1

Утро было солнечное, жаркое. Растворенное в Таврический сад окно не спасало от духоты. Залетевшая огромная муха с изумрудным брюшком, истерично жужжа, обезумев, носилась в четырех стенах спальни, иногда с размаху ударяясь головой о стекло. На секунду смолкала, протирая лапками глаза, а потом опять начинала свой бессмысленный исступленный полет.

Вот мерзавка, каналья! Взять бы и прихлопнуть ее газетой. Но вставать не хочется. На часах половина пятого. И не царское это дело — бить газетой мух. А будить Захара тоже как-то глупо. Жаль, что Тоша ушел так рано. Он бы справился с надоедливой гостьей — не убил, а смахнул бы ладонью в незакрытую раму. Тоша добрый. Мой последний лапушка… После Гриши, казалось, никого любить больше не смогу. Но, как говорится, сердце не камень: топ coeur pas de pierre…

О, чертовка, кажется, затихла, выбилась из сил, больше не жужжит. Я сама такая же — толстая навозная муха. Бьюсь, бьюсь, попав в российскую западню. И жужжу, жужжу… Силы на исходе, а что сделано?

Ах, поганка, снова полетела. Mierde![36] Да еще дышать нечем. Вся ночная рубашка мокрая. Господи, какие мученья! Я, императрица, а страдаю от мелочей! Я императрица? Смешно. Тридцать три года на престоле, а в душе до сих пор смешно.

Муха, неожиданно найдя выход, радостно умчалась на волю. В спальне стало тихо.

А она между тем счастливей меня. Айн, цвай, драй — и уже на свободе. Божья тварь. Разве императрицы свободны? Столько кругом условностей! И десятки, сотни, тысячи устремленных на тебя глаз. Кто-то смотрит с любовью, кто-то — с недоверием, кто-то — ненавидя. И все время ждут: кто-то — милостей, кто-то — промахов, кто-то — смерти. Не дождутся! Бабушка у меня умерла в девяносто два. Значит, я как минимум проживу еще четверть века. И уйду в лучший из миров ближе к 1820 году. Передав бразды правления внуку Сашеньке. Моему любимцу. Это будет идеальный, высший образец просвещенного императора! С ним Россия не пропадет…

На часах только четверть шестого. Можно еще вздремнуть. Несколько глотков — и вздремнуть: от жары во рту абсолютная сушь… (А какая сушь может быть во рту абсолютного монарха? Ха-ха!) Фуй, по-моему, морс немного подкис. Не хватало еще расстройства желудка! Лучше — обыкновенной воды. Боже: выпила и опять вспотела. Что за август такой несносный, пекло — словно в Африке! В Царском Селе не было такой духоты. Жаль, что пришлось возвращаться в Питер: лето на исходе, надо заниматься делами. Первое из них — тезоименитство Лизоньки. 5 сентября, через шесть дней. Снова всё на мне: Саша слишком юн и неопытен, а от Павла ждать ничего хорошего не приходится, думает только о военных парадах, и Мальтийском ордене, вздорный человечек. Как его отец. Я всегда сомневалась, от кого тогда понесла, но теперь точно вижу: от Петра Федоровича. Яблочко от яблоньки, как известно… Думает, как тот, говорит, как тот, и живет, как тот. Если, не дай Бог, сядет на престол, и умрет, как тот. Боже мой, о чем это я? Господи, помилуй: смерти не желаю сыну моему!..

Встала, подошла к умывальнику, полила из кувшинчика на руку и смочила виски, лоб, глаза.

В молодости страдала от юношеских прыщей — все лицо было угреватое. Даже иногда приходилось неделями не показываться на людях. Но меня спасло тальковое масло: капля на чашку воды, смачивать кожу регулярно, раз в четыре-пять дней. Вскоре воспаления стали проходить…

Молодость моя! Люди вспоминают о молодости как о сказочном времени, я же ненавижу ее. Череда простуд — кашель, насморк, страшные ангины — месяцы в постели. Скверное отношение государыни Елизаветы Петровны — из-за перемен в ее настроениях, подозрительности и вздорности (а у сильно пьющих всегда так!). И еще мой несносный муж Петр Федорович…

Что напишут о нас потомки? Что Екатерина убила мужа? Я не убивала, видит Бог, что не убивала. Я желала только одного — чтобы он отрекся. Пусть бы ехал к себе в Голштинию и не появлялся больше в России. Но события тогда вышли из-под контроля… par les caprices du destin[37]… пьяная драка или что-то там вроде этого… В манифесте написали: «геморроидальная колика». Вскрытие показало, что сердчишко у него было маленькое и сморщенное, а с таким все равно долго не живут… Только Павел считает до сих пор, будто я виновна в смерти его отца. А себя — обделенным: лаской, каждодневной заботой матери, обвиняет меня в ущемлении его прав. Убежден, что российский трон должен был к нему перейти больше 20 лет назад, с окончанием моего регентства. Что б тогда сделалось с Россией? Турки с юга, шведы с севера, бесконечные польские бунты, а внутри — пугачевщина… Я со всем справилась неплохо. И никто не смог бы сделать лучше меня. Женское начало в политике предпочтительнее мужского. При условии, что царица окружает себя талантливыми мужчинами…

Снова прилегла на постель. Положила руку под голову и прикрыла глаза.

Фавориты — что ж? Государыни — тоже живые люди. И имеют возможность отобрать самых лучших. При наличии пробир-дамы уменьшается возможность ошибки. Бедная покойная Брюс не была в сем вопросе слишком уж строга, отдавалась процессу телом и душой, ей особенно нравились конные гвардейцы, и она рекомендовала их мне с неизменным рвением. А Перекусихина, что пришла ей на смену, слишком рассудительна. Слишком деловита. Словно коннозаводчик при выборе жеребца-производителя. Нет, конечно, внешние параметры тоже чрезвычайно важны, даже обязательны, но и ум, и сердце не стоят на последнем месте. С Тошей повезло в этом смысле. И в алькове неутомим, и поговорить есть о чем. Не Потемкин, конечно, но весьма неглуп. То, чего не знает, компенсирует сметкой и наитием. Далеко пойдет. При моей поддержке…

Бабий век, к сожалению, короток. Я его продлила за счет фаворитов. 66 — а еще не охладела к амурным шалостям. Года три-четыре — и всё, одинокая старость в несогретой постели. Хоть немного, но вкушу счастья.

Счастлива ли я? Я, вознесшаяся на российский Олимп, заимевшая всё, что ни пожелаешь? Власть, богатство, дивные дворцы, соперничающие с Версалем и Сан-Суси, дружбу лучших умов Европы, славу триумфатора, блеск и пышность свиты… И никто не знает, как мне тяжело — подчинять людей и лавировать в политике, возглавлять великую, но невежественную страну, полную холуйства и хамства, и страдать от отсутствия сыновней любви… Павел меня не любит. Леша Бобринский мною фактически сослан в Ревель, просится ко мне в Петербург и грозит жениться без благословения. Лиза Тёмкина, дочка моя любезная, счастлива с этим милейшим греком, Ваней Калагеорги, и забыла о матери. Разве это счастье? Я одна, одна на всем белом свете. Если бы не Тошины ласки, впору бы завыть от отчаяния…

Задремав, открыла глаза ровно в шесть. Чисто немецкая черта — просыпаться всегда в одно и то же время. Нет, бывали сбои, если сильно болела, но, когда здорова и в силе — как штык. Встала и накинула тонкий пеньюар, сшитый из настоящего китайского шелка, позвонила в серебряный колокольчик. Тут же заглянул камердинер Тюльпин и занес кофейник с пылу с жару. Вслед за ним Захар, как всегда, сервировал столик. Сливки, два поджаренных хлебца, ломтик сыра. Свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей». Самодержица надела очки, заглянула в сводку погоды: по прогнозам, пекло продлится до 10 сентября. Господи, как скверно! Отхлебнула кофе.

— Что толкуют в городе, Захар?

Тот, дождавшись ее каждодневного вопроса, с удовольствием закивал:

— Так ведь что толкують, ваше императорское величество? Тишь да гладь да Божья благодать. На Васильевском дом Баландина чудом не сгорел. Слава Богу, вовремя схватились тушить. Крыша даже не рухнула.

— Это хорошо.

— А еще, говорять, генерал Бецкий оченно плохи. Ожи-дають, что преставятся не сегодня завтра.

Чашечка в руке у Екатерины чудь заметно дрогнула.

— Как не вовремя! Не хватало нам еще похорон накануне дня тезоименитства!

Камердинер деликатно молчал. У Екатерины вырвался тяжкий вздох:

— Впрочем, все мы смертны, и Господь забирает тех, чей черед настал, вне зависимости от наших задумок. Похороны можно не устраивать шумно. А тогда день спустя провести бал, как положено. — И произнесла по-французски, чтоб Захар не понял: — Mais quell crampon! Il donne toujour des inquetudes![38]

Помолчав, сказала:

— Хорошо, иди. Пусть зайдет Королева.

— Слушаюсь.

Королевой императрица называла свою камер-фрейлину Протасову; та была смуглая брюнетка, и однажды графиня Головина пошутила на ее счет: «Черная, словно королева Таити». Прозвище понравилось.

Дама, появившись, присела в реверансе. Самодержица махнула платочком:

— Сядь, не мельтеши. Знаешь ли про Бецкого?

— Со вчерашнего вечера.

— Отчего же не доложила?

— Поздно было, ваше величество удалились уже в покои.

— По такому поводу не грешно и побеспокоить.

— Я не смела. — Анна Степановна потупилась. — Ваше величество оставались у себя не одни…

Государыня повела бровью:

— Ладно, не беда. Был бы Бецкий в памяти, я бы съездила попрощаться. Но ведь говорили, что в последнее время выжил из ума?

— Говорили всякое.

— Надо кликнуть Иван Самойлыча: пусть осмотрит недужного, после сообщит.

— Я сейчас распоряжусь.

В спальне возник доктор Роджерсон — лейб-медик ее величества. Коренастый шотландец, он имел красное лицо, что свидетельствовало о его пристрастии к пиву. Говорил по-русски с сильным акцентом.

— Доброе утро вашему величеству.

— Не такое доброе, если разобраться. Мой давнишний друг и сподвижник генерал Бецкий при смерти.

— Он давно болел. Десять лет назад перенес апоплексический удар и почти не ходил. А до этого полностью ослеп. И к тому же провалы в памяти…

— Возраст, возраст — девяносто лет или даже более.

— Я его осматривал по желанию вице-адмирала Де Рибаса год назад. Отвечал на вопросы внятно и просил меня сохранять его тайну в разговоре с вашим величеством.

У царицы брови прыгнули вверх:

— Тайну? Какую тайну?

— О его самочувствии. Если государыня-матушка поинтересуется, отвечать, что недомогает, но не так, чтобы очень тяжко, продолжая работать со своими секретарями.

Облегченно вздохнув, самодержица хмыкнула:

— Вот смешной старик! Будто я не знаю его состояния! Говорили, что когда он уже ослеп, но еще выезжал из дома, то привязывал к рукаву шелковый шнурок — и слуга в карете, разглядев приближающийся другой экипаж, должен был подергать и подать генералу знак, чтобы генерал мог кивнуть приветственно — сделав тем самым вид, будто зряч и увидел сам…

Доктор не разделил веселости госпожи и ответил хмуро:

— Это анекдот из светских гостиных, как мне представляется…

— Нет, а я верю. Он всегда был большой чудак. — Отвернулась к окну и сидела молча какое-то время. Наконец, сказала: — В общем, съезди, Иван Самойлович, сделай одолжение, осмотри его. А вернувшись, отчитаешься мне в подробностях.

— Как прикажет ваше величество.

В первый раз я увидела Бецкого в Сан-Суси, на балу в честь восшествия на престол короля Фридриха — Фридриха Второго, Старого Фрица… Значит, это был 1740 год. Мне тогда исполнилось 11 лет. А ему, Иван Иванычу, получается, 35… или 36… Он там был со своей сестрой, сводной, по отцу, и ее мужем — принцем Гессен-Гомбургским.

Я сидела с матерью и пила зельтерскую воду. А когда мой отец ненадолго нас покинул, отойдя для беседы с каким-то вельможей, перед нами появился стройный высокий господин в дорогом парике, явно из Парижа, с чисто выбритым и умело напудренным лицом. И сказал по-французски:

— Герцогиня, вы меня помните?

Мать моя отчего-то вспыхнула и пробормотала растерянно:

— Да, припоминаю… Шевалье Бецкий, если не ошибаюсь?

— Совершенно верно. Подполковник Бецкий, с вашего разрешения. Вы прекрасно выглядите, мадам. Там, тогда, в Париже, были совсем юной. А теперь распустились, словно маков цвет.

— О, благодарю.

— Это ваша дочь?

— Да, позвольте вам представить, мсье: старшая из моих детей — Софья Августа Фредерика.

Мне пришлось подняться и сделать книксен. Мать продолжила:

— Есть еще два сына, но они пока сидят дома с няньками.

Подполковник вскоре откланялся:

— Рад был возобновить старое знакомство…

— Да, я тоже, — проронила мама, но, по-моему, более из вежливости, нежели действительно.

Я ее спросила:

— Это кто, поляк?

— Нет, он русский.

— Русский? Русские живут в Санкт-Петербурге?

Та произнесла машинально:

— Русские живут в России, а Санкт-Петербург — это их столица.

— И давно вы знакомы с Бецким?

Мать взглянула на меня изучающее и слегка нахмурилась:

— Да, давно. Лет двенадцать, наверное…

А потом, четыре года спустя, мой отец получил письмо от императрицы Елизаветы Петровны с приглашением мне и матери посетить Петербург. Папа возмутился: почему не ему, а матери? И хотел сразу отказаться. Но все решили деньги, присланные с тем же нарочным из России. А затем и письмо от Старого Фрица: прусский король рекомендовал принять приглашение от ее величества из соображений высшей политики. Мой отец скрепя сердце согласился…

Перешла к себе в кабинет и взялась за чтение документов, принесенных накануне графом Самойловым — обер-прокурором Сената. Но сосредоточиться не смогла — и стоячий, спертый воздух действовал угнетающе, и тревожное в сердце чувство: он сейчас умирает, умирает, и помочь ему ничем невозможно!

Появился Тоша — Зубов Платон Александрович, на правах фаворита заходивший к ней без доклада.

— Бонжур, мадам.

— Бонжур, мсье.

— Как вы спали нынче?

— Из-за духоты скверно. Встала с головной болью.

— Мне Грибовский докладывал, что у Бецкого дела плохи. Я позвал Де Рибаса, он сидит в приемной. Соблаговолите принять?

Самодержица немного скривилась:

— Для чего? Он тебя поставил в известность?

— Говорит, что старик в сознаний, но довольно много спит и ужасно слаб, третьи сутки отказывается от пищи.

— Ну, вот видишь. Что еще могу нового услышать?

Зубов пожал плечами:

— Мне казалось, из первых уст… Может, пожелаете посетить умирающего?

Дама обронила негромко:

— Это лишнее.

— Мне казалось, — повторил Платон Александрович, — что такой близкий вашему величеству господин…

У Екатерины в глазах промелькнула злость:

— Кажется — крестись! Я сама решаю, кто мне близок, а кто нет.

Тот склонился в поклоне несколько наигранно.

— Мы с ним были в ссоре — разве ты не помнишь?

— Помню, ваше величество, но какие ссоры у разверстой могилы? Бог обязывает прощать…

— Ах, какие мы правильные нынче!.. Чтобы двор, а за ним и город снова зашушукались за моей спиной: у императрицы особое отношение к Бецкому… Понимаешь, о чем я?

— Да, само собой.

— Слухи надоели. Коли все узнают, что царица не была у смертного одра генерала, не пришла в церковь и на погребение, то решат, что слухи были только слухами.

— Гениально, как и все идеи вашего величества!

— Одобряешь?

— Просто восхищен! — И припал к ее протянутой ручке. Ручка была маленькая, пухлая, пахнущая кремом. Он поцеловал пальчики и запястье, ямочку ладони.

— Полно, полно, дружочек, — хохотнула императрица. — Не до глупостей нынче.

— Разве же любовь — глупость?

— Для любви тебе отведена ночь. Нешто мало?

— Вас готов любить бесконечно!

— Ах, лисенок, льстец! Пылкие слова, а на деле, поди, тискаешь по углам моих фрейлин?

— Mais vous n’y pensez pas! Как вы могли такое подумать! Я покорный раб, обожающий только вас!

— Хорошо, ступай. Вечер проведем вместе. А пока пора заняться делами.

Зубов встал с колен — рослый, широкоплечий, кровь с молоком. Не такой мощный, как граф Орлов, не такой котяра, как Потемкин, и совсем уж не такой пуся, как Понятовский… В каждом своя изюминка. Каждого есть за что любить…

Поклонился:

— Буду у себя в кабинете. Сам займу Де Рибаса: он недавно из Хаджибея, и пора завершать строительство порта. Там на месте продолжает работы этот голландец — инженер Де Виллан.

— Хорошо, мне потом доложишь.

Самодержица прошла в гардеробную, чтобы выбрать убор на первую половину дня. А затем долго одевалась в окружении нескольких знатных фрейлин: право расчесывать волосы государыне почиталось у них за великую милость.

У моей матери с Бецким были амуры. Нет, насчет Парижа не знаю — тайна сия покрытая мраком есть, и ни тот, ни другой никогда мне не признавались. Но в Москве, после нашего с ней приезда в Россию, были. Мы тогда поселились у него в доме — то есть даме его отца, князя Трубецкого, и однажды я увидела генерала (а тогда — полковника), выходящего из покоев маменьки. Он, заметив меня, даже растерялся, начал бормотать какую-то чушь о внезапном поручении от Елизаветы. В пять часов утра? В спальне герцогини? И вообще заметила, как они смотрят друг на друга. Взгляды красноречивее всяких слов…

В общем, если не отец он мне, то уж «отчим» наверняка…

Что он в ней нашел? Образованный, умный, светский — и она, провинциальная вздорная немецкая дамочка? Красота? Да, мила, изящна — в 744 году ей исполнилось только 32. Как и большинство немок ее круга — чересчур слезлива и сентиментальна. Пела и играла на арфе. Но ведь он не мог не увидеть, как она глупа! Просто непроходимо глупа! А когда ее пронзала какая-то мысль — мнимая обида, к примеру, — ничего не могло переубедить: топала ногами и визжала, как ненормальная, изрыгая чудовищную брань. Сколько я страдала от этих сцен в детстве, юности! Сколько получала пощечин! Неужели любовь затмила ему глаза? Мне всегда не нравились его пассии — та черкешенка, умершая при родах, от которой осталась дочь — Настя Соколова, Bibi. Тоже от него? Он и это скрыл. Записал на фамилию своего камердинера. Но воспитывал как родную. Выдал (не без моего покровительства) за того же Де Рибаса. Говорят, что составил завещание, где отписывал только Насте всю свою движимость и недвижимость, — кое-что да значит!.. Неужели моя сестра? Я и раньше задавалась этим вопросом, но ответа нет. Бецкий поражал всегда своей скрытностью. Видимо, в крови: от сознания того, что бастард, незаконный сын князя Трубецкого. Давшего ему, по совету Петра Первого, «укороченную» фамилию. Как и Гриша Потёмкин — Лизе Тёмкиной. Если слухи — правда, и Бецкий — мой отец, получается, что я тоже бастард, незаконная дочка герцогини… Цепь бастардов: Бецкий — я — и дети мои, Бобринский и Тёмкина… Кроме Павла. Впрочем, кто знает, может быть, и он — не от мужа, а от Салтыкова? Ха-ха!.. И еще вопрос: подтолкнул ли Бецкий императрицу Елизавету Петровну к мысли выбрать в невесты ее племяннику, Петру Федоровичу, именно меня? Знала ли она, что могу быть дочерью Бецкого? Видимо, догадывалась. Но такие мелочи вряд ли ее смущали: будучи сама дочерью Петра Великого от шалавой девки Марты Скавронской! Цепь бастардов! Кто законнее? Рюриковичи? Ну а Рюрик кто такой? Предводитель банды варягов-викингов — тоже мне, «голубая кровь»! Цепь невероятных условностей, ложных убеждений и слухов — вот что такое история. Победи Пугачев — создал бы свои сказки для народа. Дело не в самом человеке, не в его крови, а в легенде вокруг него. Кто смел — тот и съел!

Доложили, что фельдмаршал Суворов ожидает ее в саду, как и было оговорено накануне. Самодержица взяла зонтик-парасольку и в изящной соломенной шляпке с лентой, легком летнем платье медленно прошла галереей через Гобеленовую гостиную, повернула к боковому выходу из Таврического дворца. Ласково кивала гвардейцам, охранявшим ее покои. Добрая и мягкая дама, матушка-царица, справедливая и неспешная — этот образ ей всегда удавался на славу.

Воздух освежал кожу. Все-таки в помещении было слишком душно, а в саду, под деревьями, росшим по бокам пруда (а точнее, целой системы прудов, что соединялись с Лиговским каналом), и дышалось, и думалось необыкновенно легко. По дорожкам, посыпанным тертым кирпичом, двигалась неслышно, негрузно, несмотря на немалый вес; легкий ветерок обдувал открытую шею. Разглядела Суворова на одной из скамеек — он вскочил при виде императрицы, всё такой же живчик, невысокий, поджарый, в 66 своих лет. Ведь они ровесники — оба родились в 1729-м. Был в фельдмаршальском мундире со звездами, небольших сапожках и без парика. Совершенно седые волосы, редкие, и зачесаны от уха к макушке. Несерьезный хохолок-чубчик.

— Здравствуйте, любезный Александр Васильевич!

— Здравия желаю, матушка-государыня Екатерина Алексеевна!

Протянула руку для поцелуя, он с поклоном приложился губами к ее перчатке. Кожа под волосами на его затылке оказалась розовая, младенческая.

— Я устала сидеть в четырех стенах. Можем прогуляться по бережку. Вы не против?

— Как прикажет ваше величество.

— Я сейчас предлагаю, а не приказываю. Приказания будут впереди…

Шли какое-то время молча. Полководец ступал, ожидая первого вопроса царицы.

— Что там в Польше? Всё теперь, надеюсь, спокойно?

— В общем и целом — да. С мятежом покончено, дипломаты готовят договор по разделу территорий. Жаль, что не казнили главного злодея — Костюшко.

— Ах, оставьте, сударь, я от казни Пугачева не могу опомниться. Посидит в Петропавловке, отдохнет, никуда не денется. А потом видно будет.

— Воля ваша.

— Как живется в Тульчине?

— По-походному, но к зиме обустроим штаб-квартиру как полагается.

— Есть ли жалобы, просьбы, пожелания?

— Никак нет, всем довольны, и никто не ропщет.

— Ну, понятно: вы всегда всем довольны, Александр Васильевич.

— Я солдат, государыня, а солдатам же не пристало хныкать.

Подошли к очередной из скамеек, и Екатерина пригласила присесть. Посмотрела на Суворова изучающе:

— Ваша, фельдмаршал, версия — отчего я вызвала вас из Тульчина? Да еще принимаю в саду, вдалеке от чужих ушей?

Он ответил вдумчиво:

— Наиболее вероятное — новая кампания против турок. Дабы завершить начатое дело — то, что не успел воплотить князь Потемкин-Таврический. Я имею в виду взятие Константинополя. Следуя вашим указаниям, мы с вице-адмиралом Де Рибасом разработали стратегический план: я наземную его часть, Осип Михайлович — с моря. Всё готово, и хоть завтра в бой! За оплот православия, за Святую Софию — храм, оскверненный магометанами! Это символистично: ведь и ваше величество в прошлом — София Августа…

Самодержица улыбнулась:

— Только не святая… Это хорошо, что у вас план готов. Но отложим его реализацию на другое время. — Помолчав, сказала: — Ныне всем угроза истекает из Франции. Cette revolution est revoltante![39] Мало того, что казнили своего короля, так еще грозят свергнуть всех монархов Европы! Ну не наглость ли?

— Но они и Робеспьера казнили, якобинцы более не у власти.

— Это ничего не меняет. Где отсутствует законный монарх, там неразбериха и хаос. Наступление французов в Италии говорит о многом. Австрия и Сардиния потерпели поражение от какого-то выскочки-корсиканца! Как его? Napoleone…

— …Buonaparte, ваше величество.

— Вот-вот. Que le diable l’emporte[40], прости, Господи!

Оба при этих словах осенили себя крестами.

— В общем, австрияки ищут с нами союза. При нейтралитете Пруссии мы могли бы объединиться. Выгода двойная: ведь союзная Австрии Турция не ударит нас тогда ножом в спину.

— Несомненно, так. — Поразмыслив, Суворов задал вопрос: — Стало быть, в Италию?

Государыня подтвердила:

— Да, вначале в Италию. Нет, не завтра, не послезавтра, вы пока готовьтесь, изучайте карты, подбирайте дельных генералов, разработайте стратегию основных ударов. Ну, не мне вас учить, фельдмаршал. Надо быть готовым к следующему лету. Коли сложится…

— Ваше величество тут обмолвились, что Италия будет поначалу. Что ж потом?

Та мечтательно прикрыла глаза:

— О-о, потом… А потом должен быть Париж! — Посмотрела на него несколько игриво. — Я надеюсь, справитесь?

— Коли Бог здоровьичко не отымет, отчего ж не справиться? Чай, Париж — не крепость, штурмом брать не надобно.

— Я не сомневалась в вашем ответе, мой дорогой. — Вдруг захлопала в ладоши, как девочка: — Ой, смотрите, смотрите, из пруда выпрыгнула рыбка! Видели, видели?

Александр Васильевич заметил невозмутимо:

— Душно ей в пруду-то при таких-то погодах. Прыгает, чтоб глотнуть воздуху. — А в конце прибавил: — Из стерлядки знатная ушица по-архиерейски!

У Екатерины сморщился нос:

— Фуй, какой вы неромантический человек, право слово. Тут живая натура, трепетание жизни, а вы — про ушицу!

— Человек есмь сугубо практический и привык мыслить по-хозяйски.

— Понимаю, понимаю, конечно. И за то ценю. — Провела ладонью по его рукаву: — Как там наша Суворочка поживает? Николай Александрович говорил, будто рад безмерно.

Дочь фельдмаршала Наталья нынешней весной вышла замуж: фаворит императрицы Платон Зубов тем устроил счастье старшего брата Николая. Сам Суворов был не слишком доволен этим браком — он считал Зубовых пустыми вельможами, интриганами и льстецами, но протекция матушки-царицы оказалась сильнее нерасположения будущего тестя.

— Да, Наталья на седьмом небе, — сухо подтвердил он.

— Ну, вот видите — внуков вам родит вскорости, нешто плохо? А с женою помириться не думали?

По лицу Суворова пробежал нервный спазм:

— Вы же знаете, ваше величество, что сие невозможно в принципе.

— Ах, голубчик, вы такой сухарь, право! Ну, случился с дамой амур, увлеклась, голова вскружилась — с кем не бывает? По-христиански надо ее простить.

— В первый раз простил. Благо она раскаялась. Мы с ней обвенчались даже символистически в храме, дабы Бог освятил наш союз повторно. Но она же изменила мне снова! Даже не уверен, что родившийся сын Аркадий — от меня!

— Разве это важно? Главное — не чья кровь, а чье воспитание. Воспитаете его истинным Суворовым — будет сын настоящий.

Александр Васильевич сохранял молчание и сидел, нахохлившись. Самодержица сказала миролюбиво:

— Полно, полно дуться, мой дорогой. Дело ваше. Главное, что я ожидаю от вас — неизменные виктории на полях сражений. Вы великий военачальник, гений русской военной практики, слава русского оружия. Ваше имя вписано золотыми буквами в нашу историю. И хочу, чтобы вы не отвлекались от высших целей — от того, к чему Бог вас определил. Бог и я.

Понимая, что аудиенция окончена, полководец встал. Вытянулся во фрунт, щелкнул каблуками:

— Рад стараться, ваше императорское величество!

— Вот и славно. Бог с тобою. — И перекрестила, одобрительно ему покивав.

2

После обеда появился Роджерсон, рассказал о самочувствии генерала Бецкого:

— Думаю, счет уже на часы. Словом, коли ваше величество собираются с ним проститься, надо поспешать.

Государыня завздыхала страдальчески:

— Очень плох бедняга? Ничего нельзя сделать?

— Совершенно. Годы берут свое. Умирает он не столько от болезней и немочей, сколько просто от старости. Мир душе его!

— А в сознании?

— Как сказать… В основном почивает. Что-то во сне бормочет. А когда ненадолго просыпается, то вполне осмыслен, разговаривает практически здраво.

— И о чем же?

— Интересовался, знает ли царица о его состоянии.

— Ну а вы?

— Я ответил, что знает. Он мне говорит: «Не хотела ли приехать проститься?» Я ему: «Мне сие неведомо». Он мне говорит: «Вы ея увидите?» — «Вероятно, да». — «Так скажите, что хотел бы проститься перед смертью». И закашлялся. Так нехорошо, сотрясаясь всем телом… Мы его с Анастасией Ивановной напоили клюквенным морсом. Он затих и опять уснул.

Раскрасневшись, Екатерина вынула платочек из рукава и слегка промокнула капельки, вступившие у нее на висках и на подбородке. Врач поймал руку самодержицы и пощупал пульс. Озабоченно произнес:

— Слишком учащен. Может быть, пустить кровь?

Выхватив запястье, государыня огрызнулась:

— Ах, оставьте, доктор. Я вполне здорова.

— Нервные нагрузки…

— Никаких нагрузок!

— Если вы поедете к нему на свидание…

— Я еще пока не решила.

— Надо поберечься.

Видно, до папа, дошли слухи, как мама вела себя в Петербурге и Москве — эти амуры с Бецким, и когда она вернулась домой, тут же с ней порвал. Вскоре умер. Мать жила в Париже, проедая остатки своего состояния. Я бы с удовольствием помогала ей, но Елизавета Петровна зорко следила за каждым моим шагом, каждой тратой, а свободных денег у меня не было. Не могла! Сестры мои умерли во младенчестве, только братик Фриц дожил до седин — весть о его кончине появилась в газетах года три назад. А мама умерла за два года до восшествия моего на престол. Жаль, что не дождалась. Я бы поселила ее в Питере и назначила ей приличную пенсию. Ссоры ссорами, а родной человечек как-никак… Вот теперь Бецкий отдает Богу душу. То ли «отчим», то ли отец… Мы повздорили с ним лет пятнадцать назад из-за Глашки Алымовой: старый селадон, потерял голову, он тогда влюбился в выпускницу Смольного. Поселил у себя в дому. И мечтал жениться. Разница у них была в 54 года! Фуй, какой скандал! Нам с Bibi еле удалось ее выдать замуж за Алёшу Ржевского. Правда, он масон — только кто у нас теперь не масон! Главное, от Бецкого оторвали. С ним, беднягой, вскорости случился удар, от которого кое-как оправился, но зато ослеп окончательно… После той истории с ним и не общалась…

Жалко старика. Надо бы поехать проститься. Даже если и не отец — столько лет был при мне, у трона, столько сделал доброго для России! Основал воспитательные дома в Питере, Москве и губерниях, Смольный институт, много лет возглавлял Академию художеств и привлек Фальконета для сооружения памятника Петру. Мы всегда дружили. Я была на свадьбе Bibi и крестила ее детей… Надо бы поехать, надо, надо, но опять ведь пойдут разговоры про наше родство! Мол, похожа на него и вообще ношу черты рода Трубецких. Если б не была государыней — пусть, не страшно. Но царица не может быть бастардом! Если я бастард — значит, узурпаторша. Узурпировала власть дважды: сбросив с трона мужа, Петра Федоровича, и затем не отдав бразды правления Павлу — в день его совершеннолетия… Для чего мне это роптание? Меньше поводов для досужей болтовни — жизнь спокойнее. Прежде, чем уйти, я должна завершить два великих дела с Суворовым — реставрировать Бурбонов во Франции и очистить Константинополь от турок. Павел и Саша с Костей могут одни не справиться…

А поехатъ-то надо, надо. Как же не проститься? Он и Лешу моего, Бобринского любил, столько сделал для его воспитания в Кадетском корпусе… Разве только поехать тайно? Чтоб никто не знал и не оставалось никаких записей в камер-фурьерском журнале? Взять с собой в напарницы Королеву — эта не продаст. Надо всё обдумать как следует…

Размышления ее прервал Гавриил Романович Державин, председатель Коммерц-коллегии, но по-прежнему исполнявший обязанности кабинет-секретаря императрицы. Он всегда бы одет безукоризненно — в полном соответствии с этикетом, в парике, надушенный и улыбчивый. Шаркнул ножкой.

— Как идет подготовка к тезоименитству?

Тот ответил:

— Полным ходом, ваше величество. Все необходимые продукты закуплены, залы украшаются, а балет репетирует.

— Ода твоя готова ли?

— Да, вчерне готова. Но еще не доволен отдельными пассажами, буду улучшать.

— Улучшай, улучшай, голубчик. На тебя надеюсь. Мне-то недосуг вникать во все мелочи будущего праздника — ты уж постарайся.

— Уж не огорчу, сделаю как велено.

— Ты присядь, дружок. Дело есть. — Помолчала, пожевала губами. — Знаешь ли про Бецкого?

— Кто ж теперь не знает! Петербург — как большая деревня, все про всех всё знают.

— Похороны надо устроить скромные, но достойные. Привлеки к сему Федю Ростопчина и еще Колю Салтыкова. Скажешь — по моей воле. А с Архаровым я сама переговорю — похороним в Александро-Невской лавре. Отпевание там же, в Благовещенском соборе. Службу заупокойную пусть ведет кто-нибудь не очень высокий.

— Может, архимандрит Анастасий?

— А, законоучитель в Кадетском корпусе? Очень хорошо.

— Надо ли ожидать присутствия вашего величества?

Опустив глаза, самодержица сделала вид, будто ищет у себя на столе важную бумагу. Повозившись и пошелестев, снова обратила взор на Державина:

— Что, прости?

— Соблаговолите ли присутствовать на прощании?

— Недосуг, недосуг, голубчик. Да и чувствую себя скверно при такой жаре. А стоять в церкви в духоте вовсе не смогу. Упаду без чувств. Думаю, что проку от этого выйдет мало, верно?

— Совершенно верно, матушка-государыня.

— Ну, ступай, боле не держу. Если всё устроишь, как я желаю, награжу по-царски.

— Выше головы прыгну.

Как же надоело юлить и лавировать! Участь императрицы — самая печальная участь на свете. Не могу поехать на похороны к собственному отцу. Или названному «отчиму». Это все равно. Десять раз подумаешь: что кругом скажут, как сие расценят. Вечно на виду. Вечно под прицелом. Одинокая и несчастная. Стоят ли все богатства и власть тихого семейного счастья? Отчего невозможно то и другое одновременно? Я всегда хотела властвовать над другими. Будучи сто раз убежденной: там, где власть, там и деньги, там и персональное счастье. Анне получается. За одно расплачиваешься вторым. И теперь уж поздно что-то в жизни моей менять. Значит, на роду так написано. Так хотел Создатель.

Трон со временем передам Саше, а для Костика отвоюем Константинополь со Святой Софией. Как когда-то в древности — щит прибьем ко вратам Царьграда. Тем упрочим державу Российскую, дабы простиралась она от Балкан и Дуная до Камчатки и Русской Америки. Будет мощнее Римской империи, самое великое государство на свете.

Внучку Александру Павловну выдам замуж за шведского короля Густава Четвертого и тем самым обеспечу нашу безопасность на севере. Заодно поставлю командующим в Финляндии дельного генерала. Ну а Лешу Бобринского я женю на сестре Елизаветы Алексеевны — Фредерике Баденской. Вместе с ней пусть живет в Ольденбурге, в Йевере — это поместье мне принадлежит после смерти брата. Значит, передам сыну. Обеспечу мальчика и его потомство до конца их дней.

Эх, хватило бы только сил на свершение грандиозных планов! Язвы на ногах сильно досаждают. Может, соглашусь с греком Ламбро Качони — принимать ванны из морской воды. Роджерсон выступает против: говорит, что раны обеспечивают регуляцию кровяного давления, если они затянутся, кровь начнет приливать к голове и возможен удар. Ох, не знаю, кому и верить. Почему бы, если раны закроются, мне не делать кровопускания чаще? Тоша того же мнения. Вид замаранных кровью простынь сильно его фраппирует. Но, с другой стороны, если раны закроются, можно не успеть пустить кровь… Я должна дожить хотя бы до нового века. Чтоб уйти с легким сердцем, не волнуясь за страну, сыновей и внуков. Господи, сохрани и помилуй!..

Доложили, что аудиенции ожидает вице-канцлер Безбородко, говоря иначе — министр иностранных дел. Якобы со срочным донесением. Самодержица в ответ покивала благосклонно:

— Пусть войдет.

Александр Андреевич был в расшитом камзоле, парике пепельного цвета. Пухлые его щеки колыхались взволнованно:

— Ваше величество, я с дурной вестью.

— Что такое стряслось, голубчик?

— Шах персидский Ага Мохаммед-хан Каджар объявил ультиматум царю Грузии Ираклию Второму — разорвать Георгиевский трактат с Россией. Царь ответил отказом, ибо считает союз с нами главным в своей политике. И теперь мы узнали, что персидская армия вторглась в Грузию. Грузии на помощь двинулись войска Соломона Второго из Имеретии, но их сил явно недостаточно — перевес у персов более чем в пять раз!

— Ах ты, Господи! Мы ведь тоже не сможем ничем помочь — нам не до войны на Кавказе.

— Ваше величество, есть 13-тысячный Каспийский корпус, хоть и в стадии формирования, но все же.

— Помню, помню. Но 13 тысяч не выстоят. Сколько, говоришь, войск у шаха?

— По докладам, около 35 тысяч.

— Ну, вот видишь. Я ведь говорила, что не надо брать Грузию под свое крыло. Лишние заботы. Даром, что Грузия — одного корня со словом «груз»!

— Так Ираклий сам напросился. Как-никак православный, не хотел ходить под магометанами. Мы сочли лакомым кусочком — благодатный край и солидное влияние на Кавказе.

— Видишь, как оно теперь обернулось.

— Царь взывает о помощи. По Георгиевскому трактату, мы обязаны — и оружием, и войсками…

— Хорошо, оставь у меня все бумаги. Я должна подумать. Что-нибудь еще?

— Австрияки напоминают: ваше величество обещали до конца года рассмотреть вопрос о нашем союзе против Франции.

— Можешь им ответить: я намереваюсь в союз вступить.

Безбородко воскликнул радостно:

— Слава тебе, Господи! Мудрое решение!

— Да, тебе бальзам на душу: ты всегда был сторонник этой дружбы. Словно получаешь от австрияков барашка в бумажке…

— Ваше величество, как можно?!

— Ну, шучу, шучу. А насчет Грузии подумаю. Не держу— ступай.

Александр Андреевич откланялся.

Грузия, конечно, лакомый кусочек. Но когда он сам шел ко мне в руки — было бы грешно упустить. А сражаться за него с войском шаха — лишняя забота. Денег опять в обрез. И свободных генералов теперь не сыщешь, все при деле, каждый определен на ответственный участок. Разве что Зубова послать? Нет, не оторву от себя. Я Потемкина тогда оторвала — славу он военную мне добыл, а вот верность не сохранил, изменяя мне в походах почти что в открытую. Я в долгу тоже не осталась… Трещина тогда и пошла. А по₇ там он умер — на очередной из своих племянниц. Жить с племянницами — фуй, какой позор! Правда, Петр Великий, говорят, племянницами не брезговал. Но ведь что позволено Юпитеру, не позволено быку… Нет, Платошу не отпущу ни за что. А грузинцев тоже отдавать жалко — все-таки христиане… Голова трещит от таких забот!

Может, в театр съездить, развеяться? Что-нибудь веселое, несерьезное, для отдохновения? Тьфу ты: ведь сезон открывается только в сентябре. Ограничимся просто картами. За игрой в ломбер как-то забываешь о житейских невзгодах. Если не проигрывать крупно…

В будуар заглянула Королева — Анна Степановна Протасова:

— Вызывали, матушка-государыня?

— Да, одно нехитрое дельце… Дверь закрой плотнее. И садись поближе. Строго entr nous…

— J’écoute avec attention[41].

— После десяти, после карт, как стемнеет, мы с тобой incognito поедем на Дворцовую, 2. Понимаешь, о чем я?

— Разумеется.

— В темных плащах с накидками. Пусть коляска с закрытым верхом ожидает нас у выхода из дворца со стороны сада. И возьми кучера надежного, неболтливого.

— Может быть, Кузьму? Он немой.

— На твое усмотрение, душенька. Можно и Кузьму.

— Всё устрою так, что комар носу не подточит.

— Знаю — мастерица в таких делах. И за то ценю.

Бецкий был тогда камергером малого двора — у наследника императрицы Елизаветы Петровны — моего мужа, Петра Федоровича. Муж его уважал. Но интриги сделали свое дело — Бецкий и Елизавета рассорились, он ушел в отставку и уехал с маленькой Bibi в Париж. Говорят, закрутил амуры с молодой актриской Ипполитой Клерон — та ухаживала за девочкой, как родная мать… А в салоне мадам Жоффрен познакомился с Дидро и Вольтером… Он мне много рассказывал о тех временах. Говорил, что именно тогда понял, чем хотел бы заниматься на Родине — воспитать образованное третье сословие, на которое Россия сможет опереться. Ведь недаром Петр Великий не гнушался брать на многие солидные должности бедняков. И дворянство должно поделиться знаниями с народом. Только в просвещенной стране могут быть успехи!

Сколько он прожил за границей? Лет пятнадцать, не меньше. Настя стала уже девушкой на выданье. Подружилась с приехавшей в Париж собственной кузиной, вышедшей замуж за князя Голицына, нашего посланника в Вене. Так вчетвером они и ездили по Европе — Бецкий с Bibi и Голицын с супругой. Посетили Италию и Голландию, что-то там еще. А потом с княгиней случилась чахотка, и она умерла. Чуть ли не одновременно с нашей царицей Елизаветой… Я, конечно, быстренько напомнила мужу о Бецком. Петр Федорович не замедлил вызвать его в Россию, но Иван Иванович приходил в себя после смерти любимой племянницы и приехал не сразу, где-то ближе к лету. Петр произвел его в генерал-поручики, наградил орденом Александра Невского и назначил главным директором Канцелярии от строений домов его величества. Мы возобновили знакомство, я назначила Bibi своей камей-юнгфер. В двадцать два года выглядела она девушкой лет на шестнадцать, и отсюда мы со смехом называли ее Бэби или mademoiselle Bibi…

В будуар ворвался Платон — раскрасневшийся и взволнованный. С ходу пал перед государыней на колени:

— Матушка, дозвольте ехать в Грузию — персов бить!

Самодержица усмехнулась:

— Ух, какой горячий! В глазках прям огонь! Могут вместо пушек стрелять.

— Я серьезно, ваше величество. — Взял ее ладонь и легко погладил: — Катя, отпусти.

Отняла руку и слегка нахмурилась:

— Ни за что. О твоем отъезде не может быть и речи.

— Отчего не может?

— Ты мне нужен здесь. Нешто тяготишься моей любовью?

— Господи, помилуй! Я люблю всем сердцем.

— Вот и продолжай. На Кавказ отправим кого-то другого.

— Но кого, кого?

— Встань. Присядь. Я пока не решила.

— Может, моего братца Валериана? Он сражался в Польше у Суворова…

— …и насиловал польских девушек — знаем, знаем.

— Гнусные наветы! После ранения потерял ногу. Но не боевой дух! Он бы мог возглавить Каспийский корпус и с грузинскими силами выгнать шаха. Мы расширим границы нашей империи вплоть до Тибета!

— Если бы да кабы, да во рту росли грибы, то был бы не рот, а целый огород!

— Вы не верите в этот замысел?

— Замысел весьма химерический.

— Я готов представить выкладки и обоснования.

— Что ж, представь, посмотрим. — Наклонившись, похлопала его по щеке. — Мой скакун ретивый. Станешь скакать не на поле брани, а в моем алькове. Пользы будет больше.

Он, довольный, расплылся:

— Нынче навещу после карт.

— Нет, сегодня — пас. Накануне не выспалась, надо отдохнуть.

— Значит, завтра.

— Завтра и посмотрим.

Поручила Бецкому все заботы о Леше Бобринском. Правда, он тогда еще не был Бобринским, жил в семье у гардеробмейстера Васи Шкурина, но когда пришла пора отдавать в кадеты, подобрали ему фамилию. По названию сельца Бобрики в Тульской губернии, купленного мною для сыночка. И еще потому Бобринский, что, когда родился, то укутали его в шубу из бобра, дабы унести скорей из дворца — с глаз Петра Федоровича, полудурка, так и не узнавшего, что его жена родила от Григория Орлова…

Фуй, моя семейная жизнь! Пять лет после свадьбы я ходила девкой — и никто не знал. А когда Елизавета проведала, призвала врачей, и Петру произвели небольшую хирургическую операцию, после чего он смог стать мужчиной. Но к тому времени наши отношения безнадежно испортились…

Первые две беременности были от Салтыкова. Но утроба не держала этих детей. Павел удержался, но его отец не совсем понятен… А потом был Алеша Бобринский от Орлова. Так и записали: Алексей Григорьевич.

Бецкий докладывал о нем: скромный, слегка запуганный, но способный к наукам. Будучи кадетом, мальчик на воскресенье приходил к Бецкому, вместе они обедали и гуляли, а порой навещали меня в Зимнем.

Лучшим выпускникам Кадетского корпуса полагались золотые медали, но успехи Леши были не столь блестящи, и специально для него сочинили статус малой золотой медали…

А потом я отправила сына путешествовать вместе с его друзьями — по России-матушке и Европе. Бецкий разработал маршрут. И пересылал за границу деньги. А когда они перессорились — Бецкий, Алеша и его друзья, — я препоручила заботу о мальчике Завадовскому…

Бецкий, Бецкий! Столько вместе прожито, столько пережито! Помню, он пришел с мыслью завести воспитательный дом. Организовать приют, где бы принимались младенцы любого пола и происхождения младше одного года. Ведь нередко бедные неимущие девушки (или же замужние, но беременные не от мужа) убивали родившихся деток. А теперь могли бы анонимно их сдавать в приют. И младенцы изначально считались бы вольными. Первый дом создали в Москве — получилось. Повторили в Питере.

И затем — по губернским городам… Столько жизней тогда спасли! Все они обязаны Бецкому.

А потом он придумал Смольный институт…

Занялась изучением документов по вопросу о разделе территории Польши. К Пруссии отходил север — Гданьск и Гдыня — с выходом в Балтийское море. К Австрии — юг, вместе с Краковом. Центр — к России, превращаясь в три российские губернии. А на польской государственности ставился крест: правящий король Станислав Август Понятовский добровольно складывал свои полномочия. А куца бы он делся? Бывший фаворит Екатерины, пан Станислав королем-то стал по ее протекции, делал все, как она желала. Но не смог справиться со смутой под водительством Костюшко, и пришлось направить в Польшу Суворова, подавить бунт, а теперь, во избежание новых неприятностей, поделить страну на три части… Ничего, Понятовский не пропадет: будет жить в Петербурге, доживать свой век в роскоши и достатке. Пусть спасибо скажет и на том.

Да, раздел Польши явно всех устраивал. Кроме самих поляков. Ничего, смирятся. Ведь Костюшко сидит в Петропавловке, а других зачинщиков у них нет. Все смирятся, все. В том числе французы, как сдадутся Суворову. Он не проиграл ни одну из битв. Выиграет и битву за Париж!

Утомившись, прилегла отдохнуть. Очень быстро заснула, видела какие-то обрывочные картинки — Бецкий в Сан-Суси, молодой, холеный; вот уже идущий по залам Зимнего дворца, в вышитом камзоле, белых чулках и ботинках с пряжками, на которых блестят небольшие бриллиантики, со своей неизменной тростью (из-за хромоты); вот уже старик и в слезах, причитающий, что не сможет жить без Алымовой… Кажется, Алымова тоже полюбила — как отца, как дедушку, но не мужа. Что за мезальянс? Бецкий стал бы посмешищем. Или же счастливцем? Можно ли вторгаться в постороннюю жизнь? Даже если ты — царица всея Руси?

Приоткрыла глаза, посмотрела на часы возле изголовья кровати — обнаженная Психея с амурами возле циферблата — было десять минут седьмого. Кажется, жара стала меньше. Духота ушла. Надо подниматься, привести себя в порядок и надеть вечернее платье для карт. В семь придут друзья. Поиграем сегодня в бостон. Риверси и пикет надоели. В них всегда везет Пассеку и Черткову. А она сегодня возьмет реванш.

Подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение. Да, в последнее время слишком погрузнела. Стала догонять Елизавету Петровну — та вообще в последние годы еле передвигалась, без одышки не могла подняться по лестнице. Неумеренность в жирном и сладком, плюс пристрастие к алкоголю… Нет, сама Екатерина к вину не склонна. Рюмочка лафита для настроения. Никогда не пробовала курить. Но зато обожает сладости. И мужчин. Две ее слабости в жизни. Если не считать власти…

Нет, парик надевать не станет. Целый вечер париться? Этого еще не хватало. Чуть подправить волосы на висках и вколоть одну-другую шпильки в косу, что уложена на затылке. Так вполне достаточно. Платье шелковое, фиолетовое, с кружевным воротничком. Небольшие бусы. И всего два кольца. Обручальное золотое на левой руке — знак вдовства — и вот этот перстенек на правой. В тон к нему — сережки. Скромно и со вкусом. Не на бал, не на праздник, а всего лишь на вечерние карты. Ну-с, пора звать прислугу. Поиграю сегодня вволю.

3

Генерал Пассек был широкоплеч и массивен, русский Геркулес, 5 футов 8 дюймов росту[42], обладал пышными усами и всегда ходил слегка подшофе. В молодости поражал красотой, соболиными бровями и отличным умением скакать на лошади. К нынешним 60 годам чуть расплылся и подурнел, дряблые веки и обрюзгшие щеки превратили глаза в монгольские щелочки. В службу он ходил неусердно, с увлечением занимаясь только картами, лошадьми, молодой любовницей и побочным сыном. Но по-прежнему имел легкость в мыслях, острый язычок и оригинальные суждения по всем поводам. В ближний круг императрицы Пассек вошел в 1762 году во время переворота, вместе с братьями Орловыми сторожа Петра Федоровича в Ропше. И с тех пор пользовался полным ее доверием.

Точно так же относилась она к Черткову, ставшему при ней действительным тайным советником; человек неяркий, тихий, он сыграл одну из важных ролей при перевороте, охраняя ее величество при восшествии на престол. Говорил мало, но всегда по делу.

С ними с обоими, а еще, разумеется, с Платоном Зубовым, государыня обычно и составляла карточные партии.

В этот раз собрались по-семейному в Диванном зале. Слуги уже поставили на стол блюдо-кассу с фишками. Каждый взял по 120 штук и переложил их к себе в специальную коробочку.

Пассек вскрыл новую колоду, разделил на четыре доли и раздал участникам.

— У меня бостон! — объявил Чертков.

«Бостон» был валет бубен, по-американски считавшийся старшей картой. У кого бостон — сдает первым.

Сделали ставки по десять фишек, и Чертков принялся сдавать. Протянул снять налево сидевшему Зубову, а сдавал справа, начиная с Пассека, по две карты, и всего по 13. Вскрыл свою последнюю карту — это были пики, и они стали козырями.

Пассек доложил Екатерине, что играет в старшую масть.

Та, подумав, сказала:

— Пас.

Зубов тоже спасовал, и в игру вступил сам Чертков — против остальных. Взяв пять раз, с ходу выиграл кассу, получив с трех партнеров штрафные фишки.

— Фуй, — поморщилась самодержица, — вечно ему везет.

Тот ответил:

— В первый раз за сегодняшний день. Как с утра не заладилось, все потом валилось из рук. Началось с того, что разбил чашку с кофе и залил сорочку. Выехал в присутствие — у кареты сломалась ось. После заседания мы пошли пообедать в ресторацию — так гарсон, подавая блюда, подскользнулся, растянулся и рассыпал по полу наши порции. Ну не анекдот ли?

Карты сдавал Пассек.

— У меня тоже был трудный день, — отозвался Зубов. — Вице-адмирал Де Рибас так подробно рассказывал о строительстве порта в Хаджибее, что едва не сморил. А потом известие о войне на Кавказе! Даже не прилег на полчасика после обеда.

Пассек вскрыл опять пики.

— Я играю в червы, — сообщила царица.

— Принимается, — согласился Зубов.

Оба они стали парой, чтоб забрать кассу у обоих оставшихся. Самодержица взяла пять взяток, а Платон три. Но у них случился ренонс (то есть отсутствие нужной масти), и они снова проиграли.

— Говорят, Бецкий очень плох — неужели правда? — обратился Пассек к Екатерине.

— «Очень плох» — это мягко сказано. Не исключено, что уже и на небесах.

Все перекрестились. Пассек, вздохнув, заметил:

— Я Иван Иваныча недолюбливал за его правильность во всем. Человек не может быть столь безукоризнен.

— Вы преувеличиваете, Петр Богданович: будь он идеалом, не имел бы столько любовниц за свою жизнь, — возразил Чертков.

— Холостому не возбраняется.

— Отчего он никогда не женился? — живо полюбопытствовал Зубов.

Государыня пожала плечами:

— В молодости, не имея титула, будучи бастардом, не хотел на простой, а княгини да графини за него сами не пошли бы. А когда захотел на Алымовой, было слишком поздно.

— Это правда, что выращивал у себя в кабинете дождевых червей? — с хитрецой спросил Пассек.

— Нет, не дождевых, а совсем наоборот — шелковичных, — усмехнулась царица.

— И не в кабинете, а в отдельных покоях, — произнес Чертков. — Я бывал у него в дому, он мне сам показывал. Думал завести в России шелковую мануфактуру. А еще в другой комнате у него высиживались цыплята. Да, не смейтесь. Не под курицей, разумеется, а под светом ламп. Он переворачивал яйца каждые два часа. Говорил, что так делают в Голландии — производство курятины без наседок.

— Вот чудак!

Зубов хохотнул:

— Неужели высидел?

Самодержица подтвердила:

— Говорил, что да. Якобы из каждых десяти яиц получается не меньше семи цыплят.

— А по-моему, с курицей все же проще. Куры, что ль, в России перевелись? Может быть, в Голландии это и проблема, а у нас, слава Богу, хохлаток хватает.

В карты играли до десяти, с небольшим перерывом на чай и пирожные. По итогам кассу выиграли Пассек и Чертков и забрали у двух противников все их фишки. У разочарованной государыни опустились книзу кончики губ:

— Вы меня огорчили, господа. Впрочем, понимаю: это же игра. В следующий раз мы с Платоном Александровичем постараемся и разделаем вас под орех.

— Мы не сомневаемся, ваше величество, — добродушно оскалился Пассек.

Удалившись к себе в покои с Зубовым, получила от любовника нежный поцелуй и отправила на его половину. Помахав ладошкой: «Завтра, завтра, дружочек. Доживем до завтра…»

Может быть, не ехать? Что-то я устала сегодня. И жара, и дела как-то утомили. А потом этот проигрыш в карты. Не люблю проигрывать. Я должна быть первой, даже в мелочах. Я всегда была во всем первой. Правда, именуюсь Екатериной Второй, но тем выразительней calembour: «Екатерина Вторая во всем первая!» И поэтому тоже не смогла уступить престол Павлу. Добровольно уйти на вторые роли? Видеть, как сынок превращает Россию в Пруссию, и при этом ничего не смочь сделать? Нет, не потерплю. Я же не король Лир. И мои наследники смогут управлять только после моего ухода в мир иной.

Я не злая, просто честолюбивая.

Я не шла по трупам. Труп всего лишь один — Петра Федоровича. Но ведь я не убивала. И не отдавала приказа убить. Все произошло быстро и непреднамеренно. Стало быть, планида такая. Воля Господа. Или дьявола? Кто знает…

Нет, поехать к Бецкому надо. Несмотря на усталость. Попрощаться, если еще живой. Все-таки без него век Екатерины был бы не так ярок. Смольный институт один чего стоит! Бецкий предложил завести пансионат для девиц по примеру французского Сен-Сира. Ведь в России до меня женских учебных заведений не существовало. Бецкий написал план его устроения, обучения и устав. Принимались девочки с 5–6 лет и воспитывались до 18. Пригласил заведовать выпускницу Сен-Сира — Софью де Лафон. Ей тогда было около пятидесяти. А теперь почти 80! Но такая же шустрая и неутомимая…

Это было смешно, но несправедливо: девушки знали четыре языка, грамотно говорили и писали по-русски, разбирались в литературе, географии и истории, хорошо музицировали, танцевали и пели, рисовали, шили и вязали, знали много кулинарных рецептов… Что еще нужно для приличной невесты? Я потом лучших выпускниц сделала фрейлинами ее императорского величества… Ту же Алымову…

А еще Бецкий возглавлял Академию художеств, принимал в нее мальчиков всех сословий, кроме крепостных, бедных содержал за свой счет, отправлял на практику в Италию…

Положительно, надо ехать. Духом соберусь и поеду. Тяжело, мучительно, но необходимо. Я не думаю, чтобы Бецкий был моим отцом, но ведь все равно не чужой, право слово…

Королева-Протасова оказалась уже наготове. Сообщила:

— Экипаж и кучер у заднего крыльца.

— Ты в плаще с капюшоном — это хорошо. Помоги мне переодеться. Сумерки сгустились — можно в путь.

В кабинете Екатерины за книжным шкафом был устроен потайной выход — по примеру такого же во дворце Петра Федоровича в Ораниенбауме. Тот спускался по винтовой лестнице, чтобы развлекаться со своей любовницей — Лизкой Воронцовой. А Екатерина знала об этом от наперсницы и подруги — Катьки Дашковой, урожденной Воронцовой, то есть родной сестры Лизки… Винтовая лестница сделана была и в Таврическом. Первой шла по ступенькам вниз Королева, и свеча у нее в руке нервно вздрагивала. С осторожностью ступала императрица — в полутьме боясь оступиться и свернуть себе шею. Но пойти обычным путем было невозможно: каждый выход ее величества, каждый посетитель, каждое деяние скрупулезно заносились в камер-фурьерский журнал. Это правило завел Петр I. К окончанию правления Екатерины всех журналов накопилось более ста толстенных томов…

Потайная дверца открывалась в сад. В черной листве деревьев сказочно высверкивала луна. Темно-голубым отливала поверхность пруда, тишина стояла звенящая, лишь похрустывал тертый кирпич под подошвами туфель. Около крыльца находилась коляска, запряженная одной лошадью, а на козлах сидел возница.

Королева помогла самодержице влезть на ступеньку. Та, кряхтя, уселась, отчего рессоры жалобно взвизгнули. Вслед забралась сама Протасова. Наклонившись, хлопнула ладошкой спину кучера — трогай, мол. Тот взмахнул поводьями, и коняга послушалась, стала перебирать копытами.

В полном безмолвии выехали из сада и свернули на Воскресенскую улицу[43], шедшую вдоль Невы. Здесь еще попадались редкие прохожие, но узнать двух дам в коляске, с лицами, закрытыми — у одной капюшоном, у другой — накидкой, вряд ли кто-то смог бы. Вскоре пересекли Литейный проспект и по набережной Фонтанки двинулись к Неве. Слева началась решетка Летнего сада. «Кстати, решетку эту отливали под присмотром Бецкого тоже, — вспомнила Екатерина. — И в гранит одевали набережные при нем… Неужели не успеем и застанем только хладное тело? Mais pour la conspiration[44] я должна была выйти не раньше сумерек…»

Сразу после Летнего, переехав Лебяжью канавку, встали у парадного подъезда дома № 2 на Дворцовой (Почтовой) набережной. Это и был особняк Бецкого[45].

Господи Иисусе! Кажется, приехали. Даже пальцы слегка дрожат. Лишь бы не почувствовала Протасова, подавая мне руку. Не возьму, сделаю вид, что хочу спуститься сама. Уф, сошла. Хорошо, что не подвернула ногу. У двери лакей. Новый, я его не знаю. Видимо, уже Де Рибасом нанят. Прежний-mo, у Бецкого, был забавный. Вероятно, помер. Ведь ему и тогда уже явно перевалило за 70. Королева чтпо-то лакею говорит, я надеюсь — не о том, кто на самом деле прибыл? Пропускает с поклоном. Вот и славно. А внутри запах медицинский. Видимо, анис. И эфир. Как в больнице. Лампы светят тускло. Будто понимают, что хозяин при смерти. Будто бы скорбят. Поднимаемся по ковру на центральной лестнице. Спальня, если не ошибаюсь, рядом с кабинетом. Там же библиотека, зал с картинами. Он любил полотна «малых голландцев», были очень ценные. Вот и выход в висячий сад. Мы здесь с ним гуляли — обсуждали проекты создания коммерческого училища для купеческих детей, средства давал Прокопий Демидов…

Им навстречу вышла Bibi — то есть Анастасия Де Рибас, дочка Бецкого (может быть, приемная, может быть, родная…). Невысокая полноватая дама с сединой; карие глаза и пушок на верхней губе. Где-то за пятьдесят, вышла замуж уже в зрелом возрасте, в 35. Тем не менее стала счастливой матерью — родила испанцу двух дочерей, Софочку и Катеньку (их крестила сама императрица). Но Алеша Бобринский Настю не любил, называл Дерибасшей и всегда старался, чтобы им командовал или Де Рибас, или Бецкий, а не она.

Настя вытерла припухшие веки маленьким платочком. Самодержица обняла ее:

— Как он, душенька?

— Вроде бы получше. Попросил бульону и почти полтарелки съел, не без аппетиту. Даже разрумянился. Лег и опять уснул.

— Это хороший признак.

— Дал бы Бог, дал бы Бог. Мне так тяжело будет без него — от одной мысли, что его больше нет на свете.

— Все мы смертны, лапушка.

— Но от этого на душе не легче.

Проводила приехавших в спальню. На широкой кровати под балдахином, утонув в подушках, уронив костлявые руки на тонкое (по причине лета) одеяло, возлежал больной. Был он худ и страшен. А оранжевое пламя свечи, что горела на прикроватном столике, делала его лицо еще безобразнее. Некогда полнокровный мужчина, величавый, как и все Трубецкие, в молодости — ловкий фехтовальщик и наездник, фаворит парижских и петербургских салонов, превратился в высохшего, сморщенного старикашку с лысым черепом. Зрелище это угнетало.

Вроде он услышал, что к нему зашли. Пальцы нервно вздрогнули, и глаза открылись. Впрочем, видеть ничего не могли: из-за полумрака, из-за слепоты. Завозившись в подушках, дребезжащим голоском произнес:

— Кто здесь, кто? Настя, дорогая?

Де Рибас взяла его за руку:

— Я, мой свет, дорогой Иван Иванович. Но не только. Удостоила нас своим визитом матушка-государыня…

Бецкий затрепетал и слегка приподнялся на локтях:

— Ката? Ты?!

Государыня приблизилась к ложу и взяла его за другую руку; кисть была холодная, невесомая.

— Здравствуй, генерал. Вот сказали, будто прихворнул. Я решила проведать.

Губы умирающего криво растянулись, и возникло некое подобие улыбки. А во рту оказалось только два больших желтых зуба.

— «Прихворнул» — это мягко сказано. Видишь: умираю.

— Э-э, да брось ты на себя наговаривать. Вон какой огурчик. Отлежишься — встанешь.

— Не-ет, уже не встать. И поэтому молил Господа нашего Иисуса Христа, чтобы ты приехала. Видишь, Он услышал мои молитвы. Значит; Бог со мной.

— Бог с тобой, Бог с тобой, дорогой Иван Иваныч.

— Кто еще приехал?

— Фрейлина Протасова. Ты, наверно, помнишь: мы с ней всюду вместе.

— Здравствуйте, Анюта.

— О, вы помните, как меня зовут! Добрый вечер, Иван Иванович.

— Не такой уж добрый, если разобраться… Ну да все равно я счастлив — снова свидеться… нет, в моем случае это не подходит… встретиться и поговорить напоследок…

Самодержица наигранно попеняла:

— Что же ты хоронишь себя раньше времени? Вон бульон покушал, говоришь вполне здраво. Нешто умирающие так себя ведут?

Бецкий хмыкнул:

— Я не знаю, как себя ведут: умираю впервые.

— Вот и шутишь к тому же. Положительно, еще поживешь, нас порадуешь.

— Ах, на всё воля Божья. Ты надолго к нам? Не присядешь, нет?

— Сяду, отчего же. — Ей подставили деревянное кресло.

— Можно попросить остальных удалиться? Я хотел бы потолковать с матушкой-царицей tête-à-tête.

— Хорошо, голубчик, все сейчас уйдут. — И кивнула дамам.

Те с поклоном оставили спальню.

— Да, теперь нам никто не помешает. — Вновь взяла его за руку. — Что-то пальцы у тебя, как ледышки. На дворе такая теплынь! Может, попросить еще одеяло?

— Нет, совсем не нужно. Это внутренний холод — коченеют ноги, руки… Видно, так положено. Ничего, не переживай.

Просто помолчали. Он опять слегка улыбнулся:

— Как я рад, что теперь мы вместе. На душе спокойнее. Благодать такая…

Чуточку помявшись, государыня задала вопрос:

— Ты хотел мне сказать что-то очень важное?

— Да, хотел… — Бецкий задышал чаще. — Я хотел сказать… я хотел сказать, что серьезно, очень серьезно любил твою мама… Да, она порой бывала нелепа — и особенно в здешнем климате… Но я помню ту юную сильфиду, что явилась предо мною в Париже, около семидесяти лет назад… То видение я люблю до сих пор… и поэтому тебя полюбил… как дочь…

— Как дочь? — повторила Екатерина, наклонившись, силясь разгадать это «как»: то ли дань вежливости, то ли истина?

— Я не слишком дерзок, ваше величество?

— Ах, оставь эти церемонии. Будучи в амурах с моей матерью, ты мне… как отец!

— Как отец? — Он переспросил, подражая ее интонации.

Оба рассмеялись. У Ивана Ивановича вырвался вздох:

— Знать никто не может доподлинно… Если дама замужем, но встречается с другим кавалером, от кого ребенок? Только предположение — не более. Кто отец Павла — ты сама-то знаешь?

Государыня фыркнула:

— Только предположение — не более… — Отсмеявшись, сказала: — Ты такой проказник, однако!

Бецкий отозвался:

— Да и ты, матушка, не меньше. Вроде бы шутя завладела троном!.. Девочка из провинциального немецкого Штеттина… подчинила себе гвардию, министров, русскую державу! И тебя уже в глаза именуют Екатериной Великой, как Петра! Ну не парадокс ли?

— …да еще, возможно, будучи твоей дочерью!

— Всё возможно, всё возможно на этом свете… — Неожиданно он довольно сильно стиснул ее ладонь. — Кем бы ни была ты по крови, я помог твоему приглашению на Русь и затем старался по мере сил, чтобы у тебя было меньше неприятностей при дворе Елизаветы Петровны…

— Знаю, дорогой.

— А затем, когда ты взошла на престол, то уже помогала мне. Так мы дополняли друг друга. И немало сделали хорошего для России. Так ведь?

— Я надеюсь…

— Ну, меня, может, и забудут со временем, но твоя слава как великой императрицы будет вечна. И поэтому я горжусь, что в твоем ореоле славы есть и моя маленькая искорка…

— Уж не скромничай, сделай милость: искорка твоя не одна! — начала перечислять все заслуги Бецкого на стезе воспитания юной поросли, а еще градостроительства, просвещения в целом…

Не дождавшись окончания этого панегирика, он воскликнул:

— Но еще больше не успел! Не сумел наладить порядок в воспитательных всех домах, в Академии художеств и Кадетском корпусе. Всюду козни, интриги, воровство. И преподаватели пьют, и порой вовлекают в это учеников. О разврате я уж не говорю!.. Я считал: если вырвать ребенка из порочной среды семьи, оградить от невежественных родителей и отдать достойным учителям, из него выйдет толк. Но учителей достойных — раз, два и обчелся! И никто не служит ревностно… — Он вздохнул со стоном. — Главное не удалось: я не воспитал новое сословье — то, которое будоражит умы Европы и стремится усовершенствовать мир!

Самодержица тактично покашляла:

— Может, и хорошо, что не удалось?..

Бецкий поразился:

— Ты считаешь?!

— Это сословье во Франции свергло короля и теперь угрожает королям всей Европы. Слава Богу, в России такого нет. Пугачев не в счет: это бунт, а не революция. И Радищев не в счет: одиночка с нелепой книжицей…

Генерал ответил, насупившись:

— Только глупые, бездарные короли дело доводят до революции. С новым сословьем надо договориться и направить его энергию в нужное русло. Вот как в Англии. Конституционная монархия и парламент. Там, где есть действенный парламент, люди не выходят на улицы.

Но Екатерине сделалось смешно:

— Что, в России парламент? Это нонсенс. Будет много хуже — все передерутся.

— Оттого что культуры нет. Я и говорю: надо воспитать. Первое поколение, и второе, и третье… Там, глядишь, к середине будущего века что-то и получится…

— Мы сего, к счастью, не увидим.

— Отчего же «к счастью»?

— Слишком много свобод — тоже плохо. Я согласна: рабство в России надо упразднять. Это дурно, коль одни люди покупают других людей. Но с другой стороны — вековой уклад, ковырнешь — и всё рухнет! Столько помещиков пойдут по миру, а голодные, неприкаянные крестьяне выйдут на большие дороги грабить… Рухнет, рухнет держава! Исторический тупик.

Бецкий повторил:

— Вот и надо воспитывать, просвещать народ. Выводить из дикости. Прививать желание думать и работать самостоятельно. Мне не удалось. Нам не удалось. Не удастся ни Павлу, ни Александру… Но потом, надеюсь…

— А потом хоть потоп! — провела ладонью по его руке. — Я шучу, конечно. Будь что будет. Нешто нам с тобой и поговорить больше не о чем, кроме как о высокой политике?

Он обмяк, снова провалился в подушки и прикрыл глаза. Прошептал:

— Что-то утомился я нынче. Хочется вздремнуть. Ты ведь не уедешь пока?

— Я сижу, сижу.

— Выпейте чайку с Настей и Анютой. Заходи через час, и продолжим разговор.

— Ладно, так и сделаю.

Вышла из дверей спальни и взглянувшим на нее Де Рибас и Протасовой мягко покивала:

— Ничего, уснул. И просил заглянуть попозже. Может, выпьем чаю?

— Да, конечно, я сейчас распоряжусь. — А потом спросила: — Муж велел узнать, пожелает ли ваше величество видеть и его? Если да, то в каком обличье — при параде или в партикулярном?

Улыбнувшись, Екатерина ответила:

— Разумеется, пусть приходит. И по-свойски. По-домашнему, по-семейному, без чинов.

По пути в столовую государыня поделилась мыслями:

— Он, конечно, плох, но, с другой стороны, не настолько, чтобы ожидать худшего исхода нынче ночью.

— Вы считаете? — удивилась Протасова. — А мне кажется, обольщаться на сей предмет вряд ли следует. И конец может наступить в любую минуту.

— Ах, Господь милостив: подождем.

Вышел Де Рибас: полноватый, розовощекий и с мясистыми икрами в белых чулках. Несмотря на то, что прожил в России четверть века, говорил с довольно сильным испанским акцентом («басе белисестбо» — ваше величество) и предпочитал изъясняться со всеми только по-французски. Августейшая гостья не возражала и охотно перешла на язык Вольтера. Перевод их беседы был таков:

— Вице-адмирал!

— Ваше величество! Счастлив видеть вас у меня в дому.

— У тебя, да не у тебя: этот дом перейдет к Bibi только по завещанию.

— Хорошо, согласен: в нашем с генералом дому. Да продлятся дни его, елико возможно!

— Да, мы молимся о его здравии.

Слуги принесли самовар, угощение. Господа расселись за накрытым столом.

Промочив горло, государыня вновь заговорила:

— Что там в Хаджибее, Осип Михайлович? Близится ли к концу наша черноморская одиссея?

Де Рибас ухмыльнулся:

— Все-таки Одесса? Ваше величество приняли такое решение?

— Почему бы нет? Местные греки, я знаю, до сих пор так зовут эту местность, названную турками Хаджибеем.

— По моим сведениям, греческая колония Одессос находилась южнее.

— Это не имеет значения. В переводе с греческого означает «Приморье». Очень хорошо.

— Мы с Платоном Александровичем предлагаем назвать иначе — Константинополь-на-Днестре.

Но царица поморщилась:

— Слишком выспренне. И потом, Константинополь должен быть один — на Босфоре.

— Стало быть, Одесса?

— Стало быть.

Осип Михайлович рассказал о строительстве главных сооружений города, возведении верфи, порта и парных дамб (жете). А закончил так:

— Через месяц, не позже, мы поднимем над новой крепостью императорский штандарт!

— Дай-то Бог, голубчик, — с удовольствием сказала императрица и с не меньшим удовольствием поднесла ко рту чайную ложечку с земляничным вареньем.

Разговор опять перешел на Бецкого.

— Если б не эта глупая история с Глашкой Алымовой, все могло бы сложиться иначе, — заявила Bibi.

— Нет, а я его понимаю, — проворчал вице-адмирал. — Старый холостяк вырастил для себя в Смольном институте жену. Только о ней и думал. Пестовал, заботился. И она, в сущности, относилась к нему с любовью. Несмотря на разницу в возрасте. Да, их счастье было бы краткосрочным, конечно. Но оно бы было, было! Если бы не ты…

— Значит, я, по-твоему, виновата? — возмутилась Анастасия.

— Ну а кто? Поносила Алымову в глазах генерала, а его же — в глазах Алымовой. Перессорила всех и подсунула ее Ржевскому.

— Между прочим, Глашка с ним живет душа в душу. Значит, всё во благо.

— А старик ослеп и свалился после удара. Десять лет прожил в немочи. Это, по-твоему, благо?

Попыхтев, красная, как рак, Соколова-Де Рибас огрызнулась:

— Не тебе судить, дорогой.

— Это почему же?

— Потому что все вы, мужчины, одинаковы. И скажи спасибо, что я закрываю глаза на твои измены супружескому ложу.

Тут пришла очередь покраснеть испанцу. Он пробормотал:

— Я?.. Да как же?..

В разговор вступила императрица и сказала примирительным тоном:

— Будет, будет, не петушитесь. Все мы знаем, Осип Михайлович: у тебя сын на стороне. И фамилию дал ему свою, задом наперед: Осип Сабир.

Помолчав, Де Рибас заметил:

— А «сабир» по-турецки значит «терпеливый».

— Это я — терпеливая, — не замедлила подколоть его супруга.

— Вот и молодец, дорогая, — поддержала Екатерина, — ибо понимаешь: все мы не без греха. А насчет Алымки — что ж теперь судить да рядить? Мы хотели, как лучше. Думали, старик перебесится и остынет. И желали ему только благоденствия.

Вице-адмирал с сожалением крякнул:

— Коли двое любят, третьим вмешиваться не след.

— Даже если она ему во внучки годится? — сузила таза его благоверная.

— Для любви нет возраста, для любви нет правил.

— Даже правил приличия?

— Никаких.

Оба готовы были снова повздорить, но императрица вмешалась и в этот раз:

— Удивляться нечему: наш Иван Иваныч — человек оригинального склада. Жил и поступал, не как прочие. Вот тебя воспитал, Bibi, и озолотил.

— Что же удивляться, коли я дочь его?

— Ты уверена в сем? Он тебе сказал?

Женщина смутилась:

— Нет, не говорил… но и так понятно! Мама была у него во служении — молодая, редкой красоты. Как в такую-то не влюбиться? Ведь ему тогда исполнилось только 38.

— Что с того? Мог влюбиться, а мог не влюбиться. Просто пожалел, видя что она в интересном положении от другого… А когда умерла при твоих родах, пожалел и малютку. Что ему мешало дать тебе фамилию Бецкая? Почему записал тогда Соколовой?

— Он всегда не любил свою фамилию — половину от Трубецкого. Не хотел и мне отдавать такую.

— Ерунда. Князь Иван Трубецкой, то есть его отец, не имел сынов от своей законной супруги, Нарышкиной, и уже под конец жизни предлагал Бецкому сделаться Трубецким законным. Но Иван Иваныч гордо отказался. Дескать, раньше надо было думать, дорогой папа; стольких я обид натерпелся от окружающих, обзывавших меня бастардом, столько должностей и чинов упустил из-за этого! А уже в зрелом возрасте не желаю сам!

Но мадам Де Рибас продолжала упорствовать:

— Разве то, что все свое завещание на меня составил, не свидетельствует о нашем родстве?

— Вероятно, да. Ты ведь самый близкий для него человек теперь. И заботилась о нем все последние годы. Но при чем тут кровное родство?

Помолчали.

— А известно ли, от кого у князя Трубецкого народился Бецкий? — задал вопрос испанец.

— От какой-то шведки. Князь во время русско-шведской войны оказался в плену. И провел в Стокгольме 18 лет! Но условия плена, судя по всему, не были суровыми — ведь туда к нему разрешили приехать его жене с дочкой из России. Вот мадам Нарышкина-Трубецкая, значит, приезжает, а у папочки сынок бегает, Ванечка-меньшой! Хо-хо-хо!

— Кто же эта шведка?

— Бог весть! Кто-то говорил, баронесса Вреде, урожденная Скарре, но доподлинно никому не известно. Князь потом привез мальчика на Русь, записал Бецким. И, по настоянию его императорского величества Петра Первого, отрока отправил учиться в Данию. В местный кадетский корпус. Не окончил, потому что свалился с лошади и сломал ногу. Вот с тех пор и прихрамывал… А закончил обучение в университете Лейпцига… Оказался в Париже, где служил в русской миссии секретарем — при посланнике, князе Долгоруком…

Самодержица, чувствуя, что невольно подобралась к факту знакомства Бецкого с ее матерью, герцогиней Иоанной-Елизаветой Ангальт-Цербской, быстро закруглила рассказ:

— Ладно, так до бесконечности можно вспоминать. Чаю мы попили и потолковали о том о сем — что ж, пора и честь знать. Я зайду к Иван Иванычу — как он там? — да и спать поеду. Завтра трудный день. Ну а вы, коли что, не дай Бог, случится с недужным — сразу сообщайте.

— Непременно, ваше величество, в тот же самый миг.

Умирающий при ее появлении приоткрыл глаза. И проговорил:

— Ты ли это, Катя?

— Я, Иван Иваныч, кто ж еще!

— Уезжаешь, да? Больше не останешься?

— Засиделась больно. Ты не огорчайся: может, загляну завтра.

Воодушевившись, старик взмолился:

— Загляни, Катюша, сделай милость! Я уж постараюсь до завтра не отойти. Столько хотел еще сказать! Приезжай, пожалуйста. Может, напоследок…

— Обещаю: приеду.

— Ручку дозволь облобызать.

Протянула ему ладонь, он приник к ней холодноватыми спекшимися тубами. Прошептал: «Доченька родная…» Или показалось?

Государыня склонилась и поцеловала его в лоб.