назад — вероятно, от отравления.

— Не хочу сегодня о траурных предметах, — оборвала тему Екатерина. — Жизнь, свет, тепло — вот о чем беседуем.

Кто-то сообщил: внучка Ломоносова — Софья Алексеевна Раевская — ждет ребенка, но поехала с мужем, Николаем Раевским, в полк его драгунский.

— Как же, как же, знаю Колю Раевского, — покивала императрица, — он прекрасно показал себя в польской кампании, и Суворов немало его хвалил. Да и Соня — симпатичная девушка, дочка моего библиотекаря Алексея Константинова, я ее люблю. — Помолчав, добавила: — Только зря она поехала в этом положении. Ведь Нижегородский драгунский полк, в коем командир Коля, придан корпусу Валериана Зубова, на который возложена миссия — с персами сражаться. Будет жарко. — Съела виноградинку. — Ну, да Бог даст, всё у них обойдется[63].

Сделала знак Державину, чтобы подошел. Тот был в ярком гороховом фраке и коричневом жилете в белый горошек.

— Гавриил Романович, что-то ты невесел сегодня? Все мы тут радуемся теплым дням, а тебя словно из январского сугроба достали!

Дамы в окружении прыснули в свои веера. Стихотворец развел руками:

— Так ведь к вам — сразу же с поминок по Бецкому. Только и успел, что заехать домой и сменить траурный костюм на веселый.

— Фуй, опять поминки! — сморщилась царица. — Я же приказала на этом вечере — ни полслова о грустном! Ладно, так и быть, расскажи, но коротко: всё прошло прилично? Ты, я слышала, произнес вдохновенную надгробную речь?

Собеседник вежливо поклонился:

— Говорил, что думал и как сумел. Даже мысль возникла — написать стихи на кончину благотворителя. И уже родилась одна строфа:

Самодержица прицокнула языком:

— Что за прелесть это, любезный Гаврила Романыч! Краше и не скажешь. Сочиняй дальше, а потом целиком зачтешь. Я велю на его надгробье высечь слова: «Луч милости был, Бецкий, ты!» Хорошо, хорошо, молодец, голубчик! — А когда Державин ушел, тяжело вздохнула: — Прямо за живые струны задел. Сердце слегка заныло — настроение перебил. Ну да ничего, мы сейчас в картишки сыграем — отвлечемся, пожалуй.

В этот вечер резались в ломбер: Зубов и Екатерина против Де Рибаса. После нескольких партий оба выиграли у него 140 рублей, поделили поровну. Государыня посмеялась:

— Ты рассеян и не в духе сегодня, Осип Михайлович!

Тот ответил, как всегда, по-французски:

— Голова болит, если честно. Утром отпевание, похороны, а затем поминки. Но не пил, не ел много, зная, что придется мне покинуть застолье, ибо приглашен во дворец.

— Ах, бедняжка, бедняжка, понимаю. Как там наша Bibi? Убивается, поди, или ничего, держит себя в руках?

— Ничего, присутствия духа не теряет. Это коли Богу душу отдают невзначай, окружающие фраппированы бывают. А когда чьей-то смерти ожидаешь — по болезни его — изо дня в день да из года в год… А Иван Иванович умирал десять лет последних… К мысли о его кончине все привыкли, и не так было страшно.

— Да, намучились с ним родные… Но зато наследство-то Настя получит — дай Бог каждому!

Вице-адмирал покашлял в кулак:

— Так-то так, да не совсем так. Насте — и поместья, и дома в Петербурге и Москве, плюс 120 тысяч рублей серебром да ассигнациями…

— Ну, вот видишь, голубчик!

— …но зато на свои воспитательные дома генерал завещал 400 тысяч!

— Охо-хо, солидно! Впрочем, ведь мы знаем Бецкого: он всегда был чудак, чудаком и помер.

Покидая гостей, самодержица пригласила их на завтрашний бал в честь супруги внука. У себя в покоях не спеша разделась при помощи фрейлин, сполоснула лицо и легла на ложе. Вскоре в дверь спальни постучали, и возник Платон Зубов в пестром долгополом халате. Улыбнулся заискивающе с порога:

— Смею ли я войти в святая святых?

— Что ж с тобой поделаешь, демон-искуситель: проходи, пожалуй. — И откинула приглашающе простыню.

Развязав поясок халата, распахнул его и сбросил небрежно со своих мускулистых плеч, оказавшись перед царицей совершенно голым. Увидав его упругое тело и огромное вздыбленное достоинство, государыня с дрожью простонала:

— О, Майн Готт, что ты делаешь со мною, подлый совратитель… Ну, живее, живее, я сгораю от вожделения…

А потом, после всех утех, неожиданно разревелась — как-то так по-бабьи, исступленно и жалобно. Зубов испугался:

— Что случилось, Катя, дорогая, бесценная? Я неужто тебя обидел, сделал невзначай больно?

— Нет, ну что ты, что ты, душа моя… — всхлипывала она. — Я не от тебя… Просто вспомнила опять про кончину Бецкого… Вдруг действительно мой отец? Я же не поехала на его погребение, развлекалась в день его похорон, вот с тобой тоже согрешила… C’est villain, bassesse, je suis cochone, une sale cochone, une brute…[64]

Фаворит обнял ее за дряблые вздрагивающие плечи и прижал к груди:

— Полно, успокойся, родная. Ничего кощунственного ты не сделала. В церкви вот помолишься, причастишься, исповедуешься — и очистишь душу. Надо дальше жить. У тебя еще столько дел на благо России!

Женщина прижалась к нему плотнее:

— Ты мой утешитель! Как же хорошо, что я тебя встретила. Скрасил одиночество. Я ведь так одинока, Тошенька!..

— Ничего, ничего, любимая: я всегда с тобой!..

И они уснули, крепко-крепко обняв друг друга.