Уздечек звон и стук копыт,

Вьюки, верблюды, гурт овечий,

А зной силен, в глазах рябит.

Что за народ идет навстречу?

Ишачий хрип, верблюжий храп,

Чарыков скрип, как писк мышиный,

Остановились — вьюк ослаб,

Там, у ручья, звенят кувшины.

В шатрах там стряпают обед,

Дорога, тропы — всё в их власти.

Чего-чего тут только нет?

Все краски, вымыслы, все страсти.

И одиночками бредут,

И просто толпами по тропам —

То с гор кочевники идут,

Как будто смытые потопом.

Как будто бедная страна,

Собрав все кошмы, все кастрюли,

Все песни, пляски — всё сполна,

Идет куда-то в смутном гуле.

Поев, поспав перед огнем,

Встают и вьючат все по знаку,

Так день за днем, так день за днем

Идут на юг— за Лое-Дакку.

А их по-разному зовут,

И в этом шуме, в этой тряске

Чего-чего не видишь тут!

Как будто бродишь ты по сказке.

Дорога ярмарки пестрей:

Вот семилетняя красотка

Ведет огромных двух зверей,

За нею шествующих кротко.

Глаза с лиловой синевой,

Идут верблюды шагом ловким,

Тряся мохнатой головой

Над этой крошечной головкой.

С перегруженных ишаков,

Выглядывая, как из клети,

Среди тазов, ковров, мешков

Смеются маленькие дети.

Старуха едет на быке,

Грозней быка, а у дороги,

Ладонь под щеку, в холодке,

Спят старики, поджавши ноги.

Меж кур, привязанных к доске,

Петух на ишаке гарцует,

И пес на том же ишаке

Хранит и в ус себе не дует, —

Усталый, спит, через седло

Худое перекинув тело.

Прошла верблюдица и зло

На пса-лентяя поглядела.

С того же спрыгнув ишака,

В жилетке рыжая мартышка,

Цепочку свесив с кушака,

Жует лепешку, как коврижку.

Блюда, и шкуры, и ковры.

Висят, как в лавке, на верблюдах, —

Так целый день течет с горы

Пред нами кочевое чудо.

И не смущаясь, не таясь,

Как на гулянье, шагом властным

Проходят женщины, смеясь,

В плащах, в шальварах ярко-красных.

Полна дорога новостей,

Полна врагов, полна влюбленных,

Ряды браслетов до локтей

Звенят лукавым, диким звоном.

Шатры стоят. Костры горят.

Легли верблюды. Сумрак бродит.

В каком столетье это, брат,

Такое дело происходит?

При свете гаснущей зари

Присядь к костру. Они не дети.

У всех оружье — посмотри —

Вполне двадцатого столетья:

Афганистан угрюм и нищ.

Его убогие селенья —

Скопленья глиняных жилищ,

Где нет веселья даже тени.

Чем в скучных селах этих жить

И безнадежно и сурово,

Так лучше уже так бродить,

Чтоб в новом месте вечер новый,

Чтоб жить в дороге, налегке,

Блуждать, где ноги захотели,

Чтоб хоть старухой на быке

Вдруг сказка въехала в веселье!

Чтоб скрасить мрак и нищету,

Усталость, темную обиду,

Тяжелой жизни маяту,

Где все так ярко только с виду.

И может красками пленять

В пути с кочевниками встреча,

Но если сердцем их понять,

Их будет жаль по-человечьи.