— После капитуляции гитлеровской Германии потянулась спокойная армейская жизнь, хотя я чувствовал себя уставшим от войны и у меня пошаливали нервы, — рассказывал Кнут Хаугланд. — И вдруг пришла из Лимы телеграмма-молния от Тура Хейердала, с которым мы подружились в Англии во время войны:
«Собираюсь отправиться на деревянном плоту через Тихий океан, чтобы подтвердить теорию заселения южных морей выходцами из Перу, — телеграфировал Хейердал. — Хочешь участвовать? Гарантирую лишь бесплатный проезд до Перу, а также хорошее применение твоим техническим знаниям во время плавания. Отвечай немедленно».
«Вот отличная разрядка для нервов», — подумал я. Пошел к начальству и попросил отпуск для отдыха и лечения нервов на два месяца. А на следующий день телеграфировал: «Согласен. Точка. Хаугланд…» Дальнейшее известно. Правда, отпуск пришлось продлить — сто один день были мы на «Кон-Тики», — но нервы мои успокоились… Пришли в норму… Знаете, великая вещь переменить на время занятия…
Я помнил о признании Нансена, что за пятнадцать месяцев, проведенных во льдах, после того как оставил «Фрам» и сам-друг отправился пешком к Северному полюсу, он прибавил в весе десять килограммов. Поэтому я легко поверил Хаугланду, что сто один день и сто одна ночь пребывания на плоту «Кон-Тики», отданном в безбрежную власть Тихого океана, могут укрепить самую расшатанную нервную систему.
Тур Хейердал обижается на то, что люди, говоря об исключительной дерзости предпринятого им похода, часто не считают нужным даже упомянуть, что не жажда приключений вдохновляла его, а идея, неукротимое стремление ученого доказать в эксперименте правоту своей гипотезы.
И то, что экспериментом проверялась история, казалось мне неожиданной, новаторской постановкой вопроса до тех пор, пока я не узнал здесь о походе молодых норвежцев в конце прошлого века на утлом суденышке викингов в Америку.
Теперь-то я знаю, что могло подсказать Хейердалу такой эксперимент.
— Решающую роль в подобных предприятиях играет руководитель, который даже при плохой команде может сделать много, — говорит Хаугланд. — Хейердал прекрасный организатор… Амундсен считал, что для успеха в такого рода экспедициях должна быть всегда дистанция между командиром и подчиненными. И на «Фраме», и на «Мод» все с ним были на «вы». У нас же ничего подобного. Все на «ты». Но, знаете ли, законы Хейердала на плоту тоже были суровые, — улыбнулся Хаугланд, — он не обо всем написал. Так вот, важнейшим законом было запрещение кого-нибудь бранить за проступок или оплошность, которые совершены вчера, и даже вспоминать о них. Если кто-нибудь, нарушая этот закон, вспоминал о старом, ему дружно затыкали рот… Мы все не только не рассорились на плоту — ведь за сто один день на такой малой площадке можно и возненавидеть друг друга, — а, наоборот, стали еще большими друзьями, чем были до тех пор, пока взошли на плот… А когда мы сейчас собираемся вместе, то говорим не о «Кон-Тики», а о том, как пошла у каждого жизнь после нашего путешествия. Правда, нам редко удается собраться вместе… Хейердал живет сейчас в Италии. Вы спрашиваете почему? — В улыбке Хаугланда я улавливаю хитринку. — Тур так много работал в южных морях, что в Норвегии ему, вероятно, холодно… К тому же надо скорее писать новую книгу, чтобы заработать деньги на экспедицию. А здесь мешает популярность, многолюдье. Ведь он и первую свою книгу написал, чтобы рассчитаться с долгами за прошлую экспедицию — несколько тысяч крон долга, — и получить деньги на следующую. А она стоила так много, что мы залезли по уши в долги… И за строительство музея, и за перевоз экспонатов… Ведь на это не получено ни от кого дотации. Частный музей!.. Приходите еще, я вам покажу приходо-расходную смету. На плоту, когда неизвестно было даже, доплывем или нет, мы решили в случае удачи создать этот музей, весь чистый доход от которого пойдет в пользу студентов, на их экспериментальные работы. Если так будет продолжаться, то, расплатившись с долгами, годика через два мы уже сможем субсидировать студентов. Все, чем Хейердал владел, и гонорары за книгу — все вложил в «Аку-Аку». Случись авария, он был бы разорен, стал бы банкротом… Это в его характере — сразу ставить всю ставку!.. — с одобрением говорит Хаугланд о своем друге.
— А где сейчас Эрик Хессельберг?
Я хотел проехать к нему в Боре, в «Сульбекен», но узнал, что и его нет в Норвегии…
— Да, Эрик покинул цивилизацию, — смеется Хаугланд. — Вам известно, что он не только штурман, но еще и довольно талантливый художник. Он купил яхту, назвал ее «Тики» и вместе со своей женой Лисе, дочкой Анне-Карин и домочадцами живет на ней, курсируя вдоль берегов Средиземного моря. Изредка пристает и к вилле Хейердала. А главное, пишет, пишет картины. В прошлом году он их выставил в Париже, и выставка эта имела успех… Теперь он работает в керамической мастерской у самого Пикассо, но скоро он вернется домой. Что касается остальных — Герман Ватцингер, заместитель командира на «Кон-Тики», сейчас в Перу. Он инженер, специалист по холодильникам, работает там по специальности, а заодно является и норвежским генеральным консулом… Телеграфист Торстейн Робю после экспедиции учился в Швейцарии, стал инженером-радиоэнергетиком. Он то проектирует электростанции в Норвегии, то вдруг сорвется и едет в Африку читать лекции. До сих пор не женат. Нет гнезда, перелетная птица… Никто не знает, где у зайца нора. А что касается Бенгта Даниельсона, то он сейчас на Таити. В отличие от Торстейна, женат. За несколько дней до отплытия «Кон-Тики» Бенгт пришел на плот с молоденькой девушкой, служащей французского посольства в Перу. Француженка сказала, что хочет отправиться в экспедицию вместе с нами, вернее с Бенгтом. Они до этого виделись всего три раза. Как говорится, любовь с первого взгляда. Экипаж был укомплектован, пассажиров, кроме попугая Юхансена, не полагалось. «Одна бы ничего, — отшутился Тур, — а если вдруг у каждого объявится подруга, шестерым места не хватит!» Через год после того, как Даниельсон вернулся из плавания, девушка эта стала его женой. Бенгт недавно получил в Упсале докторскую степень по этнографии… Ему, как говорится, и карты в руки. Он целый год прожил на острове Раройя, куда течение выбросило наш плот. Написал интереснейшую книгу об острове, его жителях. Интереснейшую! — повторил Кнут Хаугланд. И я пожалел, что книга эта еще не переведена на русский…
— А Даниельсон рассказывает в своей книге, как вы были главным врачом-хирургом на этом острове.
Мой собеседник бросает беглый взгляд на циферблат… Скоро четыре. Надо торопиться и, препоручив меня девушке, которая вела экскурсию по музею, Кнут Хаугланд отправляется на первое свидание с дочерью.
На прощание я дарю ему ленинградское издание «Кон-Тики», которого в книжном собрании музея еще нет.
Дня через три мы снова встретились с Кнутом Хаугландом, у крепости Акерсхюс, под стенами которой на площади разместились дощатые выставочные павильоны…
Рядом с норвежскими флагами у ворот развевались «серпастые и молоткастые» знамена Советского Союза. Открывалась наша промышленная выставка…
Вчера еще товарищи из Внешторга были в сильном волнении. Где-то по дороге, неведомо на какой станции или пристани, застряла, запропастилась модель спутника, стенд для которого был готов в главном павильоне у входа. Даже успехи изящного выводка модельерш не смогли бы, конечно, возместить отсутствие на выставке спутника!
Весь день по телеграфу и телефонам шли розыски потерявшегося экспоната. Наконец он был найден, доставлен и перед самым открытием водворен на место.
От ворот к месту президиума, к раковине для оркестра, скамьи перед которой уже до отказа заполнены публикой, быстро раскатывают красную ковровую дорожку. По ней должен пройти король…
В толпе я увидел Хаугланда. Поздороваться было куда легче, чем пробраться к нему.
— Как здоровье жены? Как назвали малышку?
Старшего сына Кнут назвал Турфин, именем, соединявшим в себе имена двух его лучших друзей — Хейердала и доктора-восприемника, у новорожденной же, пусть судьба пошлет ей счастье, в тот день имени еще не было.
Через некоторое время, когда я рассказал Туру Хейердалу о своей встрече с Хаугландом и о том, что тот мне говорил о нем, Тур воскликнул:
— Ну, так я ему отомщу! Расскажу то, чего он сам никогда о себе не скажет. Ведь он вам не сказал, что получил самые высшие, выше которых нет, воинские награды — английскую и норвежскую?
— Нет, не сказал.
— А о том, что все суммы, которые ему причитались за разрешение фильма о нем и за консультацию сценария (а это немало!), он передал вдовам своих товарищей-парашютистов! Не хочу, мол, ничего зарабатывать на своем участии в войне. Об этом тоже умолчал?
— Умолчал.
— И, конечно, не говорил и о том, что был моим командиром в группе радистов, которых он готовил, чтобы сбросить на парашютах в Норвегии?
— И об этом не обмолвился.
— Я так и знал! Хаугланд верен себе.
— Наверное, Хаугланд вам не сказал и о том, как он стал директором музея «Кон-Тики»? — спросил меня Бенгт Даниельсон, рыжебородый, высокий и совсем лысый швед, «настолько смелый, что отважился пуститься в путешествие на «Кон-Тики» один среди пяти норвежцев», — как рекомендовал его в своей книге Тур Хейердал.
Мы встретились с ним, когда после кратковременного пребывания на родине, в Швеции, он на самолете возвращался через Советский Союз и Индию на Таити и по пути остановился на несколько дней в Москве.
— А это было так, — рассказывал он. — Когда бальзовые бревна, из которых был сложен плот, были доставлены в Осло, контиковцы предложили Государственному Морскому музею взять их. «Подумаем», — отвечали те и думали целый год. Хаугланд разозлился и сам организовал музей. Оказался отличным дельцом. И лишь когда в музей густо пошел народ, тугодумы из Морского музея сказали, что они согласны взять бревна… Но было уже поздно. Сейчас в музей приходит больше четверти миллиона посетителей ежегодно. Больше, чем в любой музей Норвегии… Но и Хейердал тоже остался верен себе, — улыбнувшись, продолжал свой рассказ Даниельсон, — он тоже не обо всем написал в своей книге.
Когда Даниельсон примкнул к экспедиции Хейердала, он был стипендиатом Калифорнийского университета и должен был к началу занятий, к 1 октября, прибыть в Сан-Франциско, иначе лишился бы с таким трудом полученной стипендии. И он очень боялся опоздать.
— «Успеем ли мы к этому сроку вернуться?» — спросил я у Тура, — рассказывал он мне. — Тур вытащил из кармана свою записную книжечку. В ней записаны были скорости течений, сила попутных и встречных ветров, расстояния между материком и каждым из островов. И все было так рассчитано и предусмотрено, что, немного поразмыслив над своими записями, Хейердал решительно сказал: «Не бойся! К двадцать пятому сентября ты сможешь быть на месте». И что же, я прибыл в Сан-Франциско двадцать девятого, а если бы мы на обратном пути не останавливались в Вашингтоне, то без особой спешки мог вернуться в университет и двадцать пятого…
Когда я спросил, почему Тур не написал об этом в своей книге — забыл, что ли, — он ответил:
— Во-первых, никто бы не поверил. Во-вторых, это было бы похоже на хвастовство! — И, бросив ласковый взгляд на жену, Даниельсон продолжал — Мы с ней обменялись несколькими письмами, и сразу же, как только кончился учебный год, я отправился из Сан-Франциско уже не на плоту, а на комфортабельном пассажирском лайнере к ней, в Перу.
— Я его сразу даже не узнала, когда пассажиры стали спускаться по трапу, — говорит мне, улыбаясь, спутница Бенгта.
— Да, да! — подтверждает он. — Она бросилась навстречу второму механику, единственному бородатому пассажиру. Я забыл написать ей, что на острове Раройя сбрил бороду… Ну, а потом уже, после женитьбы, снова отпустил…
— Не стоит бритой бородой Даниельсона кончать главу о славных контиковцах, тем более что она у него уже давно снова отросла, — говорит мне редактор.
Правильно, закончу ее иначе.
В последний свой приезд в Москву Тур Хейердал побывал у меня в гостях. Мы вспомнили и об Отечественной войне, и о героях Финмарка, о том, как наша армия освобождала север Норвегии, и в заключение Тур Хейердал провозгласил тост:
— За то, чтобы никогда больше не было войны! А если уже никак не удастся избежать ее, за то, чтобы Норвегия и Советский Союз по-прежнему сражались бок о бок по одну сторону фронта!